…Когда я скользила и падала вниз,

Мой ангел-хранитель семечки грыз…

Аня приехала в Свердловск на один день. Однокурсники, с которыми училась в культпросветучилище, на отделении театральной режиссуры, решили делать бизнес. Долго и настырно они объясняли, как важно «по-бы́рому срубить капусты». Дело было известным: решили проводить праздники, в Свердловске и пригороде. Брали только своих, семь человек, и ещё на светомузыку иногда хотели приглашать знакомого. «Короче, веселу́ха и в перестройку нужна», – с пафосом рассуждал бывший староста курса Вадик Богдачёв.

Правда, начинали незаконно: не было документов. С кем-то договаривались, кого-то ждали, кому-то надо было дать денег, и этот кто-то обещал «железно помочь». «Пизнесмэны мы, конечно, те ещё, но начало есть, конец – будет», – шутил староста. Он долго говорил разные слова, махал руками, уверял, что прорвутся, что «желание и талант важнее всяких бумажек», в общем, был в своём репертуаре. Хотелось ему верить, но что-то смущало Аню, особенно настораживала стремительность и неофициальность: без записи в трудовой всё какое-то неопределенное, неточное.

– Нет, концерты в Доме офицеров, спектакли, проводы Русской зимы всяческие там… слёт Европы и Азии – это пожалуйста, а у тёти Пэ́си на кухне сба́цать – нам слабо́? – налегал на однокурсников Вадик, который явно был в ударе, все галдели.

– В Доме офицеров! Европы! Азии… понесло. Дом офицеров был один раз, а слёт туристов этот, блин, у столба, с границей Европы с Азией постояли и что?! Тоже мне, престиж?! Между прочим, нас туда просили приехать. Всё в тему было. А тут… Тётя Пэ́ся?! Блин, как скажешь, Богдачёв, – парировала Аня.

– Не, а кто нам помешает? Давай сейчас всех бояться?! Кто не рискует, тот не пьёт шампанское и вообще не пьёт, – продолжал выделываться Вадик. – Ку́зина, ты чё, забыла, как мы с тобой… на настоящих собачьих упряжках въезжали?! На плац огромный. Туристы со всех стран! Да, все прихре́нели, вспомни?! Ты чё, Зимушка-Зима?! – Вадик продолжал заливаться соловьём, вспоминал, как подрабатывали на международном туристическом слёте, на знаменитой местной турбазе «Хрустальная», недалеко от Свердловска, где Аня играла Зиму, а он Деда Мороза.

– Помню, «дедушка», всё, помню. Туристы эти подозрительные, хотя туристы они и есть туристы, но откуда они понаехали – неясно. Стояли, как прибитые, смотрели на нас. Но ещё я помню, что слова забыла, вообще-то. Никогда не забуду! Да, ещё в самом начале! Все смотрят, у меня заты́к, чуть весь праздник коту под хвост не пошёл. – Аня вспомнила о позоре на слёте, она стояла перед огромной толпой народа, Вадик сказал свой текст, а она не могла вымолвить ни слова, все ждут, а она молчит.

– Да ладно, коту под хвост… кто старое помянет… Дедушка добрый, он же выкрутился. И ты, между прочим, подхватилась сразу, – приобнял её Вадик, но она убрала руку.

– Короче, споку́ха! Не будет тут сразу такого масштаба. Запричитали! Всё получится, чего вы все, Ань, это выгодное дело, по себе вижу, – подхватил слова Вадика Илья, его друг детства, с которым они учились год, пока он не женился и не ушёл, но работу Илья не бросил, что-то сочинял, подрабатывал ведущим на юбилеях.

– Надо подумать. Дайте время, – попросила Аня.

– Немного дадим, – важно ответил Илья.

– Да ладно, думай, сколько надо, Ань. Но поскорей, конечно. – Он перехватил немного наигранный и грозный взгляд Ильи. – Сама понимаешь, сейчас махина закрутится, можно не успеть. Бизнес – дело такое, – хитро подмигнул Вадик, слова эти из его уст звучали скомканно и вяло, отчего Аня посмотрела на него ещё более растерянно и хмуро.

Проговорили часа три, решили, что начнут без неё, и, если надумает, даст знать. Вадик настойчиво шептал на ухо, что всё устроит, пусть она только приезжает. Ане очень хотелось зарабатывать нормальные деньги, хотелось изменений, ей надоел неродной для неё городок Амози́тск, в котором она сейчас жила. И хотя находился он в ста километрах от Свердловска, не наездишься на её зарплату, да и что делать в большом городе без денег. Уезжала она от однокурсников в непонятных чувствах, по дороге заскочила на главпочтамт, решила позвонить домой, посоветоваться. Пока ждала, когда дадут Ко́шкино, нервно ходила по переговорному пункту. Говорить расхотелось, она пожалела, что поддалась сиюминутному настроению, но заказ отменять не стала. Через полчаса диктор-телефонистка громко объявила на весь переговорный пункт номер её кабинки, и Аня зашла в неё и взяла трубку телефона-автомата.

– Привет. Как дела? – осторожно спросила она мать, которая ответила на том конце провода.

– Здоро́во. Да чё нам сделается. – Голос был, как всегда, недовольный и усталый. – Талоны отменили вроде.

– О! Поня-я-ятно, хорошо-о-о, – протянула Аня, она чувствовала настроение матери и никак не знала, с чего начать. – Как папа?

– Чё ему сделается? На рыбалку пошёл. Отгул у него, видите ли, сегодня. Домово́й же нас не любит?! – ворчала мать.

– Пусть сходит. Жалко, что ли? – Аня сказала с улыбкой, ей не нравилось, что мать злилась на отца, да ещё за такое невинное занятие, это была его отдушина, Аня знала это, к тому же она любила отца по-особенному.

– Да ну его! Будто дома дел нет! Вообще не понимаю его последнее время. – Мать заводилась, начиная свою постоянную песню.

– Вернётся, сделает. Как в деревне? – Аня сменила тему.

– Да кого́ им тут сделается? Живы, ходят, попёрдывают. Григорьна на лавочке вечно, тоже мне… будто дел дома нет. Зимой и летом огород в сорняках – она на лавочке.

– Зимой-то какие сорняки? – Аня пыталась защитить соседку, милую старушку Григорьевну.

– Да пусть делают чё хотят! Хоть перебьются все на хрен, мне-то что?! – Мать продолжала злиться.

– Кто это там бьётся? – Ане хотелось, чтобы мать дольше не спрашивала её о делах.

– Да, Ба́ринова, кто… как Иване́йкой стала, ещё пуще башку задрала. Пральна мент-то её подмола́живает каждую неделю. Так и надо этой стерве – такого парня в тюрьму посадила. Ой, отец-то у Димки умер же, – разоткровенничалась мать.

– Ничего себе. – Ане действительно было жаль соседского парня Димку Прудина, которого посадили в тюрьму ни за что, а теперь он ещё и отца не увидит никогда.

Она вспомнила, когда Димка пришёл из армии, ухаживал за ней, но она не отвечала взаимностью, и он начал крутить роман с замужней женщиной Надеждой Бариновой. Аня хорошо помнила эту историю, которая случилась в Ко́шкино прошлым летом. Она задумалась, а что, если бы она ответила Димке взаимностью, может, был бы жив муж этой Бариновой, которого она случайно застрелила из ружья после гулянки, после проводов в армию их родственника? Это знали все, кроме милиции, поговаривали, что и там догадывались, но Димка как настоящий мужик сразу взял вину на себя. Его посадили на девять лет, а она пообещала ждать, но вскоре вышла замуж за майора милиции Иване́йко, который помог ей замять дело с убийством.

«Сволочна́я, конечно, натура, эта Баринова. За дело получает от нового мужа, а Димку жалко, хороший парень», – промелькнули мысли в Аниной голове, и их прервал голос матери.

– Верка, библиотекарша, за товаром нады́сь поехала. Фифа! В городские выбивается. Всё Ко́шкино в её шампунях. Пользуется тем, что в магазине шаром покати. А толку-то с этой перестройки?! Перестроились! И чё построили?!

– М-да, да у нас тоже бардак, – промычала Аня, но быстро спохватилась, что не стоило говорить матери о плохом, она уцепится и начнёт расспрашивать, но мать не заметила и продолжала:

– Приватизация долбаная! Надо тебе, дочь, подумать, куда ва́учер продать. Получше бы пристроить и побыстрей, пока берут. Бабы говорят, за один ваучер две «Волги» можно купить, а то и квартиру. Но это, поди, в Москве. Там всё сбудется.

– Подумаю, мам, – пробубнила дочь.

– Ой, никто ничё не понимает. В Абхазии стреляют вон, ой, да чё говорить… Может, война начнётся или ещё чё? Наши вон, опять соли и спичек напокупали… до морковкина заговенья. – Мать хотя и ворчала, но была рада, что дочь позвонила, оттого и говорила всё, что приходило на ум. – Как Брежнев умер, понеслась свистопляска. Сиди теперь, куку́й! Ладно, завелась чё-то?! Ты-то как? Чё молчишь? – Мать всё же переключилась на дочь.

– Я не молчу, я тебя слушаю. Нормально у меня всё. Работаю, – Аня вздохнула. – Ничего нового. Школа хорошая, коллектив нормальный. Город вот только… никак мне не по душе. Жить можно, но… как-то… ну, девчонки рядом, главное, и хорошо. Мне тут обещали… – Она никак не решалась сказать о работе в Свердловске, и сейчас тоже споткнулась, замолчала.

– Чего затихла? Говори, давай! – скомандовала тут же мать.

– Да, пока непонятно, если честно. В Свердловске обещали работу… вроде. – Аня занервничала, заговорила неуверенней.

– Какую?! – настороженно и сурово продолжила мать. – Ой, Анька, сидела бы в Амози́тске этом. Уж прибилась к одному берегу, пусть бы и была там.

– Да ладно, мам, ты же не знаешь, какая работа, сразу говоришь… – начала оправдываться и злиться Аня.

– Ну, говори, какая, – продолжала мать недоверчиво.

– Праздники вести. Нормальная работа, – стараясь не обижаться, говорила Аня. – Платят, зато сразу, но… там не точно всё пока. Думаю я, короче. Не решила, – резко закончила дочь, окончательно недовольная тем, что позвонила.

– Смотри сама… чтоб нормально всё было. Смотри. Бандитов сейчас развелось. Приезжали тут недавно, с Уралмаша, что ли.

– К кому? – серьезно, но без удивления и с любопытством, спросила Аня.

– К Женьке соседу, к кому ещё? Говорят, стреляли аж. Не дома, на улице. В машину его запихнули и увезли. Видели люди из окошка, я не успела подбежать. – Мать замолчала, осеклась.

– Да у вас там круче городских разборки, – заметила Аня и представила, как увозили соседа Женьку.

– Вот именно что. Не уходила бы ты, дочь, из школы! Государственное предприятие надёжней всё же. Мало ль чего? Разузнай получше про Свердловск.

– Разузнаю, мам, разузнаю, не переживай. Но вообще… столько платят в школе, что еле на еду и жильё хватает. – Аня опять занервничала от того, что мать вечно нагоняла страхов и не поддерживала её.

– Зато при деле, дочь, и стабильность. А потом, может, что изменится, лучше станет. Ты начальство слушай, дочь, делай всё как надо.

– Делаю, мам, делаю, – ответила неохотно Аня, старалась голосом не выдать расстройство.

– Ой, пусть уже всё наладится у тебя там. К одному берегу бы, дочь. В деревне совсем нечего делать, – запричитала мать.

– Хорошо-хорошо, поняла я. Позвоню ещё. Надо заканчивать, мам, время уже, – быстро проговорила Аня, и они распрощались.

