Просыпаться Верке не хотелось, но солнце лупило по глазам так, что сделать это пришлось. Знала, что уснуть больше не получится, да и сон был какой-то нервный. Голова раскалывалась. Ой, блин, что за утро! Полежала ещё немного. Сон не отпускал…

Они стояли у красивого старинного дома – он обнимал её, смотрел в глаза, потом вытер слезы с её лица: «Всё, всё поревели – и ладно, мне нужно идти, родная. Вот тебе ключи, адрес, номер телефона. Если что, сразу звони. Собери всё, что нужно, и приезжай, я тебя жду…» Улыбнулся.

Хоть что-то приятное – она, её любимый мужчина, объятия, разговор и вся эта сцена прощания… Казалось, будто это всё было только что. Верка очень хорошо знала его. Но не могла вспомнить имени.

Когда она оканчивала школу, то влюбилась в него без памяти и часто представляла их встречу… Стоп, да это не мог быть сон, это правда было с ней! Она очень ясно помнит всю сцену. Но, всё же чувство какое-то двоякое. Сон или нет?

Она посмотрела вокруг и увидела, что так и заснула, как пришла, в одежде. Во рту пересохло и подташнивает. Да, хорошо набралась вчера. Но по какому поводу… Что у неё за комната? Ужас какой-то! Всё казалось чужим. Что она тут делает?! Очень хотелось воды.

Она и раньше выпивала, но головная боль и тошнота, которые были сейчас, казались совсем невыносимыми. Господи, да что же такое? Ой, мамочки, и подняться не могу, и вытошнит сейчас.

Верка глянула под кровать и обнаружила там старый железный тазик. Её вытошнило. Она обтерлась простыней и опять упала на подушку. В голове проносились разные видения. Всё вперемешку – танцы, музыка, вино, какие-то люди.

И опять этот, из сна, со своими словами. И глаза у него такие добрые и смотрит как-то тепло. Куда подевался этот листок, на котором он писал? И как же его зовут, чёрт возьми? Так… Она пошарила под подушкой и везде, куда смогла дотянуться рукой. В кармане кофты, в которой она уснула, лежал мобильный. И больше ничего.

Огляделась. Сил искать дальше не было, да и на душе было мерзко. Что ж происходит? Хреново-то как… и что это за место, где она находится? Нет, она помнила, что снимала здесь комнату уже много лет, но почему-то именно сейчас всё это казалось ей особенно чужим. «Допилась», – подумала Верка.

Какие-то старые подушки, перина, железная кровать, обшарпанный шкаф, обои темно-желтые, выцветшие, с жирными пятнами. Почему она так живет?

Верка всё же заставила себя встать, глянула в окно. Обычный деревенский пейзаж. День стоит отличный, солнечный, но около дома всё выглядит так, словно Вторая мировая только что закончилась – двор был каким-то разрушенным и словно с тех времен в себя не пришедшим, хотя и чистым. Вот и у неё внутри сейчас то же самое происходит.

Какие-то куры ходят, деревья странные – то ли погорелые, то ли поломанные. Тут же вперемешку с ними красивые стройные деревья, с листвой, наполовину зеленого и желто-красного цветов. Всё-таки на дворе уже конец августа, пора бы природе готовиться к осени.

А ещё увидела скособоченное ветхое здание психбольницы. «Как раз то, что надо», – подумала Верка и скривила лицо. Неужели она так и будет тут жить всегда? Сейчас эти вопросы воспринимались ею болезненно. А ведь живет она в Кошкино все свои сорок лет.

Ещё в прошлом году, когда брат Сережка переехал с семьей в отдельную трехкомнатную квартиру, она хотела перебраться туда, где он жил раньше, то есть в бабушкин небольшой домик, но почему то не переехала. Сначала – ремонт родного клуба, потом готовила выставку к празднику, потом нашлись ещё какие-то дела, а потом зима пришла. Не переезжать же в холодину такую. Северный Урал, это вам не баран чихал. И всё время что-то мешало и было некогда, да и привыкла она. Вот именно, привыкла.

Почему-то с похмелья всё видится ярче и отчетливей. А ведь устала она так жить и вечно терпеть. Как так происходит, что человек терпит, терпит, а потом будто в секунду эта чаша терпения переливается через край. И ведь никто не знает, когда произойдет это. И уже не дни, а минуты, секунды кажутся долгими, и сил терпеть больше нет.

Уедет она отсюда, вот решится и уедет. Верка снова осмотрелась по сторонам и увидела лежащую на старом зеленом стуле сумочку. Она сама сшила её из остатков ткани ещё пять лет назад. Хорошая получилась вещь, и денег сэкономила. В посёлке говорят, что она вяжет и вышивает хорошо, да и стряпуха классная. Говорят, а сама она как-то и не замечает.

Пошарила в сумке, нашла несколько сотен рублей, немного успокоилась. На автобус отсюда хватит. А дальше что?

Подошла к зеркалу, на неё смотрела старая, опухшая и толстая тетка. Брови и ресницы белые, глаза голубые – красивые. Да, глаза у неё добрые и умные, как ей казалось. Больше она не любила в себе ничего. Раньше хотя бы стройная была. Эх, сколько всего было раньше… Господи, да что происходит? Что же это внутри неё делается-то? Верка положила руку на грудь, захотелось расстегнуть одежду – дышать было тяжело. Она открыла форточку, постояла у окна минуту.

Сон словно привязался, не выходил из головы. Она и он. Как же его зовут? Известный человек-то. Это же… актер… или режиссер. Не помнит. Надо выйти из этой душной комнаты, пройтись, умыться.

* * *

Серо-желтый коридор, облупленные стены, окна какие-то маленькие и страшные. Всё деревянное и скрипит при каждом шаге.

– Ой, ты, мать её итти, ты чё это такая растрепанная-то, Верк? Где гуляла вчера? – услыхала она чей-то писклявый голос и обернулась.

Это была тетка её, Веркиных лет, но тоже избитая жизнью. Только Верка была в теле, а эта худая и темноволосая, напоминавшая лису из сказки «про волка», где она всё время его обманывала. Там ещё такие слова есть: «Мерзни, мерзни, волчий хвост». Она посмотрела на «лисичку», задержала на ней взгляд, будто пытаясь вспомнить, кто она такая и как к ней относиться.

– Ты чё стоишь-то, как не подоеная, это же я, Юлька, чё не узнала меня что ли? Ну, ты даешь, мать! Тока вчера с тобой ночью пили, сидели, я т-тя до комнаты довела. Ну, ты ваще. Помнишь хоть чё-то?

– А, – неловко улыбаясь, ответила Верка, – это ты меня уложила. Спасибо.

– Да за что, я всегда выручу в таком деле. – «Лисичка» ухмыльнулась. – Вон своего уторкала, и тебя потом. Тьфу ты, не… тебя-то первую срубило, а потом его. Ты ж прикатила вчера вечером уже нарядная. Как только до дому доехала. – Юлька засмеялась.

Из их комнаты показалась сначала голова её мужа Аркаши, а потом и он сам, здоровенный бугай, под два метра.

– Привет, соседка, – забасил он, – ну чё, опохмелимся?

Но Верка всё это время стояла и смотрела на них, словно все они были инопланетяне. Потом поняла, что сказать что-то надо, неловко молчать.

