Вера переоделась в мягкие темные брюки и тонкую футболку. Водолазку и брюки, в которых она приехала, сложила на краю багажной скамьи рядом с открытым саквояжем. Кресло уже занимала одежда, приготовленная на утро, и смешивать чистые вещи с теми, в которых она провела дорогу, посетила нотариуса и несколько часов ходила по чужому дому, не хотелось. Ее обычная домашняя одежда дала телу девушки физическое облегчение.

Смартфон она положила в карман. Мельников мог позвонить в любой момент, а ходить по незнакомому дому без единственного собственного средства связи и фонаря было бы глупо.

Вера вышла в коридор и направилась к лестнице.

Свет включался перед ней отдельными участками и через некоторое время задержки медленно гас. За спиной постепенно темнели двери гостевых комнат, поворот к спальне Аграфены и бронзовая птица на узкой консоли. Дом снова сокращался до того пространства, в котором находилась девушка: несколько метров пола, стеклянное ограждение, темные ступени и отражения светильников в больших окнах. Было слышно, как через равные промежутки времени напольные часы делали мягкий двойной щелчок.

Вера спустилась в холл первого этажа дома. В окнах отражалась лестница, поэтому участок за ними казался темнее, чем было на самом деле. Снаружи мокрый снег почти закончился. Осталась мелкая вода, стекающая по стеклу, и которую внутренний свет дома превращал в редкие серебряные линии.

Кухню Вера запомнила, когда искала путь в цоколь: светлый проем за лестницей, металлические поверхности, край большого острова. Тогда она прошла мимо, занятая камерами. Теперь свернула туда.

Помещение оказалось больше, чем виделось из коридора. Кухня занимала отдельную широкую зону и продолжалась буфетной, скрытой за простенком.

Матовые фасады из темного дымчатого дуба чередовались со шкафами теплого серо-коричневого оттенка. Большой остров из темно-серого камня с белыми прожилками стоял посередине, оставляя вокруг достаточно места, чтобы несколько человек могли готовить, ни разу не столкнувшись плечами.

В столешницу острова была встроена черная стеклянная панель Wolf. На противоположной стене находились духовые шкафы той же марки, автоматическая кофеварка и большая мойка с высоким смесителем. Два высоких холодильника Sub-Zero из матовой темной стали занимали почти всю стену возле входа в буфетную. Рядом располагалась посудомоечная машина, спрятанная за мебельным фасадом.

Вера знала эти названия. Некоторые клиентки Аделаиды успевали между жалобами на неверных мужей сообщить стоимость кухни, гардеробной и ручек на шкафах. Богатые люди часто особенно подробно рассказывают о цене вещей, когда хотят доказать, что деньги для них ничего не значат.

Здесь цену не подчеркивали. Техника просто была дорогой, удобной и рассчитанной на долгую работу у взыскательной хозяйки.

Старинные вещи оставались в меньшинстве. Небольшие часы в серебряном корпусе стояли на дальней полке. Над низким буфетом висела старая картина с натюрмортом: фрукты и темный кувшин. На столешнице лежало большое овальное серебряное блюдо, пустое и недавно отполированное.

Вера включила верхний свет. Одновременно загорелась подсветка под шкафами. Камень острова стал почти черным, сталь холодильников отразила кухню размытыми пятнами. Никаких оставленных чашек, крошек, упаковок или случайно забытого полотенца. Кухню не заперли после смерти хозяйки. Ее вымыли, освободили и подготовили к долгому отсутствию людей.

Вера подошла к первому холодильнику и потянула тяжелую ручку. Внутренний свет не загорелся. Полки оказались пустыми и сухими. Стеклянные ящики вымыты, дверные карманы сняты и поставлены внутрь. Не пахло ни продуктами, ни моющим средством, ни привычным холодом. Температура почти не отличалась от комнатной. На панели управления не светился ни один знак. Морозильные отделения тоже были чистыми, без инея и следов воды. Дверцы оставили немного приоткрытыми с помощью небольших ограничителей, чтобы внутри не появилась сырость.

Второй холодильник оказался таким же.