Выйдя с почтамта, поехала на двадцать первом автобусе на железнодорожный вокзал, а оттуда на электричке в Амози́тск. Всю дорогу ругала себя за то, что позвонила домой, ей хотелось поговорить по душам, а разговора не получилось. В вагоне сидела и смотрела в окно, мысли перескакивали с одной на другую: «Двадцать два года, а всё отчитываюсь перед матерью. Скоро зима, одежды пу́тней нет, подошва на черных сапогах отклеивается. Интересно, можно самой приклеить? С работой то же самое. Разваливается всё. Может, получится в Свердловске? Вроде все свои, Вадик поддержит, если что. Ответить надо на следующей неделе. За комнату платить скоро…»

Аня снимала в Амози́тске маленькую комнатку в панельном двухэтажном доме, строили его ещё пленные немцы после войны. Всегда, когда она подходила к дому, зачем-то представляла, как немцы тут ходили, говорили, думали, и тоже хотели уехать. Ей всегда их было почему-то жалко. Дом был построен на совесть, в старой холостяцкой комнате она создала уют, соседи по квартире в душу не лезли, жили мирно. Только на этаже, в квартире напротив, почти каждую ночь проходили гулянки. В той семье, как ей рассказали, работала только бабушка, по ночам сторожила соседний детский сад, а внуки кутили в её отсутствие. «Могут себе люди позволить. Надо будет спросить, может, у них бизнес тайный есть? На что каждый день пьют?»

Сегодняшней ночью не шумели, но Аня долго ворочалась и опять размышляла о том, как лучше сделать, с чего начать и получится ли. Права была мать, никак не прибьёт её к одному берегу, мотает и мотает, но в Ко́шкино она не вернётся. Ни за что! Для Ани это было самым страшным ужасом – вернуться в Ко́шкино! Да и Свердловск не был её городом, даже когда училась. Не любила она его: вечно холодный, серый, одни работяги вокруг.

Но вдруг в этот раз получится, но теперь как оставить школу? Таких хороших ребят набрала в театральную студию, первый раз в жизни… Слишком быстро всё разворачивалось: не успела окончить училище, понять, на что жить, где работать, чтобы денег хватило на всё. Не могла она решиться и сейчас: Илья стал резко деловой, Вадик за ним повторял, жаргон этот у них: «частники», «крыша», «рынок», «башля́ть», «капуста», «зелёные», «бабло́». Весь этот бизнес напрягал её, голова шла кругом.

* * *

Амози́тск – небольшой городок в Свердловской области, здесь добывают и перерабатывают амози́т, канцероген первый категории, который попадает в легкие и через некоторое время вызывает рак, но ещё, как ей объяснили, лучше него ничего так не держит тепло и он очень важный минерал в строительном деле. Аня не особо ощущала на себе всё это, она просто приехала сюда к подруге Машке Макаровой и работала в местной средней школе третий месяц, с августа девяносто второго года. Работа была новая, но она соответствовала тому, что было написано в её дипломе – «руководитель самодеятельного драматического коллектива». Вела Аня два драматических кружка: со школьниками младших классов и старших, по два раза в неделю. Дети сразу её полюбили, звали с уважением Анна Степановна, а между собой Анечка. Она никак не могла привыкнуть к обращению по имени-отчеству и с первого раза не отзывалась.

Помимо работы в драмкружках, она должна была проводить праздничные «дурацкие», как она их называла, мероприятия: линейки, День учителя, Осенний бал, прочее веселье для детей и педагогов, словом была массовиком-затейником. Для неё это была унизительная культпросветработа, а не великая театральная режиссура, которой она училась. Педагоги внушали, что они служители Мельпомены, высокого и элитного вида искусства, а не какие-то клубные работники, «клу́бники», которые занимались праздниками для всех подряд. Театралы презрительно отзывались об этих своих будущих коллегах, которые учились на параллельном отделении, в соседних аудиториях, они их даже негласно считали вторым сортом.

В училище их выпуск отделения театральной режиссуры был у всех на устах, курс ставили в пример, и новоиспёчённые режиссеры ходили, высоко задрав голову. Потом Аня выяснила, известными они были в узких кругах своего училища, а местный театральный институт тоже не ставил их «кулёк» (культпросветучилище) ни в какое сравнение. Но это было потом, а пока они важничали напропалую, хотя Аня не замечала за собой ничего героического, а после одного случая и вовсе скрылась в тени своих известных однокурсников.

Это случилось, когда она неожиданно, на третьем курсе, получила главную роль – леди Анны, в отрывке из шекспировского «Ричарда III». Это было такое счастье, что она забыла про всё на свете. Роль короля Ричарда дали старосте Вадику Богдачёву. Играл он великолепно, и казалось, был рожден для этого, но вот Аня никак не могла раскрыться и выложиться на полную катушку, зажималась в самый важный момент и ничего не могла с собой поделать. Репетировали они везде, подолгу и допоздна: в училище после занятий, в коридорах, на улице, когда шли с занятий, в общаге, в курилке, везде, где встречались.

В общежитии, в комнате Вадика, а также в репетиционном зале, когда были один на один, она ещё ловила нужное состояние и открывалась, ей было легко играть. Она даже поняла, как это – жить ролью, но как только нужно было повторить всё на сцене, перед зрителями, перед своими же однокурсниками, у неё появлялся огромный зажим. Вдобавок Вадик и мастер их курса, педагог по режиссуре, придумали ненужный, как Аня считала, но важный, по их мнению, сексуальный подтекст сцены: будто Ричард дико хочет овладеть Анной, вертится вокруг неё, соблазняет. А она, вместо того чтобы скорбеть о муже, которого этот засранец Ричард убил и у гроба которого она встречается с ним, должна отдаться убийце во время похоронной процессии.

Это якобы должно было состояться в момент, когда леди Анна говорит Ричарду: «Вложи свой меч в ножны…», типа она напрямую просит этого мерзавца «вставить ей, сама знаешь, что, сама знаешь куда», – настойчиво заключала педагог, пристально и хитро поглядывая на Аню. Вадик, радуясь этой находке, накручивал около Ани круги, как кот у сметаны, ещё быстрее и основательнее сбивая настрой Ани своим похотливым дыханием и явным реальным вожделением. Ей это казалось неестественным для её героини, она закрывалась ещё больше, рассуждала про себя, что леди Анна не такая слабая и глупая, чтобы в такой тяжелый момент отдаться какому-то малознакомому уроду.

Педагог вместо поддержки и объяснения громко яростно кричала, рубила руками воздух и заявляла, что либо она сейчас же переступает через своё «не могу» и рожает то, что им нужно, либо может катиться к чертям из профессии. Их мастер по режиссуре была железной женщиной, одна из студенток дала определение её методу – «действует по принципу спичечного коробка: что не влезет – обломать». Это было действительно так.

Такие люди часто встречались Ане. Мать была властной женщиной, вдобавок постоянно говорила дочери, что та ничего не умеет, нормального человека из неё не получится, тем более актрисы. Она даже специально заранее съездила в Свердловский театральный институт и узнала, что нужно для того, чтобы стать артисткой. Ей ответили, что нужен сильный характер, хладнокровие и хорошие физические данные, как они подчеркнули – фактура, и тщеславие. А у Ани, как мать тут же подробно объяснила, ничего из этого не было, поэтому делать ей в артистках нечего.

Аня не понимала, что такое тщеславие, но мечтать стать артисткой продолжила и всё равно готовилась к поступлению: подобрала репертуар, выучила, как просили в условиях поступления: басню, стихи, прозу, танец, песню и поехала. Дошла до третьего тура. Не верила своему счастью, но на третьем туре словно очнулась и, когда зашла в зал, увидела много людей, не смогла сказать толком ни слова, пробарабанила весь текст на автопилоте и, конечно, провалилась. Она очень расстроилась, плакала, но потом, в коридорах института ей рассказали, что дело было не только в её зажатости и скованности, а в том, что она неместная, а общежития у института нет, и старались набирать местных. К тому же она девочка, а девочек и так много, больше нужно мальчиков.

Это огорчило её ещё больше всего, ей казалось, что критерии будут другие, но ничего не поделать. Она ехала обратно из института, вспоминала, как читал стихи один высокий красивый парень, который только что пришёл из армии: ни выражения, ни обаяния, вялый какой-то, всё время сбивался, делал нелепые движения, в такт не попадал, забывал слова. Но он прошел, а её и ещё двух девчонок, по её мнению, очень одаренных, не взяли. Корила себя Аня долго, вспоминала мать с её предсказаниями, злилась, но решила, что будет поступать в следующем году.

На другой день после её первого провала мать позвонила в Свердловск и нашла новый вариант учёбы для дочери, чтобы не терять время: она уговорила её подать документы в областное культпросветучилище. Аня сначала сопротивлялась, ей не нравилось название, как ПТУ, но то, что там оказалось отделение театральной режиссуры, её успокоило. Она легко, без страха прошла все вступительные испытания. У неё даже появилась злость на то, что она тогда растерялась в институте, не смогла постоять за себя, а тут, на творческих конкурсах, педагоги хвалили её, и она была собой довольна: с удовольствием прихлопывала и притопывала, лихо распевала знаменитого «Чёрного кота». «Видела бы мама», – мечтала она, когда стояла на маленькой сцене в одной из дальних аудиторий училища.

Позже, когда уже училась и у неё стало получаться всё лучше и лучше, ей пророчили успех Татьяны Дорониной, на которую она была похожа, это тоже окрыляло её, но всё закончилось в один миг, когда её сняли с роли леди Анны. Она стала играть в эпизодах, злилась на жёсткого педагога, которая не поговорила по-человечески, не объяснила, как ей казалось. Ведь со своими любимцами она оставалась и разговаривала, а с ней – нет. Подойти к мастеру и поговорить она не посчитала нужным и злилась уже на себя за то, что не поборолась до конца, позволила себя сломить.

Когда на премьере Аня увидела, как по-мультяшному играет леди Анну маленькая толстоватая Тоня Сомова, похожая лицом и жестами скорей на лягушку, чем на королеву, ей стало смешно, а потом даже и жалко бедную девочку. Всё превратилось в фарс. И какие уж там сексуальные подтексты, когда Тонькина леди Анна физически не могла поднять меч и устоять на ногах, когда замахивалась на Ричарда?! Но говорила она громко, чётко и без всякого заты́ка. Однокурсники, которые стояли на генеральной репетиции за сценой и сидели рядом с Аней в зале, откровенно хохотали, а мастер кричала на весь зал: «Смотри, Ку́зина, как ты испохабила Шекспира! Но я поставлю этот кусок в дипломный спектакль. Будет вам всем урок. – Она грозила пальцем присутствующим и продолжала, обращаясь к новоиспеченной леди Анне: – Молодец, Сомова, мы с тобой ещё на гастроли поедем!»

Тонька потом долго извинялась перед Аней за то, что роль досталась ей, говорила, что она не виновата, но в Ане что-то надломилось, и больше актрисой она быть не хотела. А Тонька всё же поехала с отрывком на гастроли в Оренбург и так замахнулась мечом на Ричарда, что свалилась со сцены, сломала ногу и долго лежала в больнице. Аня, которая сначала решила, что так ей и надо, всё же окончательно простила и пожалела конкурентку-неудачницу. Но после этого случая твёрдо решила, что хотя она не победила, но осталась честной по отношению к себе.