– Да не, голова раскалывается… спасибо.

– Так перестанет, проверенное ж средство-то! – продолжал настаивать Аркаша.

– Да, нет, спасибо, я пойду! – замямлила Вера и собралась уходить.

– Да ладно, чё ты спасибкаешь, не чужие же, понимаем. Ну заходи, как очухаешься, – ухмылялась Юлька как-то заговорщицки. Мол, я всё про тебя знаю, ты из того же теста, что и я.

– Давай-давай, я за пивом щас пойду, – деловитым и покровительственным тоном вещал Аркаша.

– Ага… хорошо, – согласилась Верка, понимая, что иначе они не отстанут.

Пошла к раковине на общей кухне. Ей надо было умыться. Вода всегда помогала. Обмыла лицо, руки. И ведь это её обычное утро? Нет, она не хочет тут жить. Да и стоять тут она не хочет. Да она никогда и не была с ними заодно. Так, жилось себе и жилось, на автопилоте.

Она побрела по длинному коридору, в нем, на удивление, было светло. То ли от солнца, которое уже вовсю светило, то ли отчего-то ещё. Время, по всему видно, обеденное. Какой сегодня день, кстати? Мимо проехал малыш на старом-престаром трехколесном велосипеде. Следом за ним бежала девочка. Кудрявая и светловолосая, с виду она была чуть помладше брата.

Эти двое малышей напомнили ей детство. Как они с Сережкой играли вместе. Жили не разлей вода. Вырос сейчас брат, живет своей жизнью и поговорить им некогда.

– Тетя, я тибя сяс задалю! Пи-бииип! – загорланил малыш на весь дом и вывел её из оцепенения. В тот же момент дверь открылась, а из комнаты вышла женщина, державшая дуршлаг, полный макарон.

– Смотри, куда прешь! – заорала она на Верку, и та отскочила.

– Я, я… я не хотела, он закричал, и я… я случайно! – пыталась что-то лепетать и оправдываться Верка, но женщине было не до неё, она уже неслась к своему сыну и тянула его за ухо в комнату.

– Я те сказала быстро не ездить?! Сказала, следить за сестрой? Тте чё, мать тихо говорит, что ли, т-те чё, как об стену горох?! А ты, – она резко развернулась и обратилась уже к девочке, – играй пока тут, не лезь никуда. Убью, если упадешь!

– И не реви, ты же мужик! – Этот её крик был предназначен уже сыну.

Женщина так и дотащила его за ухо до комнаты. Мальчик ревел и шел неохотно. Сестра его так и осталась стоять на месте, хлопая от страха умными глазками и явно не понимая, что ей делать. Так они и стояли, маленькая и большая девочки и хлопали глазами. За дверью послышался дикий крик мамаши вперемешку с отборным матом. Этот крик и привел Верку в сознание. Она задумалась.

«Может быть, мать вынуждена так кричать на сына. Может, иначе он не понимает», – размышляла Верка, вспомнила свою мать – та так же орала на неё по любому поводу, а Верка боялась, как наверняка боится сейчас и этот малыш. Дура она, эта его мать. Вот если бы у неё, Верки, были дети, она бы не кричала на них никогда!

* * *

У дверей подъезда стоял и курил молодой светловолосый парень. Что-то в нем было знакомое… Приглядываться особо в темноте подъезда к парню не стала.

– Извините, какой сегодня день… недели?

– Т-ты чё, теть Вер? – ухмыльнулся парень, – суббота седня.

– Суббота. – Она смотрела на парня, как на чужого, и продолжала думать о своем.

– Ты чё, теть Вер, это я, племянник твой Женька, не узнала, что ль? – усмехнулся парень, довольный тем, что подловил родную тетю на ошибке. Он любил быть на высоте, даже в такой мелочи.

– Женька, ну да. – Верка немного приходила в себя. – Суббота говоришь.

Она опять посмотрела на парня. Как он внешне похож на Марину, свою мать! А та тот ещё типаж, вечно задирает нос, поговорить по душам – никогда, да и с Сережкой не давала пообщаться толком. То ли ревновала, то ли просто от непонимания это делала. Вот уж кого не хотелось сейчас вспоминать Верке, так это Марину. Пошла она!

Да многое не хотелось Верке вспоминать. А может, она упала, ударилась обо что-то и поэтому так плохо у неё с памятью? Но не всё чужое ей тут, в посёлке… Природу она местную любит, речку, в лес ходить по грибы, по ягоды. Вот Женьку любит и родных своих. Да и красиво тут у них, если разобраться. Пить бросать надо. Вот забыла же она имя этого, из сна который? А если никогда не вспомнит…

* * *

Соколов! Андрей Соколов! Это… актер Андрей Соколов, он ещё в «Маленькой Вере» играл. Вспомнила! Он там во сне с ней разговаривал и смотрел на неё нежно, и телефон свой дал и адрес. Куда она его засунула? Верка снова зашарила по карманам, в самом дальнем нашла какую-то бумажку. Как она её проглядела, пьянь! Ну, вот же написано: «Новый Арбат, 10, кв. 47, тел. 8(495) 985–45–35. Андрей Соколов». Она застыла. Не может быть, неужели это он самый? Чё-то тут не то. Это чья-то шутка. Достала мобильный.

Верка нажала на клавишу «три» в телефоне, узнавала, сколько денег на счету. Она частенько забывала даже простую комбинацию из трех цифр и закорючек, и племянник запрограммировал её телефон так, чтобы можно было нажать на кнопку, и сразу на экране появлялся баланс телефона. Вот и сейчас телефон «рассказал» ей, что деньги есть.

Она набрала номер Соколова. Долгие гудки, потом мужской голос: «Алло»! Она улыбалась и молчала. Не понимала она, как в этой глуши, рядом с её бараком, психушкой, и курящим племянником Женькой его, Соколова голос? Она помнит этот тембр. Она «засмотрела до дыр» все фильмы с его участием, знает каждую нотку в голосе. Верка не могла произнести ни слова.

На другом конце трубки ответили: «Алле, алле… вас не слышно, перезвоните», но «отбой» не нажали и голос продолжал: «Да вы поймите, не мог Каренин сделать ей больно, он любил её. Он совершенно обычный мужик со своими слабостями, но он неподлый. Он готов её взять назад, простить ей все её прегрешения. Давайте сделаем его живым, а не истуканом и стариком, каким его везде показывают…».

В трубке говорили, говорили, а она стояла посреди своего двора, улыбалась и слушала. Словно он говорил это ей, словно в целом мире нет никого больше – только они с Соколовым.

Гудки всё же раздались, но она ещё долго стояла, слушала их и смотрела вдаль.

– Верк, Ве-е-ерк ты чё тут стоишь? Ве-ерк!

Она очнулась. Над ней навис только что вышедший из подъезда муж «лисички» Юльки, Аркашка. Он тряс её за плечи и смотрел в глаза.

– Тты чё, ты так не цепеней, я ття зову-зову, уж подумал, случилось чё-нить?

Она всё ещё была в том телефонном разговоре, улыбнулась, посмотрела на Аркашу.

– Я до комка, т-те сколько пива брать? Вер!

– Что сколько? – Она начала приходить в себя.

– Пива сколько брать? Епть! – Аркашка злился, не понимал, что происходит.

– Какого пива?