Вера немного разочаровано закрыла тяжелую дверь. Включать два огромных агрегата ради пустых полок не имело смысла.

Автоматическая кофеварка находилась на удобной высоте. Рядом стоял закрытый шкаф. Внутри обнаружились чашки, небольшие стаканы, сахар в запечатанной упаковке и несколько пакетов сухих сливок. На нижней полке лежали две пачки зернового кофе.

Вера достала одну. Упаковка не была вскрыта. Срок годности позволял пользоваться кофе еще несколько месяцев. Вторая пачка оказалась такой же свежей.

Она проверила емкость кофеварки. Пустая, чистая. Контейнер для зерен тоже вымыли и оставили открытым.

Первое открытие за весь вечер, которое не требовало оценки риска, сомнений и дополнительных сведений.

Утром будет нормальный кофе.

Мысль порадовала сильнее, чем можно было ожидать после нотариуса, нового дома и нескольких часов поиска чужих биографий. Все остальное существовало пока в сложных формулировках. Кофе был кофе. Его можно было засыпать в машину, нажать кнопку и получить понятный результат.

Вера поставила пачку на место. Сейчас готовить кофе она не стала. По московскому времени вечер только начинался, организм не собирался спать и без бодрящего напитка. Если добавить еще чашку, к утру Красноярска она будет бодрой, раздраженной и неспособной быстро соображать в разговоре с Мельниковым или Лопатиным.

Девушка закрыла кофейный шкаф и перешла в буфетную.

За дверью оказалось узкое помещение со стеллажами и дополнительной рабочей поверхностью. На полках стояли банки и упаковки, расставленные по видам. Запасов было немного, но их явно оставили намеренно: то, что не портилось без холодильника и могло пригодиться в пустом доме.

Мясные консервы. Грибы. Белая фасоль. Молодая кукуруза. Растительное масло. Соль. Несколько банок со специями.

Вера взяла первую банку и проверила срок годности. Потом осмотрела крышку, шов и дно. Металл был ровным, без ржавчины и вмятин, крышка не вздулась. Она проверила вторую. Затем грибы, фасоль и кукурузу.

Клиенты Аделаиды иногда приносили ей домашние настойки, пироги, банки варенья и однажды копченую рыбу, которую пришлось выбросить вместе с пакетом. Вера давно усвоила, что слова «совершенно свежее» чаще всего произносит человек, сам не уверенный в результате. Здесь никто ничего не обещал, поэтому проверять приходилось самостоятельно.

Банки были фабричными, нераспечатанными и достаточно свежими. Масло стояло в темной бутылке, срок годности тоже не вышел. Соль оставалась сухой. Специи пахли нормально даже через закрытые крышки.

Вера выбрала самые маленькие упаковки. Оставлять открытые банки без работающего холодильника не хотелось, включать один из двух огромных устройств ради половины порции фасоли — тем более.

Она отнесла продукты на остров.

С посудой проблем не возникло. В одном из нижних ящиков лежали сотейники и кастрюли, выстроенные по размеру. В другом — ножи, лопатки, открывалки и приборы. Все было чистым, тяжелым и неудобно хорошего качества. Сотейник в руке весил столько, сколько обычно весит вещь, которую покупают один раз и потом передают вместе с домом по наследству.

Вера поставила его на панель Wolf. Потребовалось несколько секунд, чтобы понять управление. Сенсорные обозначения проявились после прикосновения. Она выбрала нужную зону и включила слабый нагрев.

Панель моментально отреагировала.

Мясо в банке оказалось плотным и без подозрительного запаха. Вера выложила его в сотейник, разделила лопаткой и дождалась, пока жир начнет плавиться. Потом добавила грибы. Фасоль и кукурузу откинула в небольшое сито.

Оставалась вода.

Возле смесителя большой мойки обнаружился отдельный узкий кран. Подобные ставят для питьевой воды, поэтому Вера открыла нижний шкаф. Внутри находилась система, занимавшая почти все свободное место: несколько фильтрующих модулей, накопительная емкость, трубки с маркировкой, небольшой электронный блок. Индикатор горел зеленым. На корпусе одного из фильтров была наклейка с датой последнего обслуживания.