Когда учёба закончилась, началось распределение на производственную практику, о которой все должны были позаботиться заранее: кто, где будет трудиться дальше. Кто это не сделал, тот пошёл туда, куда выпал жребий, то есть куда его отправила специальная комиссия. У Ани получилось именно так. Приехал начальник районного отделения культуры, в которое входило Ко́шкино, никто её не спросил, поставили перед фактом и забрали в своё ведомство. Аня понимала – это было дело рук матери: она решила помочь, сделать доброе дело, но Аня негодовала, она поступала без всякого направления и помощи, ей не нужно нигде отрабатывать, она могла выбрать место будущей практики. Плохо, что она не позаботилась об этом заранее, и начальник, приехавший за ней, решил, что берёт её под крыло, на шикарную должность художественного руководителя Дома культуры в Ко́шкино, он вёл себя как барин.

«Это же такое место! Радоваться надо», – заметил он, ехидно и мерзко улыбаясь. Аня возненавидела его сразу и навсегда. Радовалась только мать – дочь была под присмотром, но для Ани мир рухнул. Когда она вышла из актового зала, где шло распределение, от отчаяния со всего маху стукнула что есть мочи кулаками по стене. Она понимала, что ужасное случилось и она возвращается в проклятое Ко́шкино. Теперь ей даже жильё не дадут, которое положено по закону молодому специалисту, потому что едет она работать по месту жительства.

Как же она негодовала?! Закончить театральную режиссуру и снова вернуться в этот колхоз. Аня не ожидала такой подножки и удара исподтишка. Однокурсники разъехались по распределениям, устраивались как могли на новых местах, она же возвращалась туда, откуда приехала. Погоревала она немного, решила не сдаваться, а поехать искать работу в другом месте. Отец, Степан Андреевич Кузин, работал на местной нефтеперекачивающей станции (НПС) слесарем. Станция кормила весь район, считалось большой удачей работать на «нефтеперека́чке», или «энпээ́ске», как её называли в народе.

Был в селе и совхоз, доживал последние дни: фермы разваливались, денег не хватало, совхозники искали другую работу, мечтали попасть на «нефтеперека́чку» или уезжали из села. Степан Андреевич договорился на работе, чтобы Аня полетела на вертолёте в соседний северный Юра́й, городок нефтяников и газовиков. По удачному стечению обстоятельств там жил её парень Вовка Качи́нский.

Познакомились они летом тысяча девятьсот восемьдесят седьмого года, когда было им по шестнадцать лет, они только что перешли в десятый класс и поехали в летний оздоровительный лагерь, в Одессу, по путевкам, которые родителям давали на работе каждый год. Вовка ехал из Юра́я, Аня из Ко́шкино. Поехала она вместе с братом и двумя подружками-одноклассницами, чему была очень рада, потому что она была на море один раз, семь лет назад: маленькой девочкой, так же случайно по путевке от работы удалось попасть в летний пионерлагерь в Алахадзы, в Абхазии. Море всегда для неё было сказочным местом, где было удивительно и прекрасно. А в этот раз она уже была взрослой девушкой и по-другому ощущала всё, что происходило в поездке.

Вовка начал ухаживать за ней не сразу. Сначала он просто заходил к ним в комнату с кем-то за компанию, она жила там с новой подружкой Алёнкой. Рассказывали, что он был непростой, пробивной парнишка, что у него всегда можно было достать какие угодно вещи, но для неё он был простой добрый и милый Вовка. Он смеялся, расспрашивал, угощал конфетами, потом стал приходить один, а позже решился пригласить её на прогулку и они, держась за руки, бродили по летнему городу до отбоя.

На экскурсии в автобусе они садились вместе, потом убегали от всех и гуляли по тихим укромным местам. Вовка уверенно показывал ей окрестности, будто знал всё заранее. Ане нравилось быть с ним рядом, а всякий раз, когда кто-то шутил над ней или над ними, получал от Вовки порцию нужных словечек, да таких, что насмешник сразу замолкал, при этом Аня этих слов не слышала, он всегда отходил от неё подальше и объяснялся с парнями один на один. Ей было непривычно и приятно, что он считает её своей девушкой и защищает.

Она влюбилась в Одессу сразу. За прогулки с Вовкой и за то, что никогда и нигде она не ощущала себя такой свободной: люди здесь были своими, друзьями, беззаботными, весёлыми и лёгкими. Она потом так и не смогла почувствовать это же нигде и никогда. Это был не Урал, с ворчащими бабушками на лавочках, серыми нависающими домами и угрюмыми лицами прохожих. В Одессе всё было не привычно для уральской деревенской девчонки: порт, иностранцы, Чёрное море, пляжи, красивая архитектура, Потёмкинская лестница, необычный рынок Привоз, добрая, сумасшедшая и чудесная улица Дерибасовская.

В Одессе всегда светило солнце, было много деревьев, не известных ей раньше, здесь можно было пройти в широченных брюках, с орнаментом из огромных ромашек, с большим начёсом-ирокезом на волосах, и никто не показывал на тебя пальцем, не крутил у виска и не смеялся, а если смеялся, то вместе с тобой и совсем по другому поводу. На любой улице любой прохожий мог запросто остановиться, что-то спросить, поговорить о жизни, рассказать о том, что он думает, или придумать историю, от которой можно ухохотаться или призадуматься. Одесса была открытой и помогала любить.

Однажды их с Вовкой сфотографировали на улице, тут же подошёл приятный мужчина с фотоаппаратом, доброжелательно протянул визитную карточку, рассказал, что он фотограф, что здесь его телефон и адрес, он любит фотографировать людей, которые живут своей жизнью. Добавил, что будет рад отдать фото бесплатно. Этим Одесса удивляла ещё больше, Аня не встречала такого, чтобы кто-то сделал её снимок, будто она знаменитость, а ещё важнее было то, что у них есть общее фото на память. Она тогда посмотрела мельком на Вовку и заметила, что он тоже был доволен и немного смущён. Они пообещали фотографу, что зайдут, но перед отъездом забыли, о чём Аня потом долго жалела.

Она вообще тогда о многом забыла, с головой нырнула в своё тёплое девичье счастье, лишь иногда всплывали слова бабушки Лиды про «много смеёшься – плакать будешь», но она отгоняла их, тем более что её подруга Алёна думала и говорила так, что бабушке и не снилось. Алёнка была из Вовкиного города Юра́я. Они сразу сдружились очень тесно. Ане нравилось в Алёнке всё, особенно то, как та общалась с парнями: смело говорила им, что хотела, легко грубила, вела себя уверенно и дерзко, и, несмотря на это, почти все пацаны увивались за ней и не обижались на её тон.

Аня решила, что даётся Алёнке это легко потому, что она была городская и приехала отдыхать с мамой, которая была у них воспитателем в группе, но Алёнка выделялась из всех не только поэтому, она действительно была самостоятельней и взрослей, хотя ей тоже было шестнадцать. Это вызывало у Ани лёгкую зависть. Алёнкины родители были в разводе, отец проживал в другом городе, они – вдвоём с мамой, которая работала врачом скорой помощи, как потом выяснилось. Частенько ночами Алёнка была предоставлена самой себе. По её рассказам, ходила она на дискотеки каждые выходные до утра и водилась только со взрослыми компаниями.

А что было уж совсем необычным – Алёнка курила. С двенадцати лет, как она утверждала, и в Юра́е её ждал друг, которому было двадцать четыре года, у него был свой бизнес. Аня будто попала на другую планету: Алёнка лихо и запросто рассказывала про свою жизнь, ей невозможно было не поверить. Как-то невзначай она обронила, что давно спит со своим парнем, он зовёт её замуж, но она ещё не решила, так как на примете есть варианты получше. Всё это ещё больше завораживало и притягивало Аню к подруге. Аня только и делала, что удивлялась её рассказам, поддакивала, безоговорочно верила всему, что говорила Алёнка.

Несмотря на свою бесшабашность и ощущение, что ей никто не нужен и что она всё знает, Алёнка была с Аней мягкой и тянулась к ней, ценила её открытость, доверчивость и искренность. Аня проникалась Алёниным доверием, ей даже показалось, что до этого настоящих подруг у неё не было никогда, и деревенские подружки, с которыми она приехала в Одессу, были ей совсем неинтересны.

С Алёной она открыла для себя новый мир, они вместе ходили на концерт группы «Ария», яростно выкрикивали «хэ́виме́талл» и дерзко делали руками знак козы, веселились, танцевали и пели на концерте любимой Аниной певицы Жанны Агузаровой и группы «Браво», которые приехали с выступлением в открытый одесский летний парк. Вечерами в комнате они слушали на Алёнином магнитофоне блатные песни входившего в моду Александра Розенбаума. Аня никогда раньше не увлекалась таким, а тут они, развалившись на кровати, от души подпевали в голос автору и друг другу хулиганские песенки, типа: «Сёма, у вас в башке солома», «Гоп-стоп» и «Заходите к нам на огонёк».

Особенно Ане нравилось, когда Алёнка прикуривала, держа в руках сигарету, свободно и раскованно изображала походку бандюгана, и во весь голос распевала на балконе: «Гоп-стоп, мы подошли из-за угла…» У неё получалось так смешно и натурально, что Аня валилась от смеха. Но так же Аня полюбила душевную розенбаумовскую песню про «любить, так любить, стрелять, так стрелять». Она с удовольствием раскачивалась в такт музыке и наблюдала, как Алёнка, преобразившаяся в ресторанную певицу из бандитского притона, между куплетами пускала в небо колечки дыма и делала вид, что поёт песню, поднеся к губам кулачок вместо микрофона.

Алёнка одевалась по последней моде, носила вызывающую яркую одежду, начёсывала на голове причёску «а-ля панк», надевала на руки кожаные браслеты, навешивала большие металлические цепочки на шею. Но на другой день её было не узнать, она могла легко поменяться: аккуратно гладко причесаться, залакировать волосы в вечернюю прическу и стать шикарной взрослой женщиной и паинькой. Движения её делались мягкими, она могла напоминать львицу, которая знала, что делает, взгляд её становился серьезным, и выглядела она на все сто процентов: смуглая кожа, большие голубые миндалевидные глаза, черные ресницы, яркие ровные чёрные брови, стройная фигура, большая грудь и очаровательная улыбка во весь рот.

Аня старалась копировать подругу: стояла, как она, высоко поднимала голову и отставляла одну ногу вперед, голову слегка задирала наверх, отвечала более дерзко, чем раньше, и даже пыталась курить. Выглядело это смешно, а курить почти сразу пришлось бросить: её застукал младший брат Колька, который жил в комнате по соседству. Почему-то ей стало очень стыдно от того, что он увидел её курящей, Колька был на год младше сестры и покуривал, но ему было простительно, а ей, девочке, пришлось бы долго объяснять, что она только попробовала, что больше это не повторится, сигареты ужасно воняют, и она умоляла его не говорить родителям. Брат поверил. Хотя ей на самом деле и так не понравилось курить, сигареты действительно противно воняли и совсем не притягивали её.

Ане так и не удалось походить на подругу, но Алёнка на многое раскрыла ей глаза: она объяснила, как вести себя с парнями, как правильно целоваться, велела долго не раздумывать и дружить с Ка́чей (это была его кличка), она сказала, что у него никого нет. На ближайшей дискотеке Аня набралась храбрости и пригласила Вовку на белый танец. На другой вечер они уже целовались, а позже, когда он снова пришёл, сидели рядом на её кровати и обнимались. Было страшно и приятно. Она сильно смущалась и переживала, всё время отодвигала его руки и радовалась тому, что в комнате было темно и не видно, как она краснела. Дальше поцелуев и объятий, дело не зашло, но Аня чувствовала, что они стали ближе и между ними появилась какая-то тайна.

В день отъезда из Одессы они с Алёнкой, Вовкой и ещё одним парнем, с которым у Алёны была, как она считала, лёгкая интрижка, отпросились у воспитателей погулять. Алёнина мама, которая привыкла к закидо́нам дочери, строго-настрого велела быть вовремя на перроне и погрозила им вдогонку пальцем. Делала она это не особенно строго, глаза у неё были добрые, но они наперебой заверяли, что точно-точно придут на вокзал, не подведут её, попросили друзей закинуть их вещи в автобус до вокзала, а потом в вагон и пошли прощаться с Одессой.