– Балтика тройку… или ты какое будешь?

– Никакого. – Вера растерялась.

– Йошкар-ола – моя родина! Так ты пить будешь? – Аркаша уже горячился.

– Нет, спасибо, мне домой надо. – Верка быстрым шагом пошла обратно в барак.

– Чё с бабой происходит? Мужика тебе надо, Вер! – крикнул он ей вдогонку, но она его уже не слышала.

* * *

Зашла в свою комнату, встала посередине и вдруг поняла, что она хочет ту реальность, где есть он, Андрей Соколов. Ведь существует же он на самом деле. Там, в своем театре, репетирует, может быть, ждет её в своей квартире, на Новом Арбате, в Москве. И всё у неё получится, как она и мечтала. Стоп! Но она-то там не была никогда. Когда они успели встретиться?

Как так случилось, что она – библиотекарь, умный вроде человек, поверила этой сказке, этому бреду? И почему она пьет? Когда это всё началось? Плохо ей тут, это ясно, но это же не повод, чтобы каждый вечер квасить. Все пьют и она пьет, а чё тут ещё делать? Мысли летели в её голову разные. И одна тяжелее другой. И они будто хлестали её ремнем.

Работает она в библиотеке сельского дома культуры, а на выходные, раз в две недели ездит за товаром, в областной центр. И руки у неё уже вытянулись от тяжестей, и спина болит. Как прожить на зарплату библиотекаря. Вот и приходится подрабатывать – закупать шмотки разные, косметику, витамины. Здесь ведь ничего толком нет, а если и завезут, то тут же раскупают. Да и везут-то – все одно и то же, а хочется нового, интересного.

А ведь она подавала большие надежды, голос у неё хороший. Говорили, что поет она, как Людмила Зыкина. Но где петь, разве что на редких концертах в клубе, куда придут на праздник десять старух и детвора. Нет, уедет она отсюда. И Алинка вчера верно про столицу говорила. Чё тут сидеть, надо туда ехать.

Какая ещё Алинка?! Так, вспоминай, Вера, вспо-ми-най! Да вчера же в городе, в клубе этом дорогом сидели… как он, «Эльдорадо», рядом с «Космосом». Ой, Алинка красавица такая. Волосы у неё белые и густые, а сама она темная, просоляренная, худенькая и остроносая. Эх, какая у неё фигурка! Ей бы, Верке, такую фигурку! Да ладно, чё завидовать, какая уж есть.

Алинка, односельчанка бывшая, и позвала её вчера гульнуть. Блин, как же Верка могла забыть, она же вчера за шмотками поехала в город и в центре встретила Алину. Та теперь крутая, на Мосфильме работает, с актерами там трется. Она же её и забрала с собой на премьеру какого-то фильма, а потом они вместе в ресторан потащились. Долго сидели, говорили, танцевали ещё. Верка и товар не закупила ни фига.

Алина… она, блин, такая веселая, она кого хочешь заманит своими рассказами. Хоть и из нашей деревни, но деловая такая, у неё связи остались, с училища культуры, с режиссерского. Эх, как же Верка хотела там учиться, но на хоровом! Алина сначала тут, на Урале, поработала, на киностудии, а потом рванула в Москву. Ей там подружка-однокурсница, которая замуж за москвича вышла, помогла первое время с жильем и деньгами.

А ей кто поможет? Ни диплома, ни блата, ни ума. Нет, это уж она чересчур, ум-то у неё есть. И читать она любит и писать. И петь. Только кому это сейчас надо? Эх, как Алинка так смогла? Но, вообще-то, она трудолюбивая и не унывает никогда. И сейчас вот приехала и не зазналась, разговаривает. Вон про Соколова сколько всего рассказала и телефон дала и адрес.

Алина же и дала ей эту записку с соколовскими данными и строго-настрого запретила говорить, откуда взяла. А самого Андрея с ними в ресторане вроде не было. Точно. Но как же так, она помнит, как Соколов целовал ей руки, говорил слова. Она помнит запах его одеколона. Она ещё такой видела в магазине и даже крадучись брызнула на руку, пока продавец не видит. Хотя, говорят, это так и делают. Мол, брызнул и нюхаешь, чтобы вроде как купить потом.

А запах волшебный… блин, как же он назывался? И аромат этот от него шел. И улыбка у него такая мягкая, и глаза чуть с грустинкой, и смотрел он на неё, как живой. Вот именно что как! Сон это был, и точка. Телефон, да – его, и ответил утром он. Но он просто ответил по своему телефону, а кто там ещё должен отвечать? Не жена ведь его? Блин, а может, он женат?! Господи!

* * *

Эх, Вера-Верочка, хорошая ты девочка! Так, бывало, пел ей Коля, родной её дядя, которого она очень любила и он её любил. Часто играл с ней, называл Веронькой, а она его просто Колей. Он всегда так радовался, когда видел её и гостинцы дарил. Никогда она не забудет его подарок – красивую, яркую куклу-цыганку Эсмеральду.

Теперь уже Коли нет в живых – умер он от кровоизлияния в мозг, как сказали врачи. Поговаривали, что пил он в последнее время сильно. Никто сейчас не скажет правды, и таких слов, какие он ей говорил, никто не скажет. Да и кукла потерялась – единственная память от дяди. Хотя если Верка его помнит, значит, и память о нем жива. Как же хочется услышать снова «Веронька» и стать маленькой, прижаться к маминой груди, посидеть на дядиной шее, забраться с подружками в снег по самую попу и бродить по сугробам.

Однажды, когда они с подружкой Олькой гуляли, Верка описалась, потому что не успела вовремя выйти из снега. Было так тепло и приятно, а потом страшно. А потом стыдно. Но как-то и не помнится уже, чтобы кто-то кричал или наказал её. Когда она пришла домой, то сразу попыталась застирать штаны, пока никого не было. И у неё получилось. А что, собственн, получилось-то? Уйти от неприятности и не чувствовать себя виноватой?

Сейчас не так. Даже если первое прокатывает, то второе – вина, всё время остается. Но она и не вспомнила бы этот случай раньше, если бы не это утро. Всё время теперь этот страх и стыд. Да и мама часто говорила: «За что ты, Верка, ни возьмешься, всё у тебя хреново получается». Господи, она уже выросла, а все эти слова мамы, как приговор, сидят в её голове.

Нет! Она не хочет этого слышать! У неё сейчас башка треснет от мыслей! Нет! Верка вышла из комнаты.

* * *

– Верк, ты чё орешь, на, опохмелись. – Сосед Аркаша спокойно стоял у своих дверей.

Он только что вернулся из комка, как называли они между собой в посёлке коммерческий магазин. Он по-дружески протягивал ей бутылку пива.

Верка повернулась к нему, посмотрела и пошла прочь. Выйдя из подъезда, она увидела маленькую, сухонькую старушку. Это была ещё одна её соседка, Глафира Григорьевна. Они часто говорили с ней о литературе, любимых героях. Бывало, обсуждали разные мелочи.

Соседка увидела Веру и сразу заговорила:

– Верочка, здравствуйте, как вам погодка сегодня? Как ваше здоровье?

– Да ничего, Глафира Григорьевна, вы как? – отвечала Вера из вежливости, но именно сейчас даже свою единомышленницу видеть не хотелось.