Фильтры поменяли месяц назад. Но Вера все равно сначала дала воде несколько минут просто течь. Потом набрала в чистый стакан, посмотрела на свет: прозрачная. Поднесла к лицу: запаха хлора, металла или затхлости не почувствовала.

Девушка осторожно сделала маленький глоток. Вода оказалась холодной и безвкусной, как и положено отфильтрованной жидкости.

Она опять наполнила стакан, промыла фасоль и кукурузу и вернулась к сотейнику.

Мясо уже нагрелось. Вера добавила грибы, фасоль и кукурузу, немного соли и черного перца. Никакого рецепта у блюда не существовало. Оно собиралось по принципу достаточной съедобности: горячее, сытное и без риска провести первую ночь в доме Аграфены возле унитаза.

Через несколько минут кухня наполнилась запахом еды. Он изменил помещение сильнее света. До этого здесь была дорогая кухня, подготовленная к отсутствию людей. Теперь на панели стоял сотейник, на камне лежала открывалка, возле мойки сохло сито, а в стакане оставались следы воды.

Наконец Вера убрала нагрев и попробовала. Получилось лучше, чем она ожидала, и хуже, чем получилась бы нормальная еда из свежих продуктов. Фасоль не разварилась, кукуруза сохранила сладость, мясо осталось мягким. Грибы почти не чувствовались.

Кухня со всей техникой, каменным островом и встроенными шкафами, вероятно, стоила дороже ее московской квартиры вместе с мебелью. Но консервы на ней оставались обычными консервами.

Вера переложила еду в глубокую тарелку и села за остров. Идти в столовую не хотелось. Стоящий там длинный стол рассчитан на другое количество людей и другие блюда. Здесь удобнее: вокруг кухонное оборудование, телефон в кармане, через проем виден вход в холл.

Она ела медленно. За день произошло слишком много, а тело, в отличие от мыслей, потребовало самого простого — тепла, воды, пищи и покоя. После нескольких ложек ушла слабость, которую Вера до этого принимала за усталость от поиска информации.

Телефон лежал рядом экраном вверх. Сообщений от адвоката по-прежнему не было.

Вера посмотрела на темное окно кухни. В стекле отражались шкафы, остров и ее фигура с тарелкой. За отражением оставались сосны. Снаружи дом должен смотреться ожившим: свет горит, на кухне кто-то двигается, системы работают.

Перед глазами ненадолго вернулись найденные фотографии. Холодный Владислав. Слишком красивый Аркадий. Светлая Инна и ее холодная улыбка. Игорь, который еще подростком стремился выйти из семейного кадра. Николай возле матери.

Потом — Артем после пожара с копотью на лице. Смеющаяся Марина с ладонью на его плече. Миша, державший отца за два пальца и смотревший вверх.

Лица не требовали новых выводов. Они просто мешали снова превратить услышанное от Мельникова в бездушную схему. Это мешало расслабиться.

В доме Аграфены нашлось почти все, кроме свежей еды. Завтра этот вопрос Вере придется решать. Самой ехать в магазин, заказывать доставку или просить Артема — каждый вариант имел последствия.

В первом случае нужно было выезжать из дома, который она еще толком не знала, и разбираться с транспортом. Во втором — открывать калитку незнакомому человеку и объяснять, куда нести заказ. Последний был самым простым и самым неприятным.

Просить раба купить продукты. Фраза звучала так, словно Мельников придумал ее специально, чтобы проверить, насколько быстро Вера привыкнет к положению хозяйки.

Вера доела и отнесла тарелку к мойке.

Остатков не было. Небольшие банки она использовала целиком и вымыла, чтобы запах не оставался в мусоре. Сотейник залила водой, потом отмыла вручную. Ради одной тарелки запускать посудомоечную машину показалось ей таким же неразумным, как включать один из огромных холодильников ради пачки сухих сливок. Затем девушка вытерла остров, промыла сито и лопатку, вернула масло, соль и специи в буфетную.

