Первый будильник Вера выключила, не просыпаясь. Смартфон замолчал, комната погрузилась в неподвижность, и несколько минут ей казалось, что все в порядке. Потом где-то на границе сна появилось неприятное ощущение, что она забыла сделать что-то важное. Оно росло медленно, не складываясь в мысль, пока аппарат не завибрировал на тумбочке из-за второго будильника.

Вера открыла глаза и увидела светлый потолок, который показался ей слишком высоким. Девушка некоторое время смотрела вверх, не понимая, где находится, потом перевела глаза и увидела край плотной шторы, серое кресло с одеждой, приготовленной с вечера, открытую крышку саквояжа на багажной скамье и все вспомнила: Красноярск, дом Аграфены, скоро должен приехать Лопатин.

На экране телефона было шесть десять. По московскому времени — два часа ночи.

Вера перевернулась на живот и обняла подушку, закрыв глаза. Тело не считало четыре часа разницы во времени условностью и не собиралось признавать, что ночь закончилась только потому, что так решили цифры на смартфоне. Голова казалась тяжелой, во рту пересохло, мышцы отзывались вчерашней дорогой и несколькими часами напряжения, которое окончательно почувствовалось только после сна.

Но лежать дальше ей было нельзя. О времени появления Артема ни он, ни адвокат сообщить не потрудились.

Вера снова открыла глаза, села на кровати и некоторое время оставалась так, пока комната не перестала медленно двигаться вокруг нее. Волосы, вымытые перед сном, высохли сами и теперь длинными черными прядями лежали по плечам и спине. С правой стороны лица они заметно примялись. На кресле напротив висела одежда, которую она вчера специально приготовила для первого утра в доме Аграфены.

Вера посмотрела на нее и решила, что до одежды еще нужно дожить. Сначала кофе.

Она сунула ноги в тапочки, взяла телефон и вышла в коридор в том, в чем спала: мягких темных брюках и тонкой футболке.

По дороге вниз девушка ни разу не остановилась. За ночь дом не стал знакомым, но основные расстояния уже запомнились. Лестница, холл, проход за ней, кухня.

Кухня осталась в том же состоянии, в котором она оставила ее вечером. Возле мойки высох сотейник. Стакан стоял рядом. Два холодильника темнели отключенными металлическими плоскостями. Каменный остров выглядел пустым и слишком большим для одного человека.

Вера включила свет над рабочей поверхностью и занялась кофеваркой.

Зерна с сухим шорохом пересыпались в контейнер. Машина некоторое время молчала, потом внутри заработала мельница. В утренней тишине звук показался Вере слишком громким. Она стояла рядом, опираясь ладонью о столешницу, и смотрела в окно. Сосны за стеклом были мокрыми и почти черными. Между стволами лежал бледный свет. Ни движения, ни человека на дорожке.

Когда кофеварка закончила работу, девушка взяла чашку и села за каменный остров.

Первый глоток оказался слишком горячим. Она поставила кофе перед собой и оживила экран смартфона со вчерашними записями: фамилии, должности, родственные связи, несколько вопросов, на которые пока не было ответов. Вера пролистала их до Артема Лопатина и остановилась. Вчера ей было важно узнать, кто придет. Сегодня нужно стало другое: что делать, когда он придет.

Она открыла новую строку записей. Посмотрела на мигающий курсор и набрала: «С Артемом». Ниже появилось первое «не». Вера помедлила и решительно удалила весь текст.

Тут кофе начал действовать, и к ней вернулись те вопросы, которые прошедшей ночью получилось временно отложить.

Вчера Вера почти не думала о том, как именно собирается вести себя дальше. Не было времени. Аэропорт сменился дорогой, дорога — офисом нотариуса, затем этим домом, Мельниковым и поиском информации. Она реагировала на происходящее по мере того, как оно возникало.

До сих пор этого хватало. У Гольца были документы и заранее сложившаяся картина происходящего. Мельников сидел рядом. В доме никого не оказалось. В интернете можно было закрыть вкладку, если найденное становилось слишком неприятным.