– Да я, Верочка, с процедур иду из больницы. Вылечусь вот и поеду в гости, к внукам. Звали они меня к себе, в Белоруссию. У меня ведь планы большие, я хочу ещё в Америку съездить. Доктор говорит, что совсем немного мне осталось и… – бабушка замолчала.

– Что немного осталось, Глафира Григорьевна? – Верка всё же попыталась вслушаться в слова соседки.

– Да не знаю, детка, – ответила Григорьевна, – он говорит, ещё немного осталось – и поедешь в свою Америку. А я вот думаю, не смеется ли он надо мной?

– Я поговорю с ним, Глафира Григорьевна, узнаю, что он там думает! Вы не расстраивайтесь, мало ли что люди говорят, всему не верьте. Мне тут… идти надо, извините.

Верке хотелось исчезнуть и появиться где-нибудь в той самой Америке. Но это было невозможно, и она просто быстро пошла, а потом и побежала туда, куда несли её ноги. Долго бежала, огляделась, рядом были лес и кладбище. От неожиданной физической нагрузки заныло тело. Стало хорошо-хорошо, и не думалось ни о чем больше. Она прислушалась. В лесу пели птицы, шумела листва, от земли шло какое-то, нужное ей сейчас, тепло. И будто ушли тяжесть с сердца и туман из головы, захотела что-то сказать, крикнуть… и она запела.

Сначала выводила мелодию без слов. У неё получалось какое-то м-м-м, потому что Вера особо этих слов и не знала, но хотела петь именно этот мотив. И она запела, в полный голос запела: «Мой родимый край, место отчее, ты и праздник мой и броня, память общая и песня общая у моей земли и у меня…».

Так она уверенно, громко это делала, что казалось, лес затих и стал её слушать. А она всё пела и пела и немного жалела, что не помнит полностью такой красивой и знакомой ей с детства песни. Но сейчас ей хотелось слышать эти слова больше всего на свете. Как же легко становилось! Решила она, что дома найдет слова, перепишет и споет целиком.

Верка уже снова шла и поняла, что подошла к кладбищу. Решила, что пойдет к могилке любимой бабушки Жени. Она её любила – та не кричала на Верку, пекла оладушки по утрам, возилась с ней, играла, прятала её у себя дома, когда отец с матерью ругались. Баба Женя была маминой мамой, но мать почему-то не давала им встречаться. И однажды даже выпорола маленькую Верку, сильно накричав и поставив в угол, когда та, тайком от матери, сбежала к бабушке.

* * *

«Ну, здравствуй, баба Женя, милая моя, любимая бабуля. Мало я с тобой говорила и тебя мало слушала, да и теперь… разве что вот ты можешь меня выслушать… Всё не так как-то, бабуля… Я ж могла столько сделать, выучиться, детей родить. Сейчас бы вот уже они росли, я бы им по утрам кашу варила, играла бы с ними, пела колыбельные… я… я»… И она заревела навзрыд.

Когда выплакалась, подошла к памятнику на могилке бабушки, поцеловала её фотографию, погладила холодный камень, присела рядом на скамейку, которую почти сразу после похорон заботливо смастерил Веркин отец. Господи, и что теперь? Куда идти? Не оставаться же здесь. А как дальше жить, как с этим всем дальше жить? Пить опять?

Ведь она хороший человек. И односельчане её – хорошие люди. Живут же здесь и ничего. Кто там говорил из великих: «От себя не уйдешь»? И, правда, сколько ни езди, ты везде такой же, как сейчас. Может быть, она просто что-то не то делает? Не умеет радоваться тому, что есть, ценить это. Неужели обязательно нужно уезжать куда-то? Но ей, как и Григорьевне, хотелось бы мир посмотреть, других людей увидеть.

Ну, не сумела она получить должного образования, так что же – братья, сестры подрастали, кто их стал бы на ноги поднимать. Двое братьев, один на год младше неё, другой – аж на семнадцать, и сестренка на одиннадцать лет младше. На кого надеяться – на неё только. Мать болеет и по сей день еле ходит, а отец пьет, подрабатывает иногда грузчиком или сторожем в сельском магазине. На что учиться-то было.

Потом место в библиотеке подвернулось – Анна Андреевна, бывший библиотекарь умерла, вот и пошла Верка на её место. А потом полы мыть туда же, в клуб, её пристроили. Жалели её люди, а она радовалась, думала: «Вот свезло, так свезло. Это же полторы ставки, а вместе выходит почти пятнадцать тысяч! Это деньги-то какие для деревни!»

Живет она теперь отдельно. Сняла комнатку в бараке, недалеко, правда, от родительского дома – плата небольшая и отдельно от её суматошной семейки, где скандалы на пустом месте каждый божий день. Деньгами она семье помогала и помогает. Куда ж денешься – младшие в городе учились. Только брат Сережка, что старше остальных, рано женился и стал жить отдельно от родительской семьи, в бабушкином доме и сам себя содержит. Племянник Женька – это сын его.

Правда, торгаш Верка плохой. Прибавляла на вещь по двадцать рублей. А часто бывало, дарила что-то родным. И, хотя прикупила себе со временем сумку-тележку, всё равно неудобно и тяжело было по городу таскаться с трамвая на трамвай. Да и с баулами в метро и в поезд проходить неудобно. И если спросит кто из милиции: «Откуда товар, покажи документы на торговлю»? Вот и пропала Верка.

Правда, никто никогда не спрашивал. Да и, глядя на неё, не подумаешь, что она торговка. А однажды в вагоне, когда ехала в город, пока она спала, из сумки, которую она носила на поясе, а тут вдруг сняла и положила под подушку, украли эти самые три тыщи. Хорошо, что нашлись добрые люди, выручили – дали взаймы. И проводница уже знала её, провезла тайком, без билета, в своем купе.

* * *

Ещё раньше, в девяностых годах, была с ней одна история. Её конечная станция называется «101-й км». И проводница, видимо, спросонья, говорит: «Выходи, сейчас твоя будет!» Она и пошла в тамбур со своими двумя сумищами, а там мужиков полно и все готовятся на выход. Время-то пять утра. И вот уже поезд останавливается, рыбаки выходят, и она за ними. Поезд пошел дальше. Рыбаки ей:

– Ты чё, девка, за нами-то вышла? Тебе чё, сто пятый километр нужен?

– Не-е… мне надо сто первый, – промямлила Верка.

– Так ты зря тут вышла! У нас машинист знакомый, мы ему проставились. – Рассказчик показал рукой знак, как обычно мужики между собой бутылку показывают. – Он и приостановил паровоз чуток у этой остановки.

– Не должон он тут стоять, поняла? Так что тебе ещё четыре кэмэ топать до своей остановки. – Ну, ты даешь, как ты успела пронырнуть-то? – рыбаки в голос, кто сочувственно, кто смеясь, говорили Верке.

– Не знаю, все пошли и я. На моей станции такой же лес.

И, посмотрев на две свои огромные сумки и поняв, что опять помощи ждать неоткуда, Верка заревела.

– Да подожди ты, не реви, мы километр-то тебе поможем нести, ну а дальше сама. Пошли, пошли, давай, чё реветь.

– Ага. – Верка, всхлипывая, поплелась за рыбаками.

Мужики подхватили её баулы, а она почапала следом. Через некоторое время они остановились, поставили сумки на землю и пошли своей дорогой через лес, к реке.