Кухня почти вернулась в прежнее состояние. Только вымытый сотейник на решетке и стакан возле мойки показывали, что здесь кто-то ужинал.

Вера проверила время на телефоне. Красноярск опережает Москву на четыре часа. По местному времени день уже заканчивался. В Москве до сна оставалось еще несколько часов, и тело пока соглашалось именно со столицей: никакой сонливости, только усталость, которая может легко исчезнуть после чая, душа или бессмысленного чтения новостей в телефоне.

Позволять ей исчезать не стоило. Утром мог позвонить Мельников. Лопатин тоже вряд ли станет сверяться с московским временем, прежде чем появится у ворот этого дома. Вера понятия не имела, во сколько в Красноярске обычно принято начинать день, но проверять это, проспав до полудня, не хотелось.

Она выключила свет над рабочей зоной кухни. Под шкафами осталась тонкая полоса подсветки, и помещение стало больше: темный дуб, камень острова, сталь холодильников. Подумав, девушка погасила и ее.

Из темной кухни Вера вышла в полумрак холла. У входной двери остановилась и снова проверила замок. Рычаг оставался опущенным. Вера взялась за ручку, потянула на себя, потом повторила сильнее. Дверь держала.

Она прошла по первому этажу, проверяя освещение. Гостиную оставила темной, в коридоре погасила часть светильников. В холле сохранила два и подсветку лестницы. Полностью затемнять пространство вокруг себя Вера не собиралась. Дом был слишком большим, чтобы ночью, проснувшись от жажды или собственного воображения, искать выключатель на незнакомой стене.

Напольные часы снова щелкнули. Звук разошелся по холлу, поднялся к площадке второго этажа и вернулся сверху слабым отражением.

Вера уже поставила ногу на первую ступень лестницы, когда вспомнила о камерах. Можно было, конечно, решить, что одного осмотра достаточно. Ворота закрыты, дверь заперта, за несколько часов никто на участок не вошел. Но теперь система наблюдения была единственной вещью в доме, которая позволяла проверять происходящее снаружи, не подходя к окнам и не гадая, что скрывается между соснами. Раз уж возможность имелась, не воспользоваться ею перед сном было бы неправильно.

Вера развернулась и снова пошла за лестницу.

Свет включался впереди по мере движения. В цоколе по-прежнему было прохладнее, чем наверху. Воздух пах сухим бетоном, чистым бельем из прачечной и едва заметным теплом работающей техники. Из-за закрытых дверей доносился ровный гул оборудования, уже знакомый и потому почти неразличимый.

В компьютерной комнате три монитора продолжали светиться. Вера села перед ними.

На первом экране за оградой лежала мокрая дорога. Фонарь вытягивал на асфальте длинное желтое отражение. Калитка оставалась закрытой, створки ворот стояли на месте. На втором камера смотрела на центральную дорожку и крыльцо. Свет у входа горел, мокрый камень блестел, между укрытыми розами и темными чашами фонтанов никто не проходил. На третьем оставались гараж, оранжерея и боковая часть участка. В стеклах отражались фонари, дальше начинался спуск к Енисею, но и там движение отсутствовало.

Вера переключила несколько камер, задержалась на изображении калитки, потом вернула прежнюю сетку. Система работала ровно. Время в углах экранов менялось одновременно, архив продолжал запись. Ничего не пропадало, не дергалось и не требовало объяснений.

Участок был пуст. В прошлый раз ей пришлось отматывать запись назад, чтобы убедиться, что после отъезда Мельникова здесь действительно никого не осталось. Теперь для спокойствия хватило нескольких минут перед мониторами.

* * *

В спальне все оставалось так, как Вера и оставила: одежда на утро лежала на кресле, рядом с саквояжем на свободном краю багажной скамьи — снятые водолазка и брюки. За несколько часов комната не успела стать своей, но хотя бы перестала выглядеть совершенно чужой. У вещей появились места, у телефона — зарядка, у Веры — кровать, в которой предстояло провести ночь.

Она подключила смартфон к зарядному шнуру и еще раз посмотрела на экран. Сеть работала. Сообщений от Мельникова не было.