Гуляли они долго, Вовка подарил ей цветы, сорванные на клумбе украдкой, они смеялись, целовались и всё же… заблудились. Алёнка с парнем ушли вперёд и, судя по всему, пошли на вокзал без них, они не заметили, что остались одни. Аня сначала перепугалась, но Вовка шёл так уверенно, что можно было подумать, что он знает дорогу, и она не паниковала. Сами собой или благодаря Вовкиной интуиции они вышли к вокзалу, как оказалось, даже раньше времени. Решили не идти пока к поезду, походить поблизости, присели на скамейку у какого-то перрона. Сидели, держась за руки, Аня положила голову на Вовкино плечо, было спокойно и хорошо.

Через какое-то время что-то подтолкнуло Вовку, он посмотрел на часы: до отправления поезда оставалось меньше пяти минут. Они подскочили, на перроне напротив них стоял чужой поезд, они побежали искать свой. Увидели табло, на котором было написано, что их поезд стоял на первом пути. Рванули искать перрон. Интуитивно, по крикам и суете около одного из вагонов сообразили, что нужно бежать туда, им уже махали и кричали оттуда. Под злой взгляд и отчитывания за то, что они безответственные, наглые и глупые, от Алёнкиной мамы и второй воспитательницы, они со всей переживающей за них толпой бегом заскочили в вагон, и почти сразу поезд тронулся.

Всю обратную дорогу ехали в одном купе, вспоминали, как еле-еле успели на поезд, как гуляли по Одессе, кто какие наряды купил, и пятое, и десятое. Вовка занял верхнюю полку, прямо над ней, часто его рука свисала вниз, он трогал ей волосы, забрасывал конфетки. Вечером, когда она ложилась спать, долго сидел рядом, потом укрывал одеялом, спрашивал, не дует ли из окна, не хочет ли она полежать наверху, на его полке и посмотреть из открытого окна сверху. Уступал ей место, выбегал на остановках купить еды на двоих, помогал накрыть на стол, убирал со стола. Было ощущение, что они живут в отдельной маленькой квартире.

Аня радовалась и грустила одновременно, особенно когда подъехали к Свердловску и пришла пора прощаться. Она ревела на весь перрон. Вовка успокаивал как мог, говорил, что будут переписываться, звонить друг другу, что осенью они встретятся. Он не знал, что ещё сделать, потом проводница резко закричала, отправила всех отъезжающих по своим местам, закрыла дверь и поезд тронулся. Аня бежала вслед, а когда вагон скрылся из виду, остановилась, повсхлипывала и побрела на вокзал к своим. Деревенские подружки были рядом, успокаивали её, ни разу не напомнили, что она почти не общалась с ними в Одессе, а теперь стали самыми близкими.

Потом действительно пошли Вовкины письма и звонки, полные нежности и тепла. Она ждала приглашения в гости, он не звал, и на осенние каникулы Аня улетела в Юра́й и становилась у Алёнки. В первый же вечер позвонила Вовке, он удивился и обрадовался, договорились встретиться на квартире у его друга. Но при встрече она не увидела в нём той радости, которая звучала в его голосе раньше. В квартире они были одни, в темноте и тишине, и Аня почувствовала что-то новое и неприятное: Вовка стал чужой. Он так же преданно смотрел в глаза, нежно и даже увереннее обнимал её, целовал, держал за руку, приятно гладил по волосам, но он был другим. Они почти не говорили, и он почти сразу начал её раздевать.

Она растерялась, поняла, что не хочет сидеть на чужом диване, убрала его руки, он хмыкнул, спросил, что с ней, она сказала «ничего», он притянул её к себе, как тогда, в Одессе, на перроне вокзала, и они посидели молча. Потом начали говорить, но уже как люди, которым не о чем особо делиться. Они посидели ещё некоторое время, стало неловко, он засобирался домой, сказал, что в квартиру скоро придут, и проводил её до Алёнкиного дома, у подъезда они сухо расстались. Аня пришла домой, Алёны не было, мама её смотрела что-то по телевизору, Аня сказала, что пойдет примет ванную, поплакала там и пошла спать.

Она решила, что сделала что-то не так, что нужно было согласиться на раздевание, довериться ему, но почему она должна была делать это в какой-то чужой квартире, в спешке? Она подумала, что нужно время и всё наладится. Через день Вовка пришёл к ним в гости, они пили чай с пирогом, он был такой же, как прежде, заботливый и весёлый. Через несколько дней она улетала домой. Он не провожал в аэропорт, сказал по телефону, что не успеет, потому что нужно помочь родителям. Они опять сухо распрощались, договорились звонить и писать.

Она окончила школу и поехала учиться в Свердловск, Вовку призвали в армию, в Германию, в Западную группу войск. Переписываться они продолжали, но чаще она тянула с ответом, учёба занимала много времени: занятия по режиссуре, мастерству актёра, сценической речи, сценическому движению, репетиции допоздна, экзамены, зачёты, надо было много читать, было не до него. Потом пришло время учебной практики, шёл девяностый год: становилось непросто, еда и одежда были по талонам, писать про плохое не хотелось, а хорошего было мало.

Но она всё же писала ему разные глупости, вроде той, что порадовалась, когда удалось купить свои любимые пирожки с повидлом за пять копеек. Она обожала эти пирожки, длинненькие, как сосиски, круглые, жирные и вкусные. Когда они с девчонками шли за ними в соседний магазин, слюной исходили, а потом ели и решали, что тому, кто придумал их, надо поставить памятник. Ещё она придумала жарить картошку на воде. Случайно так вышло, от безысходности, получалось вкусно и даже с корочкой.

Но про один случай она не написала Вовке. Однажды, когда совсем не было еды, они с однокурсницей, маленькой, худенькой и скромной Светкой Мышкиной, при содействии всей весёлой и дружной общажной банды, решили украсть колбасу из большого нового супермаркета «Мария». Она ни за что не решилась бы на это, но все хотели есть, а заодно и проверить себя, пощекотать нервы: получится или нет. Шли, как в разведку: надо было понять обстановку и взять «языка», то есть колбасу. Страшно было, но дома ждали голодные люди, это подстегивало и помогало. В удачный исход операции не верилось, но всё получилось.

«Как дурочки, набросились, ага?!» – весело, нервно и с гордостью говорила Аня Светке, будто та не видела, как после их прихода девчонки окружили их и дико радовались. Принесли они два больших батона колбасы «Чайной» и одну маленькую бело-голубую пластиковую баночку фирменного свердловского майонеза «Провансаль». Устроили пир. В чьих-то запасах обнаружилась пачка макарон, булка хлеба. Наварили и нажарили еды. Ели и хохотали, придумали, что поставят про это зачи́н, так в студенческом театральном кругу называли задание для занятий по режиссуре в форме мини-спектакля, в котором, как настойчиво объясняла им мастер на каждом занятии, должен быть смысл и история. По зачи́ну оценивали их уровень знаний и таланта. В общем, к ближайшему зачёту по режиссуре они знали, что делать.

На следующей неделе повторили «подвиг с колбасой», но для более узкого круга нуждающихся. После этого они со Светкой дали зарок, что больше не сделают это никогда. Один раз, позже, она всё же нарушила зарок: уже после окончания училища голоднющая пришла в «Марию», остановилась около открытого холодильника с продуктами, быстро схватила и спрятала небольшой кусок колбасы в сумку и вылетела из супермаркета, как ошпаренная. Еле дошла домой, ноги подкашивались от страха, голова гудела, мысли о том, что она воровка, не отпускали. После она действительно никогда не заходила в этот магазин и ничего подобного не делала, а когда было голодно, ела побольше хлеба и пила воды.

* * *

Вовку из армии Аня ждала как могла: примерно за год до его дембеля, когда училась на третьем курсе, в ноябре месяце, встретила в клубе воинской части 61207, где они проходили производственную практику, красавчика старшину Олега Кириченко. Влюбилась сразу. Началось с того, что командиры этой части в добровольно-принудительном порядке заставили солдат, в основном из первой роты, которой командовал старшина Кириченко, участвовать в концерте художественной самодеятельности. Поскольку воинам было трудно сообразить что-то феерическое, один из них, звали его Ваня, а попросту Ванёк, который раньше учился в их училище, вспомнил родные пенаты и попросил помощь с постановкой концерта у студентов любимого отделения театральной режиссуры.

На его призыв педагоги откликнулись и дали ему в помощь студенток, которым как раз надо было закреплять и проходить учебную практику. Вместе с солдатами первой роты, а если нужно было, то подключали и других, они начали придумывать концертные номера. Смазливый и нагловатый старшина Кириченко не участвовал в подготовке, но частенько приходил в воинский клуб посмотреть, как продвигается дело. Ванёк ходил счастливый, он был очарован Варей Мухиной, их однокурсницей, и она отвечала ему взаимностью, к тому же он руководил всем процессом как режиссер и был доволен, что он тут главный.

Почти каждый вечер они репетировали, а под Новый год показали офицерским детям сказку, провели «ёлочку», а ещё позднее сделали шикарный концерт к 23 Февраля и 8 Марта.

Учёба и практика шли своим чередом, Олег продолжал заходить в клуб, поглядывал на Аню, двусмысленно улыбался, они обменивались парочкой фраз, и он уходил по своим делам. Она всегда с нетерпением ждала его прихода, ловила каждый его взгляд и слово. Он приходил, она подбегала к нему, они говорили недолго, он целовал её на прощание и уходил. В это же время подруга её Иринка, с которой они вместе поступали в училище, сдружились ещё с абитуры и были не разлей вода, жили в одной комнате общежития на Посадской, познакомилась с ефрейтором Васей. Он ухаживал за ней смешно, неуклюже, но трепетно и от всего сердца. Парень был простой, деревенский, из Подмосковья, и, судя по всему, дело шло к свадьбе. Варя вовсю крутила с Ваньком сумасшедший роман, и от этого или по своей неспокойной натуре Ванёк бегал, как ужаленный, по части и по их общежитию и вдвое больше радовался тому, что официально можно было говорить всем, что он старается для дела.

Надо сказать, что от этого его желания и движения дело действительно получалось и двигалось скорее в нужном направлении. Любовь была как нельзя кстати для их общей практики. В общем, все были довольны, а в середине марта они с однокурсниками подрабатывали на празднике Проводы зимы в Центральном парке культуры имени Маяковского. Аня сначала согласилась, потому что деньги были нужны, но потом сказала, что передумала, плохо себя чувствует, нашла себе замену и не пошла на «халтуру». Они с Олегом договорились провести день вместе. Это было их первое свидание.

То, что оно должно проходить у неё в комнате, Аню не смущало. Она ни о чём другом думать не могла, только об этой встрече, но сначала она захотела заранее поехать к проходной воинской части, чтобы понять: отпустят ли Олега в увольнение. Она могла подождать дома, перезвонить ему или он бы мог позвонить на вахту общежития, что делать нежелательно, сказать о результате, но ей хотелось увидеть его, показать, что готова на всё. И она с раннего утра поскакала козочкой к воротам части.

Было воскресенье, всё складывалось удачно, Олег вышел к ней с видом победителя: его отпустили, она потянулась к нему, он осторожно посмотрел по сторонам и только потом они поцеловались. Аня всю дорогу ластилась к нему, заглядывала в глаза, он снисходительно улыбался, важно посматривал и поправлял ремень на шинели. Было заметно, что он доволен, сурово сказал, что свободен до пяти вечера, по-хозяйски взял её за руку, скорее как ребёнка, чем как девушку, она преданно кивнула, прижалась к нему, и они направились к автобусу, обходя мартовские лужи и грязь. Ей казалось, что они настоящая пара и всё окружающие смотрят только на них.