– Ты не реви, а то бросай эти сумки где-нить в кустах, потом вернешься! Кому они тут нужны?!

– И… это… осторожно – тут волки могут ходить! – сказали они ей вдогонку.

Верка кивала, потом вытерла слезы, постояла немного, тяжело вздохнула, взяла обе сумки в руки и пошла по путям. Что могли, сделали. Они же не нанимались тащить её шмотье.

Через несколько минут она не выдержала, остановилась и начала переносить сумки по очереди. Так и шла – переносила один баул, потом другой, озиралась вокруг и поглядывая в кусты – нет ли волков. Несколько раз решала бросить всё, обессиленная, падала на сумки, потом снова поднималась и шла. Говорила себе, что у неё получится, и она справится. Потом запела на весь лес и пошагала веселей. То ли от решения не бояться, то ли от того, что выбора всё равно не было.

Сумки она бросить не могла – там чужой товар, и Верка взяла его под реализацию, это значит, что деньги она за него ещё не заплатила. Продаст – заплатит. И потом, ей люди доверили. Так много товара она первый раз взяла. Больно хороши были кофточки – ангорские, пушистые. Таких ещё не привозили в её Кошкино. Так и плелась, бубнила под нос что-то, тут же сочиненное, и шла.

Через какое-то время увидела знакомую остановку – сто первый километр. Стало веселее. Но от железки до деревни ещё три километра пилить. Сережка, который утром встречал её на мотоцикле с люлькой, уехал. Ведь часа полтора уже прошло с того времени, как здесь прошел поезд. Посидела немного на станции – и снова в путь. Так почти восемь километров и одолела с двумя сумищами.

Брат жил на том краю деревни, который был ближе к железной дороге. Хорошо бы он не уехал ещё на работу. Отвезет хоть её домой. Семья-то небось дома – Марина и Женька. Милый братик, хоть бы ты был дома! У них с братом вообще какая-то особая связь была. Они погодки – понимают друг друга с полуслова и внешне очень похожие, только брат более напористый по жизни и своего не упустит.

Подошла к Сережкиному дому. Ноги не слушались, сильно болела спина. Казалось Верке, будто «крылья у неё ноют». Подошла к воротам, начала тихонько стучать и кричать: «Сережа, Сереж!» В доме зашевелились. Выглянула в окошко жена, потом и сам хозяин вылетел к Верке навстречу.

– Ох, екарный бабай, откуда это явление Христа народу! – выругался он не зло и не специально.

– Ты как тут? Я ж тебя встречал, там не было никого.

Они обнялись, она всплакнула и рассказала свое приключение в двух словах. Сережка повез её домой, помог дотащить сумки. Отец Верки долго потом ещё рассказывал всей деревне эту историю и гордился дочерью: «Никакой мужик такое не выдержит, а моя Верка смогла!» – говорил он и бил себя в грудь.

* * *

В десятом, выпускном, классе был у неё парень Володька, она даже ждала его из армии. Он пришел с цветами, как положено, сказал, что любит её, но жить в этом захолустье не будет. Пусть выбирает, или с ним в город поедет, или остается тут. Верка не согласилась уезжать. Переночевав у неё пару ночей, Володька уехал из посёлка. Верка поплакала, рассердилась на него, но всё же продолжала ждать: вдруг передумает, вернется. Несколько раз по осени ходила к Володькиной матери копать картошку. Да и так, по хозяйству когда что нужно, забегала подсобить. Но время шло, а Володька не возвращался. Потом кто-то из односельчан рассказал Верке, что Володька женился в городе и уже обещает привезти матери внуков. И тогда Верка первый раз купила вина, и с того раза повелось у неё – понемногу выпивать вечерами.

Потом, в декабре, сильно заболела. Перенесла болезнь «на ногах». А после, ещё не окрепнув, мыла полы в клубе и, как была в одном халатике, пошла убирать во дворе. Думала, по-быстрому всё сделает, мол, ничего страшного. Но застудилась и заболела сильнее прежнего. Как потом сказали ей врачи, это «в одном халатике» ей боком вышло – начались осложнения, и те же врачи сказали ей, что рожать Верка не сможет.

Погоревала, да что делать. Жить-то надо. С тех пор её в селе считали немного недоделанной, что ли, но вслух не говорили. Мужики жалели по-своему. Зайдут, бывало, иногда, кто с бутылкой, а кто и просто так. Переночуют, потискают её немного, сделают, как говорится, свои «дела», и остается она опять одна. Вроде всем польза и никому не обидно. Бабы даже не ревновали к ней. Ну, что с неё, убогой, взять!

Она поначалу после каждой из встреч придумывала себе что-то эдакое – верила, что выйдет замуж, но как-то само собой получалось, что никто из приходящих мужиков не оставался с ней надолго. А уж о том, чтобы жениться, и речи не было. Может быть, не нужны они ей были, алкоголики и вруны, а стоящий мужик пока не встречался на её пути. А может, она сама не знала, чего хотела. Так Верка и сама стала верить в то, что она не от мира сего. Втайне от всех лелеяла мысль, что возьмёт из роддома ребёночка, и будет у неё сын или дочка.

* * *

А ещё Верка писала стихи. Мнения о своих стихах она тоже была невысокого, но некоторые ей нравились. Вот например:

Маленького мальчика, нежного сопящего я хочу баюкать, нежно целовать.

Или ещё, из более, как ей казалось, серьезных:

Много стихов скопилось у неё в тетрадке, но она никогда и никому о них не рассказывала. Разве что Глафира Григорьевна догадывалась о том, что Верка занимается сочинительством. Как-то проболталась она, но сразу замялась, застеснялась. Наверное, она могла бы показать свои стихи ещё ему, тому Соколову, из её сна.

Может, и впрямь поехать в Москву? Сопьется она тут. Что не выходные, то гульба с соседями. Что её здесь держит? Да ничего. Но где ж взять денег? Думай, голова, думай, шапку куплю! Не приходили спасительные мысли в голову. Верка всё ещё сидела на скамеечке, у могилки бабы Жени. А хорошо ей тут, спокойно. Но надо идти. Помянула, и хватит. А что, если найдет она денег и поедет? В Москву, на Новый Арбат. Верка остановилась. Какой Арбат, с ума, что ли, сошла? Соколов Каренина репетирует, а ей разве что участь Анны маячит. Но Алинка-то смогла, и она сможет. Вон какие сумки тащила со сто пятого километра! Найдет деньги и поедет! Хоть просто так, на экскурсию. Отдохнет как человек. На поезде прокатится без баулов, чай из стаканов в красивых подстаканниках будет пить.

Почему же она так мучается всё время? Бабушка мучилась, мама, а ей-то за что? Что она такого сделала? Ничего не видела в жизни, даже Москвы. Сколько туда стоит билет? Сейчас пойдет и узнает всё.

* * *

Уверенным шагом пошла она от кладбища к дому через всё поле. И голова больше не болела. Она знала, что будет делать. Вдруг увидела человека, бегущего к ней навстречу. Это был племяш.

– Вера! Ве-ер! – орал он во весь голос.

Подбежал ближе, почти не запыхался. Спортсмен всё-таки – с детства мяч во дворе гоняет. Жаль, что в деревне нельзя профессионально заниматься футболом, так и носится сам по себе. А теперь вот начал покуривать, выпивать, тренироваться почти бросил.