Дальше так не получится.

Вера отпила кофе и попыталась представить Лопатина у входной двери этого дома.

Фотография после пожара пришла в голову первой. На ней был конкретный человек с копотью на лице, потными волосами и привычкой слушать того, кто находился за пределами кадра. В воображении он не хотел превращаться в удобного собеседника. Можно было придумать, что он скажет, но тогда пришлось бы заранее придумать и самого Артема, а вчерашний поиск уже показал, насколько плохо фамилии и несколько фактов заменяют живого человека.

Вера погасила экран и отложила телефон подальше от чашки.

Поздороваться она сможет без подготовки. Все остальное зависело от первой минуты. От того, с чем Лопатин войдет в дом, как посмотрит, что скажет и станет ли вообще говорить.

Заранее подготовленные реплики здесь не помогут.

На актерских курсах Вера однажды получила сцену, которую долго не могла сыграть. Текст был простой, партнер — знакомый, ничего сложного в самой ситуации не было. Она должна была по роли скрывать страх и все занятие старалась: держала спину прямо, следила за голосом, медленно поворачивала голову и делала паузы там, где, как ей казалось, уверенный человек должен был молчать.

Преподаватель смотрел некоторое время, потом остановил прогон и спросил:

— Чего вы хотите от партнера в этой сцене?

Свой ответ она давно забыла. Вопрос остался.

Девушка подняла чашку, но пить не стала, задумавшись: чего она хочет?

Ответ, возникший первым: не быть раскрытой.

И тут же: имущество старой ведьмы. Дом. Участок. Земля. Деньги. Вещи. Не чудесное богатство, обещанное Мельниковым. Конкретные активы, у которых есть стоимость и содержание.

Вера умела считать. По специальности она не работала ни дня, но красный диплом от этого не исчез. Цифры всегда становились понятными, когда переставали быть лишь мечтой.

Вчера наследство оставалось где-то вдали, за нотариусом, адвокатом, покойной старухой. Утром оно впервые встало перед Верой без всего остального. Если она доведет дело до конца, этот дом можно будет продать. Землю — тоже. Деньги станут ее деньгами.

Да, статуэтку заберет Мельников. Но остальное останется у Ольги Буровой.

Вера провела пальцем по гладкому краю чашки.

Мысль была не новой. Ради этого она и села в самолет. Но до сих пор в ней оставалась оговорка, которую Вера не замечала, пока не перестала ее делать.

Если все получится, и она вообще продержится достаточно долго.

Теперь ей захотелось не просто продержаться, а забрать. Дом, в котором она не собиралась жить. Деньги, которых еще не видела. Право самой решить, что делать со всем, что оставила Аграфена.

После этого Артем Лопатин перестал быть только угрозой разоблачения. Вчера вечером, читая о нем, Вера старалась понять, кто должен прийти в дом. Сейчас этого оказалось мало. Лопатин был первым человеком, на котором придется проверить не легенду, подготовленную Мельниковым, а собственное поведение. Документы здесь не помогут. Мельников рядом сидеть не будет. Если Вера начнет суетиться, оправдываться или слишком старательно демонстрировать, что ее совершенно не волнует человек, обязанный ей подчиняться, исправлять впечатление придется уже после того, как оно появится.

Она снова открыла фотографию Артема после пожара. На маленьком экране лицо выглядело более темным. Вера увеличила снимок, потом уменьшила обратно. Рассматривать дальше не имело смысла. Вчера она поняла про него все, что можно было понять без личного знакомства.

Мужчина на фотографии не выглядел ни робким, ни удобным. Это, пожалуй, было единственным, чему Вера верила без оговорок.

Она заблокировала телефон.

Перед таким человеком особенно легко ошибиться в одну из двух сторон. Начать давить, чтобы установить нужное расстояние. Или, наоборот, стараться показать, что никакой опасности для него нет.