Доехали быстро. Сняли верхнюю одежду, прошли. В комнате общежития было темно, холодно и не очень уютно. Ей на мгновение вспомнилось последнее свидание с Вовкой, в квартире его друга, она захотела, чтобы всё было иначе. Для начала она решила заварить чай, Олег суетился, сказал, что чаю не хочет, как-то нервно заулыбался, торопливо погладил ей волосы, почти не целовал. Потом они присели на кровать, он трогал её, что-то говорил, она не особенно понимала, что происходит, не успевала сообразить, как они легли. Она только увидела его лицо перед своим, он поднял ей юбку, стал уговаривать довериться ему и делать, как он говорит.

Она делала, точнее, ничего особенного она не делала, даже не поняла, что случилось, не почувствовала ничего, о чём говорили девочки, только слышала, как скрипит кровать, как кто-то говорит в коридоре, как капает с крыши капель, и ощущала, как больно в ней отдавалось каждое его движение. Было неуютно и неприятно, тянуло внутри и внизу живота. Всё произошло быстро. Ей вдруг стало очень стыдно, она на мгновенье удивилась, стоило ли ради такого переживать и беречь себя, но не успела ответить себе на этот вопрос, как её возлюбленный вскочил с кровати, быстро начал поправлять одежду, которую ни он, ни она не снимали.

Аня укрылась одеялом и посмотрела на Олега, глупо улыбнулась и готова была разреветься. Она не понимала, что происходит, почему он убегает, не обнимает её и не целует. Он уже стоял у двери и собирался выйти, но, видимо, Аня выглядела так жалостно, что он подошёл, чмокнул её в щёку, сказал, чтобы она не обижалась, что увольнение заканчивается и нужно уйти. Она чувствовала себя странно: только что она была с любимым мужчиной первый раз в жизни так близка, и вот он ушёл, а она ничего не может поделать.

Хотелось закричать, но она покорно кивнула, промямлила «я понимаю» и встала, укутавшись в одеяло, чтобы проводить его до дверей. Он подмигнул, велел не грустить, щелкнул по носу, улыбнулся своей обаятельной улыбкой и ушёл. Она закрыла дверь, медленно села на стул, растерянно посмотрела на кровать и заплакала. Потом посидела ещё, заварила чаю, попила, подошла к окну, закрыла шторы, легла на Иринкину кровать, укрылась одеялом и уснула.

В следующий раз Олег заскочил в клуб, к ним на репетицию, сказал, что у него есть полчаса, весело подхватил Аню, и она, ничего не понимая, побежала вслед за ним, в будку знакомого киномеханика. Она забыла про всё, что было в общежитии, снова делала всё, что он просил. Минут пятнадцать они провели, делая то же, что на кровати в её общежитии, в таком же механическом темпе, без особых нежностей, она при этом лежала на холодном железном столе. Так же как и в прошлый раз, всё произошло быстро, только Ане после этого было ещё хуже, потому что Олег ещё быстрее соскочил и убежал, оставил её одну в чужой комнате. Она пулей вылетела оттуда, впопыхах поправляя одежду.

Они встретились ещё раз: он пришёл в клуб, отозвал её в тёмный пустой зрительный зал и серьёзно сказал, что больше у них ничего не будет, им надо расстаться и что дома его ждёт девушка. Она выслушала и сначала подумала, что всё это неправда, что его заставили сказать такое, но, когда увидела, что он спокойно развернулся и пошёл из зала. Она присела на стул рядом, губы подрагивали, из глаз катились слёзы. Она вспомнила о том, что девочки и знакомые солдаты, с которыми они сдружились на репетициях, намеками и напрямую давали понять, что Олег её обманывает, но она слышать никого не хотела.

Она сидела в зале и тихо плакала. Иринка и Варя нашли её, узнали, что случилось, сходили за валерианкой к начальнику клуба, она выпила. На какое-то время стало легче, но боль не уходила, мысли наслаивались одна на другую, девчонки оставили её и пошли репетировать, но поглядывали за ней со сцены. Она недолго посидела, повсхлипывала, потом резко соскочила и побежала. Иринка с Варей увидели, что Ани нет, и побежали её искать.

У них в этом клубе была комнатка, в которой они собирались вместе и обсуждали мероприятия, Аня бежала туда. Она заскочила в неё, увидела окно, поняла, начала открывать наглухо закрытые окна, они никак не поддавались, она упорно тянула раму на себя, но та даже не приоткрылась, она рванула ещё раз, рама поддалась. В этот момент в дверях появилась Иринка. Аня стала открывать ещё быстрее, рама открывалась, но с трудом. Иринка подбежала, сгребла её в объятья и, хотя была на голову ниже и на пару размеров худее, сильно держала её, как в тисках, стала говорить о том, что она с ней, что ничего не нужно, что они справятся.

Аня сначала не сдавалась, дёргалась из объятий, но потом обмякла и зарыдала в истерике на плече у подруги. Через пару минут на пороге появилась Варя, которая привела Васю, подбежала к Ане с Иринкой, обняла их, начала гладить Аню по голове и уговаривать. Вася посмотрел на девчонок, приблизительно понимая, в чём дело, и стал закрывать окно. Когда Аня окончательно пришла в себя, наступил вечер. Помнила она только то, что вокруг были солдаты, кто-то куда-то бегал, что-то приносил, а теперь она сидела в той самой злосчастной киномеханицкой, и Иринкин Вася наливал ей чай. Он же рассказал, что девчонки уехали, а поскольку она плохо передвигалась самостоятельно, её привели сюда, где скрывают от начальства, и пока все не уснут, нужно сидеть тихо.

Он объяснил, что договорился с ребятами из автобата, чтобы те подъехали к клубу, солдаты её прикроют, ей нужно только быстро выйти, запрыгнуть в командирский «бобик», спрятаться в нём и не выглядывать, пока не проедут КПП. Так её вывезут из части и доставят в общежитие. Вася объяснял спокойно, она кивала, отхлебывала чай и смотрела стеклянными глазами. Чуть позже всё так и случилось: Аня шла по ночному клубу, как в тумане, Вася шёл впереди, говорил ей, чтобы ничего не боялась и не обращала ни на кого внимания.

Солдаты, которые были там, почему-то не спали, их было много, они делали уборку клуба, смотрели на неё крадучись, но она ощущала их жгучие и говорящие взгляды. Она опустила голову, было очень стыдно, запрыгнула в машину и сразу упала вниз, как просил Вася, чтобы не выдать всех, кто старался ради неё и рисковал. Машина тронулась. Она лежала и не шелохнулась, пока не проехали КПП. Потом солдат-водитель сказал, что можно встать, она осторожно села на сиденье и всё время смотрела на дорогу, на ночной город и вдруг по радио услышала ламбаду. Стало пронзительно больно и в то же время легко, словно ничего не случилось и опять можно танцевать и жить.

Почти через месяц девчонки рассказали, что старшина Кириченко параллельно встречался ещё с одной их однокурсницей, которая тоже приезжала с ними на практику в воинскую часть. Аня опять плакала, не верила и придумывала ему оправдания, ругала себя, решила, что он вернётся. Но этого не случилось, она оправдывала его, захотела сделать ему подарок, чтобы он понял, что она хорошая, простила его и рада встрече. Девчонки крутили у виска и отговаривали. Аня же никак не могла понять, как вести себя с мужчинами, что им нужно: с Вовкой ничего не было – он пропал, с Олегом было – он тоже пропал. Всё же с ней что-то не так. Она разрывалась от противоречивых мыслей, которым не было ответа, а потом стало так тяжело, что снова ей не захотелось жить. Она подгадала, когда все, кто жил рядом в комнатах, разъедутся по домам или куда-то уйдут, и заранее приготавливалась. Выпросила у кого можно было разных таблеток, вычитала в библиотеке, от каких можно уснуть и не проснуться, какие влияют на сердце, сколько надо при этом пить воды, и закупила понемногу несколько упаковок: аспирина, анальгина, цитрамона и снотворного при случае. А ещё попросила у парней со второго этажа ножеточку и купила лезвий для бритья.

Когда днём в воскресенье в коридорах общежития стало тише, чем обычно, она решилась. Достала наточенный нож, лезвия, подошла к общей раковине в умывалке, включила воду и под ней стала резать ножом левую руку в области пульса, она не понимала, как это делать лучше, просто глупо прорезала кожу, вздрагивала от боли и снова резала. Получалось не очень хорошо, видимо, нож был недостаточно острый. Она достала из бумажного конвертика лезвие и стала резать им. Кровь пошла сильнее. Ей стало страшно, она увидела несколько порезов, из которых лилась кровь, быстро прижала кровь рукой и побежала в комнату, замотала руку бинтом, сердце бешено колотилось, но решимость не прошла.

Она достала свои таблетки, залпом проглотила всё, одну партию за другой, вдогонку запила чуть тёплым растворимым кофе, чтобы наверняка. Пила спокойно, расчетливо, не было ни слёз, ни сил, ни эмоций. Сердце продолжало колотиться. Спустя несколько минут мелькнула мысль о том, что сейчас она может действительно умереть. Прямо сейчас. Она продолжала глупо сидеть и смотреть в одну точку, через некоторое время появилась какая-то тряска внутри, тело задрожало, в долю секунды она ясно поняла, что очень хочет жить.

Следом почувствовала небольшое головокружение, предметы расплывались перед глазами, она с трудом могла встать, неуверенно заходила по комнате, её пошатывало, она накинулась на воду из банки на столе, плохо понимала, что делает, но очень хотелось пить. В полуобмороке доплелась до туалета, усилием воли засунула пальцы в рот. Её стошнило. Стало легче. Кое-как дошла до умывальника, включила кран, жадно стала набирать воду в ладони, пила её и горстями лила на лицо.

Поднимала голову, смотрела в зеркало, еле ворочала языком, что-то типа «не-е-ет…», и снова умывалась. Что означало «нет», было неясно, но одно она знала: умирать она не хочет. Она не понимала, что делает, но примерно часа два она пила воду, её тошнило, она снова пила, умывалась и ложилась на кровать. Хорошо, что никто не приходил и не видел её, а чуть позже приехала Иринка. Подруга сначала запричитала, когда увидела перебинтованную руку, со страхом в глазах кивала, молча слушала, потом заварила крепкого сладкого чая, они попили, она вытерла в умывалке капли крови и не отходила от Ани ни на шаг.

Спустя пару месяцев старшина Кириченко закончил службу и уехал домой, а ещё через некоторое время Аня продолжила переписываться с Вовкой, тем более что он писать не прекращал. Она решила, что он далеко и обидеть её не сможет, что он самый надёжный друг, который никогда не предаст и понимает больше всех. Он и подруга Иринка. «Она-то уж точно не предаст», – успокаивала себя Аня.

Тем временем Вася изо всех сил ухаживал за Иринкой: с трепетом и волнением подходил к ней, отчаянно добивался того, чтобы просто постоять рядом. Они долгое время даже за руку не держались, как рассказывала Иринка. Всё чаще он приходил, они гуляли рядом с общежитием или просто сидели в комнате, со всеми девчонками. Он ничего от неё не требовал. Аня поняла, что и к ней Вася отнёсся по-особому и помогал тогда ночью в клубе потому, что она подруга Иринки, которая спустя какое-то время предъявила ему ультиматум: никакой постели до свадьбы.