– Теть Вер, там эта, как её, Алина приехала. Вся крутая такая. Очки, платок, айфон у неё. Она на машине какой-то, с чуваком. Тебя спрашивает. Сказала, чтоб я т-тя из-под земли достал. Денег вон дала, сто рублей! – Женька, выпалил всё это, казалось, в секунду. Верка же остановилась и слушала его настороженно, чуть приоткрыв рот. Потом подумала о том, что вот ведь только она решила поехать в Москву, а тут столица сама прикатила к ней, в Кошкино. Надо же, а! Алинка ей поможет. Верка улыбнулась.

– Алинка меня ищет? – переспросила Вера, словно не расслышав, что ей говорил племяш.

– Дак да! Я к тебе, а они вон в машине, у дороги стоят ждут! – ответил он, показывая в сторону.

– Ой, так чё мы стоим-то, побежали!

– Я чё, я ничё, погнали!

И они сорвались с места. Сначала бежали вровень, но скоро тетя отстала от племянника. Женька оглянулся, увидел, что тетя идёт, прихрамывая, остановился. Улыбнулся и пошел рядом из солидарности.

– А чё она ещё говорила? – продолжала спрашивать Верка, словно думая, что тот скажет ей что-то новое.

– Да ничё особенного, – говорит, что ты нужна и что ей ехать уже надо. То ли хочет тебя с собой взять, то ли сказать чё-то, я не понял. Говорит, что дозвониться до тебя не может.

– С собой?.. повторила Женькины слова Верка, но они уже подошли к машине, из которой выходила Алинка.

– Привет, как ты? – спросила она.

– Да ничё, нормалёк, – проговорила Верка, стараясь улыбнуться и чувствуя себя немного скованно.

Алина выглядела по-столичному, чмокнула подругу в щёку и продолжала:

– Я не могла дозвониться.

– Да я… – пыталась что-то сказать в свое оправдание Верка.

– Ладно тебе, слушай, у меня тут такие дела. Мужик знакомый. – Она кивнула на парня, который был за рулем. – Едет на машине в Москву, меня с собой берет. Платить ничё не надо, я ему на бензин дала. Погостишь у меня неделю, другую! Займи тыщ пять у кого-нить! Я тебе пять дам, как обещала. А потом с ним же обратно приедешь. Ему надо сюда, у него бизнес какой-то. Решайся, Вер. Ты же говорила, что хочешь Москву посмотреть! Поехали.

«Обещала», – пронеслось в Веркиной голове. Когда это Алинка обещала ей деньги? Может, вчера в ресторане?

Вот она, Москва, в неё уже сейчас поехать можно. Что делать, что делать? Она посмотрела на племянника. Тот глядел на тетю. Он многое не понимал, но всё, что говорила подружка, слышал и видел. А ещё приметил, что тетя была растеряна.

Можно заявление на отпуск написать. Верка давно не ходила, ей дадут! Занять денег. И тут где-то внутри голос бабы Жени тихо так сказал: «Не бойся ничего, внученька, ехай, ежели чего, воротисся!» Она глянула в сторону кладбища. Ну, раз баба Женя…

Да чё тут думать, ехать надо. Верка посмотрела на всех, кто был рядом, на Алинку, на деревню и решительно сказала:

– А сколько у нас времени есть? Вы подождете меня?

– Конечно, подождем, я пока к своим заеду, то-сё. Час тебе на сборы! – сказала Алинка, садясь в машину.

Поехали. Верка ничего не видела и никого не слышала, ни разговора Алинки с водителем, ни музыки в салоне. Верка была в своих мечтах.

* * *

Когда подъехали к её дому, она уже знала, где возьмёт деньги. У неё есть час, и она успеет. Торопиться не надо, а то что-нибудь забудет, напутает. Она однажды от соседского парня Сеньки услышала такую фразу: «В атомной войне, теть Вер, известны последствия, а в спешке – нет!» Они тогда так хохотали. Фраза ей казалась гениальной, но почему-то больше никто в деревне над ней не смеялся. Да многого тут не понимали. Что теперь. Но добрые люди здесь были. Эх, как же она оставит свое Кошкино!

Подъехали к родному бараку.

– Ну, всё, давай, Вер, мы скоро, – услышала она голос Алины, выходя из машины.

Верка шла к себе домой. Довольный и в то же время отчего-то тревожащийся за тетю племяш маршировал рядом. Было от чего радоваться – ему сто рублей прилетело ниоткуда, он прокатился на иномарке, да ещё и сейчас хвастанет пред пациками, что родная тетя в Москву поехала. Но что-то было не то в этом отъезде.

У барака было малолюдно. Григорьевна сидела на скамейке. Верка сказала Женьке, чтобы он, после того как она уедет, пошел к её родителям и рассказал им об отъезде. Но только после того, как она уедет. Не раньше. Верка не хотела сейчас никому ничего говорить, ничто не должно помешать её планам.

Она поздоровалась с теми, кто попался на глаза, спокойно зашла к себе в подъезд. Так, надо сконцентрироваться. Надо найти недостающие деньги, собрать вещи, одеться, отдать ключи от комнаты Юльке, чтобы та поливала цветы. Две тысячи у неё были отложены, три она займет. Да, ещё надо позвонить своей начальнице, заведующей всеми библиотеками в районе, сказать, что нужно срочно уехать.

Она достала деньги, спрятанные в томике Шопенгауэра, который никто не стал бы даже брать, не то что читать. Положила их в кошелек и в свою самодельную тряпичную сумку. Набрала номер начальницы Ангелины Степановны, та почти сразу ответила:

– Ангелина Степанна! Мне нужно уехать… в Москву. Вы можете меня отпустить на недельку-другую? Я же не была в отпуске, пожалуйста! – застрочила, как пулемет, Верка.

Наступила пауза. Видимо, та думала.

– Верочка… конечно, можно. Вы только напишите заявление на отпуск и передайте мне с кем-нибудь, кто поедет в район. А в библиотеке, на дверях, повесьте объявление. И позвоните мне, Верочка, как вернетесь.

– Ага, хорошо, Ангелина Степанна.

Верка после первых слов согласия почти и не слушала начальницу, агакала в такт словам, которые та говорила.

– Всего хорошего вам! – Заведующая заканчивала разговор.

– Ага, спасибо, Ангелина Степанна, обнимаю вас, – зачем-то сказала в ответ на прощание.

Нажала отбой в трубке и, довольная, продолжала собираться. Пока разговаривала, не увидела, что в дверях комнаты стоит и слушает их разговор Юлька с бутылкой пива в руке.

– Так-так, значит, отваливаешь от нас?

– Юлька, дело есть, будешь поливать мои цветы? Всего пару недель? Мне уехать надо! – будто не слыша её слов, спросила Верка.

– Да без проблем! В Москву, значит, едешь?

– В Москву, Юль. Так получилось. Меня почти бесплатно берут с собой, понимаешь, это шанс! И вот ещё что. – Верка продолжала, чуть смущаясь, не давая Юльке опомниться, боясь, что та сейчас всё испортит отказом. – Мне денег немного надо… только на еду… тыщи три. Можешь одолжить? Я приеду, отпускные получу, отдам. Ты ж сама слышала, что меня заведующая отпустила, всё официально. Я верну, железно!