Оба варианта требовали от Веры слишком многого. В первом пришлось бы изображать силу, которой у нее нет. Во втором — объяснять собственные намерения человеку, который о них не спрашивал.

Вера медленно отпила кофе.

Она не знала, как Артем относится к договору. Знала только то, что договор существует и что Мельников вчера напомнил о нем взрослому мужчине, который из-за этого должен был оставить свою обычную жизнь и явиться к наследнице ведьм Буровых. Одного этого хватало, чтобы не ждать благодарности. Но и враждебность была пока только предположением.

Вера слишком долго зарабатывала на чужих предположениях, чтобы теперь добровольно попасться в собственные.

Артем придет — тогда и станет видно.

До его появления следовало решить другое: каким должно быть первое впечатление от Ольги, чтобы человек не захотел проверять второе.

Вопрос был неприятно практичным.

Вера поставила чашку и посмотрела на серый участок за окном. Между стволами ничего не двигалось. Мокрая дорожка исчезала за соснами, потом снова появлялась ближе к гаражу.

Вчера она искала камеры, потому что не хотела узнавать о чужом появлении, когда человек окажется уже возле крыльца.

С людьми проблема была похожей. Опаснее всего становился момент, который замечаешь слишком поздно. Вопрос, за которым стоит не любопытство. Или пауза, в которой собеседник уже что-то решил. Или изменившееся после самой обычной фразы лицо.

В кабинете Аделаиды Вера научилась следить именно за такими мелочами. Клиентка могла час говорить о порче и ни разу не произнести действительно важного до тех пор, пока Вера случайно не называла знакомый город, возраст или обстоятельство. Иногда хватало одного слова. Человек замирал на долю секунды и дальше уже можно было не гадать, куда смотреть.

С красноярскими колдунами должно быть сложнее. И одновременно проще. Они сами знали, что значит фамилия Буровых.

Мельников сказал играть на чужой трусости. Раньше эти формулировки раздражали. Но этим утром Вера увидела в них не совет запугивать, а разрешение ничего не выдумывать.

Человек всегда приносит с собой собственный страх. Достаточно его не отобрать.

Она вспомнила Гольца. Не отдельные вопросы, их смысл уже был понятен. Моменты между ними. Как нотариус смотрел на нее. Как осторожно возвращался к тому, что хотел узнать. Как гораздо легче принимал молчание, чем это сделал бы обычный человек при оформлении обычного наследства.

Тогда она считала каждую свою паузу возможной ошибкой. Возможно, зря. Для Гольца молчание Ольги Буровой уже что-то означало до того, как Вера успевала вложить в него смысл.

С Лопатиным могло быть так же. Если он спросит что-то обычное и после ответа изменится в лице, надо будет запомнить не лицо, а ответ. Если начнет объяснять то, о чем его не спрашивали, не перебивать. Если услышит угрозу там, где ее не было, прежде чем исправлять впечатление, стоит понять, почему именно он решил, что в опасности.

Вера сделала очередной глоток кофе.

Это было уже ближе к работе колдуньей. Но одной привычной работы не хватало. Аделаида могла меняться вместе с клиентом. В этом и состояло ее преимущество. Одна женщина видела строгую колдунью, другая — понимающую, третья — почти равнодушную. Они редко встречались между собой и не сравнивали впечатления.

В Красноярске будут сравнивать. Лопатин поговорит с кем-то еще. Гольц — тоже. Гордеевым вообще, вероятно, не придется спрашивать напрямую: им сообщат.

Наследница не могла каждый раз становиться удобной версией для конкретного собеседника. У нее должно было быть что-то постоянное. Не характер настоящей Ольги. Его Вера не знала и узнать не могла. Нужна позиция, из которой она будет разговаривать.

Вера посмотрела на пустую чашку и поняла, что выпила кофе, почти не заметив.

Она поднялась, поставила чашку под кофеварку и нажала кнопку еще раз. Машина начала готовить вторую порцию. В темном стекле верхних шкафов отражалась кухня. Длинный остров. Свет рабочей зоны. Светлое пятно футболки. Лицо без косметики. Черные волосы, примятые после сна.