Он обрадовался, что она придерживается таких же старомодных взглядов, как и он, и стал ухаживать с ещё бо́льшим рвением и вниманием. Аня замечала всё это и раньше, но тогда ей было не до того, хотя она понимала, что познакомились они в одно время, что и она с Олегом, а отношения развивались по-разному. Аня радовалась за них, немножко завидовала и никак не могла понять, что с ней не так. Сначала она думала, что у Иринки с Васей не любовь совсем, всё слишком строго, спокойно и долго: ни страстей, ни больших эмоций. Но каждый раз, размеренный и спокойный Вася доказывал отношение делами: придумывал для Иринки милые радости, долго выбирал цветы, советовался с Аней, приносил конфеты, которые невозможно было достать, тем более солдату, всегда подавал руку, поправлял на её одежде складочки и соринки. Если видел, что она куда-то напряженно смотрит, сразу тревожился, что случилось и не нужна ли ей его помощь. Всё это было забавно и трогательно и ясно, что Вася парень надёжный, а то, что он вырос в подмосковной деревне и воспитала его одна мама, только увеличивало его шансы. Словом, всё у них было хорошо, и дело шло к свадьбе.

Они оканчивали третий курс, ей казалось, что всё она делает, бессмысленно, что никому не нужны её знания и умения, учёба не шла на ум. Она решила бросить училище. В тот момент, в коридоре её поймала классная руководительница курса. Первый раз за многие годы они поговорили по душам, взрослая женщина терпеливо и подробно объяснила ей, что она её хорошо понимает, что мужчину хорошего в своей жизни Аня ещё встретит, а диплом может не получить никогда. Почему-то Аня поверила ей и была действительно рада, когда закончила учиться и получила диплом.

Потом случилось это ужасное и внезапное для Ани распределение. И теперь Аня должна была ехать работать домой, в сельский клуб. Деваться было некуда. Но она всё же решила поехать в Юра́й, поискать там работу. Вовка из Германии в письме предупредил родителей о её приезде, но она остановилась у Алёнки, а на следующий день всё же пошла к ним. Волновалась, переживала, придумывала подходящие слова, сочиняла на ходу, как будут пить чай, говорить обо всём, станут ближе. Она везла им гостинцы и предвкушала встречу, но дома родителей не оказалось. Дверь открыл Вовкин старший брат, здоровый ды́лда, с угрюмым и суровым лицом, он без особого внимания посмотрел на неё и на объяснение, кто такая и зачем пришла, невнятно пробурчал: «Никого дома нет, чё передать…» и не пустил её за порог. Аня растерялась, расстроилась, ничего не передала, ушла и решила не возвращаться.

У Алёнки она переночевала ночь и переехала жить к давним знакомым своих родителей. Они приняли душевно, гостинцы, которые Аня везла для родителей Вовки, она с удовольствием выложила на их стол. С Алёнкой они встретились потом в кафе, немного поговорили и разошлись. Она почему-то вела себя нагло и заносчиво, смотрела на Аню свысока, щеголяла модными нарядами, хвасталась тем, что выходит замуж, что муж влиятельный человек в городе, бизнесмен, но помочь Ане ни в чём не захотела. Аня порадовалась за Алёнку, но поняла, что больше не хочет с ней встречаться.

На следующий день она нашла работу на транспортном предприятии, которое называлось УТТ-2. Когда зашла в их библиотеку, чтобы погреться, разговорилась с библиотекарем, та рассказала ей, как она приехала сюда, про жизнь на Севере, про то, где ей предстоит трудиться, позвала пить чай, Аня согласилась, и в разговоре выяснилось, что женщина знает Вовку, что он работал на этом предприятии перед уходом в армию. «Как здорово всё складывается, и какие гостеприимные люди на Севере», – подумала Аня, отхлебывая горячий чай.

Она, немного смущаясь, поделилась, что хотела бы остаться здесь и ждать Вовку, та поддержала ей, но предупредила, что первые три года будет непросто, но привыкнуть можно. «Образуется всё, но пока не привыкнешь, нельзя уезжать. Легко не будет, но раз решила, не сдергивайся, перетерпи, трудно будет – приходи сюда, поговорим», – наставляла она. Работа, которая ждала Аню, не особо нравилась ей: нужно было проводить вечера отдыха и праздники нефтяникам, газовикам и их семьям. Не любила Аня все эти веселу́хи. Если бы спектакль поставить или отрывок из произведения, а то прыгай, как клоун, развлекай всех. Не по ней была такая работа, да ещё иногда нужно выезжать на дальние точки, работать по вахтам, и климат здесь суровый.

Хотя климат меньше всего расстраивал Аню, в Ко́шкино морозы стояли такие же, с той только разницей, что это было в Свердловской области, а Юра́й – в Тюменской. Если напрямую ехать, и если бы была такая дорога, километров двести всего между ними, а тут надо было: или через Свердловск поездом, или только на вертолете два часа. Ещё в Юра́е платили северные надбавки и это был город. Для Ани радость была ещё в том, что она добилась этого сама, у неё появлялась самостоятельная жизнь, да и Вовка тут. Правда, было много неясного и противоречивого, но в целом она была рада.

А главное, что ей как молодому сотруднику давали здесь однокомнатную квартиру, точнее, она была вторая в очереди на квартиру в новом доме, который уже сдан: ей даже сказали номер дома, микрорайона, показали место на карте, и из окна, где будет находиться будущая квартира. Всё это казалось немыслимой удачей, только нужно было взять открепление из отдела культуры, в который она случайно угодила. Счастье было настолько близко, что Аня была немного напугана и на радостях позвонила этому «тупому и беся́чему идиоту», начальнику отдела культуры, который сговорился с матерью и забрал её в свою вотчину. «Идиот» грозно сказал, что никуда её не отпустит, что она официально распределена, «нечего воду мутить, приезжай и работай».

Может, ей нужно было плюнуть на все эти условности или попросить мать, чтобы она устроила всё обратно, но она не сообразила, расстроилась, сразу вспомнила бабушку Лиду, которая говорила про «сильно радуешься, плакать будешь» и про «не жили богато – не́ча начинать». Потом пришёл на ум Бернард Шоу с пьесой «Дом, где разбиваются сердца». Фразочка у него такая там была, типа для счастья надо устать. И чтобы окончательно себя доконать, она всё же позвонила матери, но та опять запричитала про то, что нужно прибиться к одному берегу, чтобы она не выдумывала ерунды и ехала домой.

Почему-то Аня решила, что, если бы Вовка был рядом, всё пошло бы иначе. Ночь провела в переживаниях и решила лететь домой, проклиная дурацкие законы, материнскую заботу и своё слабоволие. Никто её особо не торопил, можно было подождать и договориться с работой в УТТ-2 на позднее время или найти другую работу, остаться здесь, ничего не бояться, но она занервничала, засуетилась и решила лететь домой.

Хорошо помнила день отлёта. Она выглядела прилично, но нелепо в чёрной муто́новой бабушкиной шубе, которая была тяжёлой и на размер больше, вдобавок на голове возвышалась огромная мохнатая мамина шапка из черно-бурой лисы, на ногах – громоздкие кисы́ (ханты-мансийские расписные валенки), на руках большие варежки со звездами скандинавского узора. Дома она всё тщательно подбирала по отдельности, хотела выглядеть не хуже городских, но, когда надела всё вместе, оказалось, что всё это не подходит друг другу и настроение испортилось.

Менять одежду было некогда, да и не на что, поэтому Аня махнула рукой, решила, будь что будет, но всё время, когда одевалась или выходила на улицу, чувствовала себя лет на двадцать старше. При встрече с кем-то, кто был знаком или нравился, ей было неловко, она быстро снимала шапку, будто невзначай или её разжарило, на сибирском-то холоде, но зато так она выглядела не совсем паршиво и сходила за местную.

Накануне до утра они пили вино со знакомыми, у которых остановилась, она немного отвлекалась от грустных мыслей. Посидели весело, наутро всё же её мутило, хотелось спать, и болела голова. Вся компания решила проводить её, но она настояла на том, что провожать не нужно, обещала позвонить, когда долетит, и пошла к остановке автобуса, который почти сразу увёз её в аэропорт.

В маленьком Юра́йском аэропорту народу было много, несмотря на это она нашла себе место и присела в ожидании посадки. Через некоторое время объявили, что вылет задерживается, в связи с погодными условиями. Соседи, знакомые ко́шкинцы, которые тоже летели домой, объяснили, что всё это ненадолго и можно не расстраиваться, если большие самолеты летают, значит, их вертолёт точно полетит. Она успокоилась, оставила вещи соседям и решила прогуляться поблизости. Погода была хотя и нелётная, но хорошая, большого мороза не было, шёл небольшой снег. Она шла, смотрела на людей, на автобусы, которые подъезжали и уезжали. Было спокойно, несмотря на будний день и рабочий шум аэропорта.

Вдруг она заметила среди тех, кто шёл к одному из рейсовых па́зиков, модно одетого, во всем джинсовом и заграничном, со спортивной сумкой наперевес, её Вовку. От неожиданности она застыла на месте. «Не может быть, чтобы это был он! Не может быть! Фантастика!» Но это был он, такой хороший, близкий, свой. Она хотела рвануть к нему, пока автобус не уехал, но встала, как вкопанная. А если обозналась? Посмеёмся вместе. А если это он, сколько радости будет. Но она продолжала стоять. Только теперь она стояла, потому что поняла, что не подойдет к нему в таком виде никогда и ни за что, даже если он сам сейчас придёт и будет просить, она просто убежит от него.

Она некрасивая сейчас, нельзя ему её такой видеть. Посмотрела на свои ноги в киса́х, на шубу, на варежки, потрогала шапку, резко, со злостью сняла её. «Чучело!» Стало обидно за себя и стыдно: за то, как она выглядит, за то, что ведёт себя, как ребёнок, но сделать ничего не может. Стало страшно оттого, что именно сейчас она всё и портит. Она стояла и радовалась тому, что видит его, но поняла, что делать ничего не будет, и к горлу подступила тошнота, видимо, от вина и от осознания своего бессилия.

Вовка зашёл в автобус, мотор пазика зарычал, будто давил на неё, заставлял что-то сделать, мол, давай иди, но она продолжала стоять столбом, будто нарочно, себе и всем назло, будто её удерживали силой. Минута, другая, ещё можно было всё изменить. В голове крутилась только одна мысль: «Почему я должна подходить? Пусть он подходит! Он – мужчина». Она не подумала, что он не ожидал её здесь увидеть, мог не узнать, не заметить, к тому же летел на всех парусах домой из армии. Двери автобуса закрылись, и он уехал.

Аня тихо пошла вслед уходящему автобусу и смотрела, пока он не скроется из вида. Постояла, голова стала замерзать, она надела ненавистную шапку, развернулась и побрела к аэропорту. Час спустя она летела домой, вспоминала, что случилось, повторяла про себя, что она обозналась и что это был не Вовка. Дома ей сказали, что он звонил, велел передать, что прилетел сегодня, и чтобы она перезвонила, когда приедет. Она, тяжело выдохнула, села на стул и заплакала от досады.

Позвонила Вовке на следующий день, хотела сказать, что не подошла, потому что он был такой заграничный и модный, а она была похожа на жену местного оленевода, а не на девушку, которая встречает парня из армии. Ему же сказала, что показалось, что это был он, но автобус уже уехал. Вовка пожалел, что не встретились, рассказал, что не предполагал, что получится так быстро прилететь, извинялся, что не предупредил и не смотрел в аэропорту по сторонам. Они опять поговорили обо всем и не о чём, договорились созваниваться и переписываться.

Аня отработала в Ко́шкино весь девяносто первый год, много раз жалела, что не окликнула тогда Вовку и не осталась в Юра́е. Она вообще часто и о многом жалела. В начале зимы Машка Макарова позвала её к себе, в Амози́тск, Аня долго не раздумывала, сказала, а точнее, соврала матери, что там хорошая перспектива, хотя из всего, что она точно знала, было ясно, что Амози́тск – город рядом со Свердловском, там больше возможностей и перспектив. Машка заверила, что поможет и первое время она будет жить у неё.