– Ну да, ну да… есть у меня немного. – Юлька стояла и приходила в себя, огорошенная новостями.

– Класс, Юль, а дай ещё сумку. Я помню, Аркашка ездил как-то с ней в командировку. Синяя такая. Ну, давай очнись, Юль. Ты чё? Я тебе магнитик «Москва» на холодильник привезу, – продолжала наседать Верка. – Юля, ну, ты не рада, что ли, за меня?!

– Да, я ваще, в шоке! Опупеть можно! Ты в Москву едешь! – взвизгнула Юлька.

– Юль, опупеешь потом, иди давай за деньгами и сумкой! У меня времени мало, – говорила Верка уверенно, продолжая собирать вещи в дорогу.

Юлька, делая вид, что она думает о чем-то очень важном, подняв якобы устрашающе одну бровь, пошла в свою комнату. Так она делала всегда, когда радовалась. Верка посмотрела на Юльку и улыбнулась, потом перевела взгляд на бутылку, которую та оставила на столе – к горлу подкатила тошнота. Через десять минут соседка появилась, в руках у неё была синяя дорожная сумка и деньги. Она протянула их Верке крадучись.

– На, возьми, от Аркашки прятала. Пропил бы всё равно. Тебе нужнее сейчас. Приедешь, отдашь, когда сможешь.

– Юль! – Верка больше и сказать ничего не могла, только смотрела на соседку взглядом, полным благодарности. Ведь она её, грешным делом, иногда считала недалекой и завистливой. А когда пришла такая вот минута, выручает её Юлька.

– Спасибо, Юль!

– Ладно, ладно, приедешь, расскажешь хоть, как там. Да, вот ещё тебе фотоаппарат. Он хоть и плохонький, а пофотаешь чё то, память будет. – Юлька протянула Верке маленький черненький чехольчик.

– Юль, спасибо. – И тут Верку снова прорвало, она обняла Юльку и заплакала. Юлька отбивалась, приговаривая:

– Да ладно тебе, ещё Аркашка услышит, начнет спрашивать, чё да почему.

Верка спокойно сложила вещи, припрятала Юлькины пять тысяч и фотоаппарат в сумочку, проверила, на месте ли бумажка с адресом и номером телефона Андрея, и села писать заявление на отпуск и объявление о том, что библиотека временно не работает. Написав, она задумалась. Всё же она едет в столицу! Как же так? Потом вдруг подумала, что надо надеть какую-то приличную одежду. А что?

Верка достала из шкафа старое платье-сафари телесного цвета, которое сейчас снова стало модным, туфли на танкетке с большим голубым цветком по центру, заколола волосы простой, но яркой заколкой и накинула сверху почти новый синий плащик. Нанесла на лицо малеха косметики и глянула на себя в зеркало. Ну, ничего, так-то лучше, можно ехать.

Соседка всё это время смотрела на неё понимающе. Мол, всё верно, так и надо.

– Присядем на дорожку, Юль? – сказала Верка.

– На, глотни. – Юлька взяла со стола пиво и протянула соседке.

– Не, Юль, я решила! Не буду больше пить, не умею я. Ты уж не сердись! Мне теперь нового чего-то хочется в жизни! Прям кипит внутри! – Верка раздухарилась. – Я… я… нет, лучше я тебе не буду говорить, что задумала, ага?

– Тьфу, тьфу, тьфу, пра-ально, не рассказывай никому. Может, чё получится. Там ещё останешься? Может, эта Алина-малина поможет тебе? Она девка вроде нормальная.

Верка одобрительно кивала, и обе они понимали, что слова эти хоть и бесполезные, но сказать их нужно.

– Ой, совсем забыла, Юль, ты приклей это у библиотеки, а заявление, как поедешь в район, закинь моей Ангелине Степанне.

Вера передала Юле два листочка бумаги.

– Да конечно, это прям щас присобачу, а вот к Степанне твоей в середине недели тока выберемся. Ничё? – ответила та, забирая листки.

– Да как получится, – махнула рукой Верка.

Для неё теперь это было не самым главным. Всё вокруг было каким-то ярким и веселым, но вот только сердечко билось, как тревожный колокольчик. И чем ближе подходила минута расставания с деревней, тем колокольчик этот «звонил» сильнее.

Во дворе просигналила машины. Верке стало ещё тревожнее, она выглянула в окно. Машина Алины стояла у входа. Они приехали чуть раньше, и это заволновало её ещё больше. Верка будто раздваивалась. Одна её часть была готова к поездке, к новым приключениям, к новой жизни, а другая – тихонько начинала ныть и ехать никуда не хотела. Закрыла форточку, поправила постель, взяла сумки, оглядела грустным взглядом свою комнатушку, закрыла её и отдала ключ Юльке.

– Юль, не провожай меня, ага, мне так легче будет, а то начну жалеть, расстраиваться. Мне кажется, я уже жалею.

– Да ты чё, давай вали отсюда, всё нормалды! Не придумывай, давай. Напишешь смс из Москвы, как добралась, – сказала та ей напоследок.

– А вдруг я делаю что-то не так? Как-то быстро всё это, Юль. – Веркин внутренний колокольчик начал звонить громче, она посмотрела на соседку и поставила сумки на пол.

– Да всё нормально будет, говорю же тебе, едь с легким сердцем, – спокойно, настойчиво и почти шепотом сказала ей вослед Юлька, хотя сама была готова заплакать.

И Верка, выдохнув, тряхнула кулаками у груди, мол, решилась, взяла сумки и пошла. На выходе из подъезда она чуть не сшибла здоровяка Аркашу.

– Йошкар-Ола, моя родина, ты чё, берегов не видишь? Т-ты чё, а! – начал было орать уже пьяный Аркаша, но Верка не обратила на него внимания. Юлька же, услышав издалека голос супруга, вытерла слезы и привычно загорланила:

– Ты там кому это орешь про берега, моряк хренов?! Домой давай, быстро!

– Я те щас покажу, быстро! Я т-те щас покажу хренов! – Аркаша пошел на крик жены значительно живее.

Жизнь в её родном бараке кипела, но Верке было не до неё. Увидела племяша, обняла его, шепнула: «Береги себя, сделай, как я просила, ага?»

– Да, конеш.

Он кивнул, и как-то преданно и будто извиняясь, посмотрел на любимую тетю. У той сердце сжалось ещё больше. Как он тут без неё? Чуть что, бежит к ней, за советом. Мелкий ещё. Ничего, пора вырастать и самому принимать решения. Да что же это она так разволновалась, ведь она не навсегда едет? А если навсегда? А вдруг, и правда, она останется в Москве?

* * *

– Верочка, детонька, а вы уезжаете? – встала к ней навстречу Глафира Григорьевна. – А что же вы не сказали ничего? Кто же теперь будет со мною дискутировать?

– Да я… я скоро приеду, Глафира Григорьевна. Я погостить, в Москву.

– Погостить? – Григорьевна была немного растеряна и подозрительно посмотрела на машину её знакомых.

– А гостить будете у хороших людей? – не унималась старушка. – Они ничего вам не сделают дурного?

– Да что вы, Глафира Григорьевна, они нормальные. – Верка засмеялась. – Но я…

– Что такое, Верочка?

