Вера еще некоторое время сидела перед мониторами видеонаблюдения. Потом поднялась с кресла. На столе остались темный блокнот, выключенный монитор, клавиатура и мышь, которыми, судя по отсутствию следов на клавишах и кнопках, пользовались нечасто.

Постоянный компьютер видеонаблюдения работал. За стеклом сетевого шкафа мерцали индикаторы, ровно шумело охлаждение. Система продолжала записывать пустые дорожки участка, закрытые ворота и мокрый снег, постепенно переходивший в дождь.

Вера вышла из комнаты, оставив дверь приоткрытой так же, как нашла.

В коридоре цокольного этажа свет включился по всей ближайшей секции. За спиной остался равномерный гул оборудования. Дальше слышались другие звуки: вентиляция, слабое движение воды, короткий запуск насоса. Дом не спал и не прятал ничего живого в стенах. Он просто продолжал работать после смерти хозяйки: греть комнаты, очищать воду, поддерживать воздух и сохранять записи с камер. И теперь Вера знала, откуда доносится большая часть шума. Это успокаивало.

Она прошла мимо прачечной и кладовой. Одинаковые коробки стояли ровными рядами, полотенца лежали сложенными по размеру, на полках не было пыли. Кто-то следил за домом и после смерти Аграфены: менял фильтры, проверял оборудование, пополнял расходные материалы. Имена и расписание этих людей Вера пока не знала. Эту проблему предстояло решить позже, когда появится возможность задавать вопросы.

Лестница вывела ее в холл. Здесь горели только скрытая подсветка у ступеней и два светильника возле консоли. Саквояж по-прежнему стоял возле встроенного шкафа. Коробка с ключами лежала на консоли. За время, проведенное Верой внизу, ничего не изменилось.

Девушка подошла к входной двери и потянула ручку. Тяжелая створка не поддалась. Рычаг замка оставался опущенным, ригели — выдвинутыми.

Она проверила дверь еще раз. Действие было бессмысленным, но полезным. После него вход можно было временно вычеркнуть из списка неизвестной опасности.

Вера вернулась к саквояжу, подняла и направилась наверх. Колеса тут же ударились о нижнюю ступень лестницы, поэтому багаж пришлось нести в руке. К середине подъема он стал заметно тяжелее, хотя утром в московской квартире весил ровно столько же.

Тогда внутри лежали лишь вещи для поездки. Теперь — ее настоящая жизнь, которую нельзя показывать людям, ожидающим Ольгу Бурову. Одежда Веры Мироновой. Документы Веры Мироновой. Серые линзы, способные за несколько секунд превратить наследницу с глазами старой ведьмы в обычную московскую женщину.

На втором этаже свет зажегся прежде, чем Вера окончательно поднялась на его площадку.

Широкий коридор уходил вглубь, затем поворачивал. Светлые стены, темные двери, узкие консоли. Современный интерьер продолжался и здесь. Старинные вещи использовались по одной, как акценты, которым позволяли существовать в новом пространстве: маленькая картина между дверями, фарфоровая фигурка на полке, часы в деревянном корпусе.

Дом не пытался выглядеть старше своих двадцати лет. Просто хозяйка принесла в него вещи, которые пережили несколько предыдущих поколений.

Вера поставила саквояж возле первой двери и нажала на ручку.

Эта гостевая спальня оказалась оформлена в теплых светлых оттенках: топленое молоко и беж. Большая кровать с мягким изголовьем стояла между двумя тумбочками из натурального светлого дерева, покрытого лаком. Покрывало цвета льна было натянуто ровно, без единой складки. Возле окна находилось кресло с высокой спинкой, рядом — круглый столик с тонкой столешницей. На стене висел небольшой зимний пейзаж в старой темной раме.

Все остальное было современным: встроенный шкаф, большое настенное зеркало в пол, тонкие светильники возле кровати, розетки на удобной высоте. Комната выглядела дорогой без очевидных доказательств цены. Хорошие материалы, правильные расстояния, никаких случайных предметов.

Вера подошла к окну. Оно выходило на оранжерею. Стеклянная крыша поблескивала под фонарями, отдельные секции были покрыты мокрым снегом. Внутри темнели растения. Боковая дорожка появлялась между соснами, исчезала и поворачивала к гаражу.

Центральной дорожки и основного крыльца отсюда видно не было.

Вера открыла встроенный шкаф. Пустые плечики висели на одинаковом расстоянии, на верхней полке лежали два сложенных пледа. Запаха закрытой комнаты не чувствовалось.