Работа нашлась сразу. Её легко взяли в большой и главный Дворец культуры города заведующей массовым отделом. Должность считалась престижной, неплохо оплачивалась, начальников над ней никого не было, кроме директора, но через полгода Ане надоела такая «клубная жизнь». Ну не любила она проводить массовые мероприятия, да ещё и пьяному населению, и скакать, как Арлеки́но, не по ней, хотелось большого и настоящего. Из-за этого не заладились отношения с начальством, и потихоньку растворялась мечта о том, что в городе и на новом месте будет всё иначе.

Уход из Дворца культуры ускорил февральский вечер в честь вывода войск из Афганистана. Главный амози́тский афганец, высокий и красивый десантник Гоша, начал приставать к ней, громко ругаться и орать на весь дворец, что всё будет так, как он сказал, она пряталась от него, несколько раз вежливо отказала ему и поняла, что он не успокоится. Особенно её испугало то, когда она увидела, как Гоша легко сжал в кулаке рюмку водки, та захрустела, на пол посыпались осколки, а по руке бойца полились кровь и водка. Он грозно матерился, как-то странно рычал и шипел, смотрел на неё в упор, лицо у него было багрового цвета.

Она забыла, что ведет вечер, не закончила его, бегом, садами-огородами, под прикрытием ребят-музыкантов, убежала домой к Машке. Долго не могла прийти в себя, решила, что больше праздников никогда вести не будет. Дело замяли, ей передали, что афганец извиняется, что больше он так себя вести не будет и передает ей коробку конфет. Она оставила конфеты у себя на столе, сказала, чтобы ели все, кому хочется, и написала заявление об уходе. Её уговаривали, предложили должность поспокойнее, но она стояла на своём.

В отделе культуры на тот момент была вакансия, в Парке отдыха и развлечений. Эта «контора Никанора» оказалась через дорогу от Дворца культуры, в подвальной каморке, точнее, там было место отдыха, сам парк находился в минутах пятнадцати ходьбы. Аня устроилась туда, пришла в первый день на работу, весь рабочий день проговорила с единственной коллегой, та пообещала, что она обязательно умрёт здесь с тоски.

И действительно за день она не сделала ничего, а оставшиеся два часа рабочего времени просто лежала, положив голову на стол, и даже немного поспала. Такая перспектива ей не понравилась ей, и она уволилась снова. Они с девчонками смеялись: никогда её карьера не начиналась и не заканчивалась так стремительно: в трудовой книжке значилось, что она значилась культорганизатором, в Парк отдыха и развлечений один день. «Кто вообще, захочет качаться на качелях зимой, на Урале, в сорокаградусный мороз?! Деби́л какой-нибудь или пьяница?» – успокаивала она себя.

Зато с каким удовольствием она пришла после этого в среднюю школу номер четыре руководителем драматического кружка. Ане нравилось, как звучала её должность: она почти совпадала со специальностью в дипломе, там было указано – руководитель самодеятельного драматического коллектива. Она радовалась тому, что займётся наконец творчеством. Машка поддержала подругу, она окончила музыкальную школу и отлично лаба́ла на пианино, а в свободное время с удовольствием приходила на занятия кружка и помогала Ане в качестве добровольного музыкального работника. Машке нравилось, что дети звали её Мария Александровна, и, главное, она официально могла сбегать от домашней рутины и мужа, с которым постоянно ругалась.

Занятия в кружке проходили на маленькой сцене актового зала, на втором этаже. Аня любила входить в зал, когда заканчивались все уроки, школа пустела, и они с кружковцами оставались почти одни. Ей нравилось это место, за два месяца, которые работала здесь, она привыкла к нему. В этот раз, на следующий день после поездки к однокурсникам в Свердловск, она пришла пораньше, когда большая перемена уже заканчивалась, и в коридоре встретила ребят из старшей театральной группы.

– Анн Степанн, будем сегодня сцену прихода Мэ́кхита репетировать? – спросил одиннадцатиклассник Паша Ма́лышев, самый активный участник кружка и заядлый театрал.

– Конечно, будем, хотя… – она грустно вздохнула и посмотрела на него растерянно.

– Что такое? – заподозрил неладное шустрый Паша.

– Да… хотела на занятии сказать. – Аня медлила.

– Говорите щас! Марь Санны не будет? – налегал Паша.

– Да нет. Марь Санна как раз будет. – Она улыбнулась, её забавляло, что дети называют их «Санна» и «Степанна».

– Да что случилось-то? Ну, скажите, Анн Степанн? Я – могила! – Паша преданно и хитро смотрел на неё.

– Может, – она сделала паузу, не решаясь сказать, – я… пока не знаю точно, Паш, понимаешь? Но, может… мне придётся уехать. – Она быстро и скомкано выпалила последние слова.

– Не-е-ет?! Как?! Куда?! – завопил Паша.

– Тихо ты! Чего орёшь?! Могила, блин… братская! – прикрикнула она и увидела, как к ним подходят трое участников кружка, которые могли слышать Пашкин крик.

– Нет! Как уехать?! – ещё раз, с отчаянием, но уже тише повторил он.

– Кто уезжает? Анн Степанна, вы, что ли, уезжаете? А мы как? – вразнобой загалдели подошедшие.

– Так! Спокойно! Вот же! – Она возмущенно заворчала и сурово посмотрела на Пашу.

– Ну, я ж, я ж не знал, что так прям?! – начал оправдываться тот.

– Не, Анн Степан, чё, правда?! Вы от нас уезжаете? – спросила подошедшая умница и красавица Лариса, одноклассница Паши, которая тоже услышала обрывки фраз, встала и преданно смотрела на Аню.

– Ой, да что теперь. – Аня махнула рукой, оглядела всех и обречённо ответила: – Ничего толком ещё не понятно, но, скорей всего мне придётся уехать в Свердловск. Приглашают меня, понимаете? – Она начала оправдываться, споткнулась, потому что не смогла назвать детям истинную причину отъезда, ей казалось предательством менять их на чужие праздники и гулянки. Говорить, что она устала от безденежья, хочется больше зарплаты, лучше одеваться и устроить личную жизнь, она не могла и неожиданно для себя проговорила:

– В новый театр.

– В театр?! – Паша уважительно посмотрел на руководительницу и заговорил спокойней: – Театр – это другое дело.

– Это для меня шанс, понимаете? – Она ухватилась за враньё и продолжала говорить не очень уверенно, но спокойнее.

– Так нече-е-естно, – протянула Лариса, до которой дошло, что с уходом Анны Степановны в школе снова всё затихнет и её планы рухнут.

– Вы и без меня всё сможете, вы же талантливые, да и придёт кто-то новый, – продолжала Аня.

– Бл-ль…ии́ин! Тока на́чало всё получаться! – подхватила Ларисино настроение ещё одна участница кружка, дерзкая и артистичная Лера Созонова. – Талантливые, ага?! Прикинула уже, что начнётся на последнем звонке, – продолжила она и сменила интонацию, начала подражать визгливому и нервному голосу директора школы: «Дети! Вы отправляетесь в новую жизнь! Вспоминайте, родную школу, свои лучшие годы, кхе-кхе. Когда я была маленькой, дети не жевали жвачку, не смотрели Тома и Джерри… поэтому, я бы хотела, чтобы и вы, детки, оставались такими же честными и благодарными! Малышев, а ты и сейчас умудряешься жевать, как корова!» – Лера хитро посмотрела на Пашу, порадовалась своей выдумке, а все захохотали.

– Чё, т-те не нравится, Созонова, а?! – весело ответил ей в тон Паша, довольный тем, что внимание перешло на него, он дернул Леру за волосы, она в ответ замахнулась на него, но не успела ударить, он отбежал. – Ты как хотела?! У них реформа, – продолжал он, кривляясь и повторяя голосом директрисы Лерину пародию, – «…здесь всё годами вымерено». – И добавил уже своим голосом: – А она будет ещё в упор зы́рить своими глазищами и визжать, как пилорама.

– Ага, и ждать, что там её любимый одиннадцатый класс, скажет, – заметила Лера.

– Тише вы. И что её любимый одиннадцатый класс скажет? – переспросила Аня, улыбаясь и радуясь тому, что ребята у неё в группе живые и творческие, она даже не обратила внимание на то, что смеётся вместе с ними над педагогами.

– А чё говорить? Покажем сцену, которую репетируем, – выпалил Паша.

– Точня́к! Вот ржа́ка будет! На Последнем, не-не, на выпускном давайте?! Сцену с проститутками, а-а-а, во хо́хма будет! – Лариса присоединилась к Пашиному предложению, развеселилась, но как подросток, немного наигранно и чуть скованно от внезапной смелости добавила: – Да! И переделаем по-своему, про школу. Клёво будет! – Она глянула на Пашу, и было ясно, что она влюблена в него по уши.

– Хм, прикинула лицо директрисы, – продолжала Лера.

– Что-то мне не хочется стоять рядом в этот момент. Сейчас-то непонятно, пустят ли наш репертуар, – сказала Аня, хотела добавить что-то неприятное про учителей, но вспомнила, что она тоже как бы учитель, а в училище на «Педагогике и психологии» им говорили, что не надо идти на поводу у детей. Она опомнилась и продолжила: – Нет! Ну, вы тоже поймите учителей, они столько лет вас учили. Привыкли. Хотя… это была бы бомба. – Она усмехнулась, представила сцену из Брехта на школьных подмостках.

– Да вам-то что, бомба – не бомба? Вас не будет, а так… резо́на нет, – расстроенно и немного с обидой проговорила Лера.

– Не рви ты мне сердце, Лер, я и сама переживаю, – расстроено ответила Аня.

– Не, Созонова, ты чё тянешь на Анн Степанну? Это же такой шанс! И ваще, не сейчас же она уезжает! – не унимался Паша и с любопытством посмотрел на руководительницу.

– Ну да. Пока… есть время, – вздохнула Анн Степанна.

– Всё, крошки мои, долой ки́пиш! – закричал он, ущипнул за бок одновременно Леру и Ларису, подтолкнул стоявших рядом учеников, начал бегать, визжать и кривляться вокруг них.

– Да иди ты! – резко ответила Лера Пашке.

– Так спектакль будет? – спросила Анн Степанну Лариса, которая не отреагировала на Пашино щипание, но немного смутилась.

– На концерте выступим, Ларис, обязательно, – более уверенно, чем в начале разговора, ответила Аня.

– Ну да! Даёшь Брехта в четвёртой школе! Свободу проституткам! – завопил и заскандировал обеими руками сияющий Паша.

– Тише ты, могила, а то нас закроют, ещё до премьеры, – пригрозила ему Анн Степанна.

– Ага, этот могила? Да он трепач, – подхватила Лера и почти в голос, но без энтузиазма они с Ларисой улыбнулись, а Лера продолжила: – Хорошо бы выступить.

– Да ладно вам, девочки, выступим, а кто из вас в театральный пойдет, я бы подготовила? – Аня попробовала сменить тему.

– Да у нас, только Паша такой, – осторожно заметила Лариса.

– Ну да, Могила у нас театрал! – Лера хитро улыбалась, но Паша показал ей кулак и пригрозил разобраться после уроков.

– Ага, у нас только он Шварцене́ггер! Фанат сцены! Звезда Голливуда! – продекламировал, как рекламный лозунг, один из парней, выскочивший вперед, сцепил руки в замок, держа в них воображаемый пистолет, сделал стойку, будто сейчас будет стрелять, навёл дуло на Пашу. – Элбибе́к! Асталави́ста, бе́йби! – начал он вещать металлическим, немного гнусавым голосом и на словах про бейби приобнял скромно стоящую рядом Ларису.