Вера задержала взгляд на собственном отражении.

На курсах предлагали искать для роли внешнюю или внутреннюю опору в уже знакомом образе. Не копировать актера. Не перенимать голос и мимику. Взять одну понятную вещь, которую тело сумеет удерживать без постоянных объяснений.

Тогда Вера относилась к этому скептически. Но сейчас полноценная роль ей и не требовалась. Нужна была только настройка. Что-то достаточно простое, чтобы вспомнить перед сложным разговором и не заниматься собой каждую секунду.

Первой возникла Снежная королева.

Но этот образ прожил недолго. Холодность удобна, пока человек сидит на троне среди льда и не нуждается в окружающих для решения обычных бытовых вопросов. Вера представила, как тем же тоном спрашивает у Лопатина, где ближайший нормальный магазин, и отказалась от идеи.

Кроме того, абсолютный холод тоже привлекает внимание. Людям хочется проверить, действительно ли человек ничего не чувствует.

Злая королева мачеха подходила еще меньше.

Она вспомнила гладкое неподвижное лицо, холодную красоту и то выражение, с которым в подобных историях обычно рассматривают яблоко, кубок или человека, еще не знающего, что его уже решили убрать.

Нет.

Так можно было существовать несколько минут в кадре. Возможно, час на сцене. В обычной жизни человек с постоянным выражением готовности кого-нибудь отравить быстро начинал привлекать больше внимания, чем требовалось Вере.

Вера отвернулась от своего отражения и вернулась к острову с новой чашкой.

Следующей вспомнилась Серсея.

Образ возник легче, чем предыдущие. Вера хорошо помнила женщину, рядом с которой люди заранее думали, прежде чем открыть рот. Это было полезно. Почти то, что требовалось.

Почти.

В Серсее слишком многое начиналось с ожидания удара. Разговор еще не успевал стать опасным, а она уже знала, с какой стороны придет предательство. Любая чужая просьба могла оказаться ходом, любое несогласие — началом войны. Серсея слишком многое защищала и еще больше ненавидела.

Вера так жить не собиралась. Она не хотела управлять Красноярском, отнимать у Гордеевых влияние и выяснять, кто первым должен склонить голову. Ей требовалось пройти через город, оформить наследство и оставить после себя как можно меньше причин для продолжения знакомства.

Серсея внимательно смотрела на всех. Вера хотела иметь возможность не смотреть вообще.

Она отпила кофе.

Следующей пришла Дейенерис, но образ оказался сложным.

Наследница, которая возвращается за утраченным правом, подходила слишком хорошо, чтобы отбросить этот образ, не обдумав. В этом было то самое движение, которого Вере недоставало: не просьба дать чужое, а уверенность, что чужие люди слишком долго распоряжались тем, что принадлежит тебе.

Но дальше вокруг Дейенерис начинали собираться люди. Их нужно было убеждать. Вести. Освобождать, даже если они сами еще не успели понять, что нуждаются в освобождении.

Вера представила Красноярск, ожидающий от нее новой жизни. Она не собиралась ничего менять и никого освобождать. Если город сумеет прожить без нее и после окончания наследственного дела, это будет лучшим вариантом для обеих сторон.

Образ Малефисенты задержался дольше остальных.

Здесь не требовалось никаких армий. Сила существовала сама по себе и не нуждалась в длинных речах. Можно быть спокойной, даже вежливой, не превращая вежливость в приглашение приблизиться.

Вера уже почти остановилась на этом, когда поняла, что именно ее смущает. Весь образ продолжался из прошлого и имел надлом. Предательство. Потеря. Жизнь после того, как с человеком сделали то, что его сломало и чего он не простил.

Ольге Буровой такое прошлое повредило бы. Она приехала в город, который знал ее фамилию и ждал от нее чего-то своего, но точно не надлома. Чем меньше выдуманной биографии Вера добавит к этому ожиданию, тем безопаснее.