Ванная разместилась за отдельной дверью. Светлый камень, широкая раковина, просторная стеклянная душевая с тропическим душем. На полотенцесушителе висели два больших махровых полотенца, на столешнице — запечатанные флаконы с шампунем и гелем дорогой итальянской марки. Вера открыла кран. Холодная вода пошла первой, горячая появилась через несколько секунд.

Гостевая комната была полностью готова к приезду нежданного гостя.

Вера закрыла воду, забрала саквояж и вышла.

Вторая спальня находилась ближе к лестнице. Здесь цвета были холоднее. Графитово-серая кровать, такие же стены, прикроватные тумбочки из дорогого сорта дерева. У изножья стояла багажная скамья, обитая плотной серой тканью. На консоли — небольшая белая ваза, пустая, но слишком тяжелая на вид, чтобы ее могли случайно опрокинуть.

Над кроватью висела старая картина с темным лесом и медведями. Ее рама была потерта по углам, но полотно недавно реставрировали: краски выглядели лучше, чем дерево вокруг.

Вера раздвинула шторы. Из окна открывались центральная дорожка и часть крыльца. Калитку закрывали сосны, зато человек, направлявшийся к дому, должен был пересечь несколько освещенных участков. Лица отсюда не рассмотреть. Движение — вполне.

Мокрый камень отражал фонари. Дальше между деревьями оставались темные промежутки, но к самому крыльцу незаметно подойти было трудно.

Вера проверила шторы. Плотные полотнища полностью закрывали окно, под ними висела прозрачная ткань, почти не мешавшая обзору из темной комнаты.

Ванная комната оказалась немного меньше первой, но удобнее расположена. Большая душевая, две раковины, зеркало во всю стену. В закрытом ящике лежали новые зубные щетки, одноразовые бритвы и несколько упаковок мелочей, которые обычно обнаруживали в гостинице люди, забывшие дома половину косметички.

Встроенный шкаф был пуст. На багажной скамье саквояж Веры поместился бы целиком.

До лестницы оставалось несколько шагов. Хозяйская часть начиналась дальше, за поворотом коридора.

Вера оставила багаж возле кровати, но пошла к третьей комнате.

Та оказалась самой большой из трех. Серо-голубой текстиль, мебель из теплого ореха, мягкое кресло у окна. На консоли стояли старые часы под стеклянным колпаком. Они не шли, стрелки застыли на двадцати минутах девятого. Над изголовьем висела картина с летним берегом.

Окно выходило в сторону Енисея. Днем отсюда, вероятно, была видна вода. Сейчас между соснами лежала только темная глубина, в которой изредка появлялись бледные отражения. Стекло возвращало комнате ее собственный свет и лицо Веры: растрепанные волосы, ярко-зеленый левый глаз, темно-карий правый, при таком освещении почти черный.

Эта комната понравилась ей больше остальных. Но выбирать ее не следовало. Вид в сторону реки бесполезен. Центральная дорожка и крыльцо оставались с другой стороны дома. К тому же, эта спальня находилась дальше всех от лестницы и ближе всех к отдельной хозяйской части. Для отдыха, конечно, она подходила лучше. Но для ночей в незнакомом месте — хуже.

Вера выключила свет и вернулась во вторую спальню.

Выбор получился практичным. Из окна просматривался подход к крыльцу. Лестница рядом. Ванная собственная. До дальнего конца коридора оставалось достаточно пространства, чтобы ночью не прислушиваться к каждому звуку из хозяйской части дома.

Она поставила саквояж на скамью и расстегнула молнию. Сверху лежала одежда, приготовленная на утро. Под ней — косметичка, домашние брюки, мягкая футболка, белье, зарядное устройство. Вера достала только то, что понадобится до следующего дня.

Остальное оставила внутри.

Раскладывать вещи по шкафам было рано. Документы утверждали, что дом принадлежит Ольге Буровой. Для Веры это пока оставалось формулировкой в бумагах, а не ощущением. Занять полки означало признать, что она действительно собирается здесь жить, хотя завтра утром все еще могло измениться из-за одного вопроса, заданного не тем человеком.

Одежду на следующий день она положила на кресло. Косметичку отнесла в ванную. Зарядку включила возле кровати и проверила значок на экране телефона.

Саквояж оставила открытым. Это было не заселение. Только устройство на одну ночь.

Вера вышла в коридор и пошла вглубь дома. Свет вовремя включался перед ней и медленно гас за спиной. После гостевых комнат пространство становилось все более пустым. Исчезли картины, между дверями увеличились расстояния. У поворота стояла очередная узкая консоль с бронзовой хищной птицей. За ней коридор заканчивался отдельной дверью.