Девушка достала из саквояжа чистое белье и направилась в ванную. Там сняла одежду, повесила ее на крючок и забралась на поддон душевой кабины. Горячая вода пошла с задержкой на пару секунд.

Только стоя в душе, Вера почувствовала, насколько утомительным оказался для нее этот день. В самолете он начинался хорошо: бизнес-класс, хорошая еда, ощущение, что впереди может оказаться нечто большее, чем кабинет Аделаиды и очередная клиентка, которой потребовалось снять порчу с мужа. Потом были аэропорт, Мельников, незнакомый водитель, Красноярск за окном, нотариус, дом, договор, камеры и несколько часов чужих жизней на экране.

Вера вымыла тело и волосы, воспользовавшись средствами из запечатанных флаконов марки Leonor Greyl, и еще некоторое время стояла под горячими струями, не торопясь выключать воду.

Усталость постепенно отделилась от напряжения. Напряжение осталось. Заодно появились тяжелые ноги, затекшая шея и совершенно обычное желание лечь.

Вера вытерлась огромным мягким махровым полотенцем, оделась и подошла к зеркалу. В отражении ее лицо выглядело уставшим. Мокрые волосы стали совсем черными и прилипли к вискам. Левый глаз оставался ярко-зеленым, правый — темно-карим.

Серые линзы все еще лежали в косметичке. Здесь они ей пока не требовались.

Вера вернулась в комнату. На телефоне поставила будильник на шесть часов утра по местному времени. Подумала и добавила второй, на срабатывание через десять минут.

Четыре часа разницы никуда не делись. Утром организм, скорее всего, попытается доказать, что его обманули, но это уже будет, при наличии хорошего натурального кофе, не проблема.

Шторы Вера решила закрыть не полностью. Между плотными полотнищами остался узкий просвет. Отсюда была видна часть центральной дорожки и свет ближайшего фонаря. Калитку окно не захватывало, крыльцо тоже уходило в сторону, но, если кто-то пройдет между соснами перед домом, движение будет заметно.

Дверь спальни запереть не получилось, на ней оказалась обычная ручка без замка, даже внутреннего. Вера задержала ладонь на рычаге, потом отпустила. Если кто-то сумеет пройти через ворота, калитку, участок и запертую входную дверь, отсутствие замка на спальне вряд ли станет для него проблемой.

Она выключила верхний свет, оставив лампу возле кровати. Комната уменьшилась до нескольких предметов: светлого края одеяла, кресла с приготовленной одеждой, багажной скамьи и узкой полосы окна между шторами.

Вера легла.

Матрас оказался удобным. Подушка пахла чистым бельем. В комнате было тепло.

Где-то далеко в трубах дома прошла вода. Через несколько секунд включилась вентиляция, потом снова остался только ровный фон, который днем Вера, скорее всего, вообще не заметила бы.

Теперь эти звуки не требовали ее проверки. Она уже видела технические помещения, знала, где работает оборудование, и успела убедиться, что дом способен производить достаточно шума без участия покойной хозяйки.

Спать все равно не хотелось. В Москве вечер еще продолжался. Там люди только возвращались домой, ужинали, смотрели сериалы, ругались в переписке и откладывали сон на потом. Вера много лет жила по тому же расписанию, и одного перелета оказалось недостаточно, чтобы тело признало Красноярск убедительным аргументом в пользу раннего отхода ко сну.

Она погасила лампу. В темноте полоска между шторами стала ярче. Фонарь освещал мокрую дорожку. Свет лежал на камне, цеплял нижние ветви сосен и дальше исчезал.

В цоколе продолжали работать три монитора. На них оставались дорога, ворота, калитка, дорожки, крыльцо, гараж, оранжерея и остальная внешняя часть участка. Человек, который подойдет к дому снаружи, должен был хотя бы ненадолго попасть в один из кадров.

Внутри камеры, по-видимому, отсутствуют. Нечему показывать хозяйскую спальню, шкафы, библиотечные полки, кладовые и еще несколько помещений, двери которых Вера пока не открывала. Нечему показывать и статуэтку жабы с монетой во рту.