– Да просто, просто я… не совсем уверена, что мне надо ехать сейчас.

Она не успела договорить, как парень, приехавший с Алиной, вышел из машины. Сама её московская подружка сидела на переднем сиденье, тыкала на проигрывателе кнопки, искала нужную ей музыку, но, так и не найдя, выглянула из окна.

– Это Санек! Это Верка! Хоть познакомьтесь, а то ты, как чумная, тогда с кладбища ехала, даже не заметила его! – крикнула Алина и продолжила поиски мелодии.

– Оч приятно! – сказали оба и, посмотрев друг на друга, улыбнулись. Парень показался ей приятным, даже слишком. Таких в народе называют «смазливый». От него пахло тем самым одеколоном, что и от Соколова в её сне. Странно.

Джорджио Армани! Вдруг вспомнила она название. Какая-то «Аква», что ли? «Это хороший знак», – подумала она. Санек галантно подхватил сумку и положил её в багажник. Открыл и закрыл его пред носом любопытной Григорьевны, которая недоверчиво смотрела, которой явно не нравилась идея такого стремительного Веркиного отъезда.

– О каком это кладбище тут идёт речь, Вера? Что такое случилось? – не унималась старушка.

– Бабуся, вам что нужно? Не мешайте людям, – сказал Санек, – всё-то им надо знать, – продолжал он, садясь за руль.

– Иди там разберись, бабка какая-то пристала к ней, – сказал он, наклоняясь к Алине.

Теперь он начал искать нужную мелодию, нашел и с удовольствием слушал. Конфликтовать ему не хотелось, было не то настроение. Алина же вышла из машины и нагловато обратилась к Григорьевне.

– Шли бы вы отсюда, бабуся!

– Алин, не надо, всё хорошо. – Защищая собеседницу, Верка встала рядом с Григорьевной.

– Да чё она тут трется? Тебе чё, нужна эта блаженная? – Алинка не унималась.

– Алин, ну чё ты, она ничего такого не сделала. Просто… – Верка не договорила, она увидела брата Сережу, который на всех парах несся к ней.

– Чё просто, не хватало ещё провозиться тут до вечера! О, братец твой, красавец, нарисовался, не сотрешь! Щас начнётся! – Алинка пошла к машине.

Сергей начал сразу, с ходу:

– Верк, а ты куда?

– Я… вот поехала… в гости… в Москву, – замямлила Вера.

– Да чё ты их всех слушаешь-то, тебе сорок лет, ты всё слушаешь их и слушаешь! – начала было Алинка.

– Тя ваще не спрашивают, ты и не сплясывай! – Серега набирал обороты.

– Чё самый крутой, что ли? – Алинка, хоть и выпендривалась, но от машины не отходила. Ей не хотелось скандала, да и брата Веркиного она знала. Разорется сейчас на всю деревню.

– Щас увидишь! – Серега было пошел к Алине, но Верка быстро встала между ними.

– Ну, не надо, Сереж, чё ты, правда! Алинка мне денег на дорогу дала, и везет бесплатно, ну чё ты! – начала она успокаивать закипающего уже брата.

– Знаете, молодой человек, – тут в разговор вмешалась Григорьевна, – я думаю, хотя конечно это не мое дело, тут всё-таки что-то не то. Ведь они могут увезти нашу Верочку и на органы потом продать, я читала в газетах. Там, в Москве, это быстро делается. И про какое-то кладбище они говорили.

– Какие органы, при чем… тут кладбище? Да вы чё с ума все посходили? Конечно, соседство-то, видать, заразное! – защищалась Алина, показывая рукой на здание психбольницы.

– А я щас вызову какие надо органы, и проверим, кто тут с ума посходил, а кто собирается? Вера, ты им должна чё-то? – Сережка не унимался.

Он, конечно, блефовал – у них в округе один участковый, да и тот приезжает раз в неделю. Пока его дождешься, можно подраться, раны залечить и снова в бой.

– Да нет, но… я решила, я… хочу, я никогда далеко не ездила. Сережа! Глафира Григорьевна, вы-то что устроили тут? Ещё родителей приведите, цирк прямо! – Голос Верки дрожал.

– Верка, ты едешь? Я долго ждать не буду! – Алина пошла садиться в машину. Она злилась.

– Вали давай в свою Москву! Ждать она не будет, царица, епть! – Серега уже понял, что победил.

– Сережа, не надо! Ну, почему у нас вечно так, ну, не можем мы по-хорошему. – Верка еле сдерживала слезы.

– Ну, что ты, сестренка, я же за тебя переживаю. Как это так, на ровном месте собралась? – Голос брата смягчился, он подошел к сестре и обнял её. Женька стоял поблизости, они переглянулись с отцом. Не выдержал, видимо, сын, рассказал отцу о теткиных планах.

– Так получилось! Я сама не знаю, как. Я хотела всё поменять, начать жить по-новому. Не пить вообще это пойло поганое. Хотела из этого барака уехать.

Верка плакала на полную катушку, не скрывая слез.

– Сестренка, так я тебе хотел помочь в бабушкин дом переехать. Вот только мы с Женькой там крылечко починим, окна утеплим.

Отец подмигнул сыну. Тот в ответ поднял большой палец вверх, мол, всё будет хорошо.

– Я и насос новый для воды купил. Не хотел тебе раньше времени говорить.

– Дом, бабушкин…

– Ага, туда можешь и котеночка взять для начала. Да кого хочешь.

– Котеночка. – Верка начала оживать.

Оглянулась по сторонам, посмотрела на барак, на Женьку, готового за неё заступиться. Глянула на Глафиру Григорьевну, на соседку Юльку, выглядывающую из форточки. На всех своих, стоявших рядом в каких-то нелепых позах, и от того ещё более милых сердцу односельчан, которые прибежали посмотреть, как она поедет в Москву. Смешные!

Постояла минуту-другую, подумала. Рядом бродили куры, соседские собаки-пустобрёхи привычно лаяли, где-то из телевизора доносилось: «Фигура третья, разлучная». Шло её любимое кино «Любовь и голуби». Нет, не поедет она отсюда никуда, не готова пока! Вот на следующее лето накопит деньжат и съездит. Прости, Андрей Соколов! В другой раз, не сейчас…

Санек вышел из машины и молча открыл багажник. Верка повернулась на звук, они переглянулись, она кивнула головой, мол, всё верно делаешь. Санек поставил вещи на землю.

– Счастливо оставаться! – сказал он, обращаясь ко всем.

– Всё, едем, некогда сопли разводить, – обратился он уже к Алине, и машина резко рванула с места. Алинка только успела крикнуть: «Ну, ты, Вера, и дура!»

Верка же стояла у своего старого дома, по щекам её катились слезы. Брат ещё раз приобнял её по-отечески, вытер слезы с лица:

– Ну, всё, всё, поревели – и ладно, люди вон уже собираются, да и мне надо идти. Вот ключи от бабушкиного дома. Звони давай, как соберешься переезжать или лучше, приходи. Маринка в воскресенье пирог какой-то придумала печь, звала в обед.

Они переглянулись.

– Пирог? Приду. – Верка заулыбалась.

Сердце билось от какой-то только ей понятной радости, а душа выводила заливистое «Мой родимый край, место отчее, ты и праздник мой, и броня…».