Хозяйская часть.

Вера остановилась в нескольких шагах. Оставить ее до утра было разумно. Статуэтку сейчас она искать не собиралась. И за дверью за одну ночь не могло произойти ничего, что требовало бы ее немедленного вмешательства.

Но закрытая часть незнакомого дома продолжала существовать в голове девушки именно потому, что оставалась закрытой. За вечер Вера уже осмотрела некоторые комнаты первого этажа, спустилась в цоколь, нашла систему наблюдения и выбрала место для ночлега. Дальше по коридору оставалась дверь, за которой не требовалось ничего искать. Достаточно было понять, куда она ведет.

Ручка оказалась гладкой и холодной, без замочной скважины. Вера нажала вниз, надавила, и дверь неожиданно легко открылась.

Девушка не вошла, только приоткрыла шире створку и нашла выключатель возле косяка.

Загорелся мягкий свет.

Комната оказалось большой. Широкая современная кровать стояла изголовьем к светлой стене. Темная мягкая панель из кожи крокодила занимала почти всю ее ширину. Покрывало лежало ровно, у изножья — аккуратно сложенный шерстяной плед.

По обе стороны кровати находились узкие консоли и подвесные светильники. Справа открывался проход в гардеробную, где в полумраке угадывались закрытые шкафы. Дальше была видна часть ванной: светлый камень, стеклянная перегородка, край длинной столешницы.

Никакой старой кровати с резьбой. Никакого балдахина, тяжелых шкафов или кружевных покрывал. Никаких черных свечей или черепов. Спальня принадлежала богатой пожилой женщине, жившей в современном доме, а не музейному образу старой ведьмы.

Личных вещей осталось немного. На ближайшей тумбочке лежали очки в тонкой золотой оправе. Рядом стояла темная керамическая чашка и небольшая резная коробка. На второй — электронная книга и старые часы в деревянном корпусе.

Эти вещи меняли комнату сильнее любой фотографии. Гостевые спальни могли принадлежать кому угодно. Здесь высота столика, положение очков и чашка возле кровати были рассчитаны на одну женщину. Аграфена могла протянуть руку и взять их привычным движением.

Вера осталась на пороге.

Никто не сказал, где умерла Аграфена Матвеевна. В нотариальной конторе это не имело значения. Там были дата смерти, документы, имущество и порядок вступления в наследство. Мельников говорил о статуэтке, Гордеевых и Лопатине. Место, где старая женщина провела последние минуты, не требовалось ни для одной из его инструкций.

Теперь перед Верой была ее кровать. Аграфена почти не выходила из дома. Значит, могла умереть именно здесь. Ночью. Утром. В постели или в кресле у окна, которого с порога не было видно. После этого кто-то вошел, вызвал врача, оформил необходимые бумаги, а потом вернул спальне порядок. Покрывало расправили. Чашку оставили на месте. Очки положили возле кровати.

Вера не верила в призраков. За годы работы Аделаидой она видела слишком много людей, готовых заплатить за разговор с умершими. И ни один покойник так и не появился, чтобы облегчить ей задачу. Все ответы приходилось придумывать и проговаривать самой.

Представлять покойницу было гораздо легче. Обычное человеческое тело, которое нужно обнаружить, осмотреть, увезти. Комнату после этого проветривают, моют, кровать снова застилают. Следов может не остаться, но знание никуда не девается.

Вера могла войти. Открыть ящики, посмотреть гардеробную, заглянуть в ванную. Дверь не была заперта, и никто не запрещал наследнице осматривать имущество.

Только сегодня в этом не было необходимости. Она запомнила видимое с порога: кровать, консоли, тумбочки, проход к гардеробной, часть ванной. Этого хватало, чтобы дверь перестала быть неизвестной.

Вера выключила свет. Комната медленно погрузилась в темноту: несколько секунд в глазах сохранялись светлая стена и темное изголовье. И наконец осталась только полоса света из коридора. Потом девушка вышла и осторожно закрыла дверь спальни мертвой ведьмы, придерживая ручку так, чтобы язычок замка не щелкнул слишком громко.

Вера знала, что обязательно вернется сюда. При дневном свете откроет все комнаты и проверит все шкафы. Но сейчас ей не хотелось рассматривать место, где могла лежать мертвая Аграфена Матвеевна.

Вера вернулась к выбранной гостевой спальне. Саквояж лежал на багажной скамье открытым, на кресле висела свежая одежда на следующий день, возле кровати заряжался телефон.

Из окна по-прежнему была видна пустая дорожка. Фонари погасли, мокрые сосны не двигались. На крыльце никого не было.