Паша тут же забыл про Лерино подначивание, подыграл ему, скорчился от боли, начал падать, Аня и все, кто был рядом, засмеялись.

– Да ладно тебе. – Лариса убрала руку парня со своего плеча и обратилась к Ане: – Анн Степанна, а серьёзно, пропустят наших… ну этих… – Лариса силилась и никак не могла сказать вслух последнее слово.

– Брехта? – подсказала Аня, пропуская запретное слово. – Пропустят, конечно. Это же классика. Фонограмму надо бы подыскать, если Мария Александровна не сможет подыграть.

– Подыщем, но… хорошо бы подыграла. Упросите её, а?! Она чётко так играет, – заканючила Лариса, и прозвенел звонок.

– Конечно, попрошу, бегите давайте, увидимся после уроков, – сказала Аня, и они пошли, от их стайки отделилась Лариса, подбежала к ней и быстро проговорила, что после уроков ей очень нужно сказать что-то важное, Аня кивнула в знак согласия, и они разошлись.

Сотрудников по внеклассной работе было двое: она и завуч по учебно-воспитательной работе Елизавета Александровна, которая чаще находилась в учительской. Она преподавала биологию в старших классах и появлялась в их вожатской комнате на несколько минут, в основном после уроков, спрашивала Аню о делах и планах, давала распоряжения, выслушивала пожелания, записывала что-то в блокнот и уходила. Каждую среду Елизавета Александровна устраивала небольшое совещание на тему «что вообще происходит» и «как сделать так, чтобы что-то происходило и было всё-таки как-то повеселей».

Обычно эта тема возникала перед большими школьными праздниками. Накануне, за две-три недели, в вожатскую набивалась толпа школьников, здесь же были: репетиционная комната, примерочная, цех по изготовлению всего, что было нужно к праздникам и просто место встреч. Тут же они распределяли роли, решали, кто и что принесёт из дома, в каких костюмах будут играть, что изменят и кого позовут. Иногда они просто сидели и болтали просто так, чтобы не идти домой.

После уроков зашла вся «банда» старшеклассников и, так как кружка сегодня не было, они быстро обсудили моменты, которые не получались, поговорили о костюмах, о гриме и музыке и собирались расходиться. Паша веселился, пытался даже заигрывать с Анн Степанной, серьёзно смотрел на неё, у него получалось смешно, потому что она встречала его томный взгляд равнодушно, и он прекратил. Лариса грустила. Когда всё обсудили, Паша с Лерой ушли, за ними все остальные, а Лариса осталась.

– Анна Степанна, можно спросить?! – начала Лариса, поглядывая на дверь.

– Валяй! – ответила Аня, выглянула в коридор, никого рядом не обнаружила, закрыла дверь на щеколду и со вниманием посмотрела на Ларису.

– Вы же знаете, что мы с Пашей дружим? – продолжила та.

– Догадываюсь. А что такое? – спокойно ответила Аня, не вдаваясь в детали, но и не делая вид, что ничего не понимает.

– Ну, вообще, у нас с ним всё было, понимаете? – Лариса покраснела.

– Так, но… а чего это он с Созоновой так резвится? – проговорила она немного с родительской ноткой в голосе, но потом улыбнулась, понимая, что не надо сейчас Ларисе никаких нравоучений.

– Об этом я и хотела поговорить. – Лариса заплакала то ли от Аниного строгого тона, то ли от того, что она попала в больное место, то ли от того, что долго терпела и не с кем было поговорить, она продолжила сквозь слёзы. – Я думала, он, а он… – Лариса заревела ещё больше.

– Пореви-пореви, это лучше, чем носить в себе, – она подошла к ней, погладила по-матерински по волосам, Лариса всхлипывала, кивала, было видно, что именно этого ей не хватало больше всего. Когда проревелась, они продолжили разговор.

– Что мне делать, Анна Степанна? – чуть всхлипывая, но уже более спокойно продолжила она.

– Да, ничего и не делай. Он же умный парень, он всё видит. Но не надо ему это так показывать явно, а то, я смотрю, он уже загордился. Ой, Ларис, ты такая же дурочка, как я. Думала, переспите – и он твой? – спросила Аня доброжелательным тоном.

– Если честно… да, – тихо ответила Лариса.

Долго они говорили, выработали целую стратегию общения Ларисы с Пашей, решили игнорировать его, «включить дурочку», будто ничего не было, смело общаться с другими мальчиками, прекратить смотреть на него рабскими глазёнками и ходить за ним по пятам. Аня порадовалась не только за свою подопечную, но и за себя. Она говорила с Ларисой уверенно и была рада, что её плачевный опыт пригодился, а главное, что они вместе решили, что не дадут в обиду девчонок. От этой мысли и от совместно придуманной мудрости они развеселилась и решили разойтись по домам, посмеиваясь и представляя, какие Паша завтра сделает глаза от того, что Лариса станет другой.

* * *

Варя Мухина, подруга и однокурсница Машки и Ани, между ними просто Муха, тоже приехала в Амози́тск, к Машке, но на день раньше Ани. Они сначала только хотели встретить новый, 1992 год, а выяснилось, что прорываться по жизни веселее вместе. Машка, она же Маши́нда, Маня, иногда Мака́рыч, была в декретном отпуске по уходу за сыном Валериком, которого родила через месяц после окончания училища.

В её малогабаритной двухкомнатной квартире они и зажили ско́пом: Аня с Варей, Маши́нда, её муж Борис, здоровенный, долговязый детина под два метра ростом, добрейший, покладистый и ранимый человек, и улыбчивый кудрявый Валерик с кошкой Ши́лкой, полное имя Шинши́ла, которую неизвестно откуда принёс сердобольный муж. Сначала жили дружно, но потом, то, что и раньше, видимо, было непрочным, начало прорываться наружу.

Ругаться Машка и Боря, а лучше сказать – соба́читься, стали часто и очень театрально. Надо сказать, что Борис окончил их же училище, тот же курс, у того же самого мастера режиссуры, только на два года раньше. Эта парочка познакомилась, когда Боря был на последнем курсе, а Машка на первом. Почти сразу они поженились, стали жить в общежитии, а потом уехали к Маши́нде в Амози́тск. Сначала всё было спокойно, а когда родился Валерик, домашние спектакли становились один забавнее другого, теперь же у них появились сочувствующие зрители. Маши́нда и Боря с удовольствием демонстрировали на них свои таланты.

Особенно отличалась Машка, и было на что посмотреть, правда, со временем это стало всем надоедать, потому что репертуар был скудным, в духе «сам дурак – сама такая». Боря отвечал мягче и интеллигентнее, Машка шла напролом, как танк, и не выбирала выражений. Полгода они весело уживались таким муравейником, но вскоре все стали уставать, да и хозяйка невольно давала понять, что быть гостеприимной становится всё сложнее. Девчонки и сами понимали, какими бы хорошими подругами они ни были, а совесть надо иметь.

Маши́нда напрямую не говорила, что они мешают, но это чувствовалось, и им самим хотелось разъехаться: Варя мечтала свободно пройти по квартире в ночной рубашке, нижнем белье или совсем без него, Аня была солидарна с ней.

Да и атмосфера в семье Макаровых накалялась всё сильнее, а в момент спектакля-битвы хотелось уйти из дома или дать кому-нибудь из любящих супругов по башке, и этот кто-то был явно не Боря. Девчонки говорили Машке, что она напрашивается на скандал, но всякий раз она умудрялась рассказать обстоятельства и подробности очередной ссоры так умело, что всё поворачивала в свою сторону, будто они не были рядом и не слышали всего с самого начала.

Боря был не боец, в отличие от Машки, и она прекрасно это понимала, но с бычьим упорством переделывала его под себя и заставляла быть таким, каким хотела его видеть. Он всё приглядывался, ждал, когда хаос и глупость закончатся и будет как раньше. С профессией у него ничего не получалось, спектакли ставить никто не звал, идти подрабатывать в Дом культуры он не хотел, а ожидание работы было невыносимо. Но больше всего он уставал от скандалов с женой, они были ему неприятны и несвойственны. Каждую подобную перепалку он сильно нервничал, соглашался со всем, что говорила Машка, и старался сбежать.

Однажды, когда Боря стоял в прихожей, в очередной раз придумывая, как бы уйти, пока жена не наговорила лишнего, он остановился, замешкался, начал искал на полочке крем, чтобы почистить грязную обувь, выглядел он при этом потерянным и жалким.

– Ах, ты меня не слушаешь? Хотел свалить по-тихому опять? – В маленькую прихожую прибежала Машка, встала руки в боки в полуметре от Бори и истошно завопила.

После родов она сильно располнела и оба́билась, носила толстые старческие очки, ей можно было смело дать лет сорок. Никогда не была она девушкой тихой, но и наглой её назвать было нельзя, она была по-своему обаятельной, похожей на забавного плюшевого медвежонка, тоже нелепого, и в этом они были похоже. По натуре Машка была незлая, скорее замученная и уставшая, и это давало ей глупую самоуверенность, которую сложно было сбить каким-то аргументом, если она что-то решила.

Замужем она расхрабрилась, покрикивала на Борю чаще и больше, иногда орала резко, нагло и громко, будто ей шилом в зад ткнули. Сейчас она выскочила к нему, насупилась, дышала часто, пыхтела, как паровоз, некоторое время понаблюдала, что он делает, не услышала ответ на свой вопрос, энергично заходила по коридору к кухне и обратно к прихожей, не зная, что сказать. Боря спокойно стоял и продолжал чистить свои ботинки.

– Ты – тупой! Понимаешь, ты – тупой! Надо идти и зарабатывать! Ногами идти и за-ра-ба-ты-вать! Раз-два, раз-два. – Она маршировала, показывая Боре, как, по её мнению, нужно это делать. – Руками за-ра-ба-ты-вать, по́ял?! И ногами. Как нормальный мужик! По́ял?! А не как говно в унылых тре́никах. Поял?! Стоит он передо мной, кривляется! Как об стену горох. Ту-по-о-ой! – Машка злилась, показывая то на руки, то на ноги, била себя ладонью по лбу, потом кулаком по стене, показывая мужу степень его тупости.

– Больно, ты… – медлил с ответом Боря, лицо его кривилось, он часто моргал, никак не решался сказать главный аргумент то ли из страха за то, что сейчас за эти слова ему достанется, то ли из-за своей интеллигентности, но всё же он решился, выдохнул и быстро произнёс: – Востра́! Вот! – в конце произнесенной фразы он попытался поднять указательный палец, но получилось неловко, он испугался и быстро спрятал палец в кулак.

– Востра́?! У́ти-пу́ти, у нас голос прорезался. Надо же! Востра́?! Придурок! Давно пора забыть свой интеллигентский язык и пойти на станцию мешки таскать! – отвечала она ехидно и зло.

– «Интеллигентский» не говорят, Маш, – попытался он защититься от Машкиного нае́зда.

– Чего?! Учить он меня будет! Может, словарь мне ещё принесёшь? Сыну есть нечего, одежды никакой, а он мне тут выеживается – востра́-хуйстра!

Боря не знал, что возражать, что-то мямлил про то, что есть же какая-то одежда у сына, они опять обменялись любезностями, потом всё стихало. Машка знала, что злиться бесполезно, пошла на кухню, что-то поделала по хозяйству и продолжила битву.

– Задолба́л ты меня, козёл! Как же ты меня задолба́л, блин! – прибежала она снова в прихожую к мужу.

– Я не козёл, Маш, хватит уже! Ты сейчас напрасно сгущаешь краски, к тому же всё не по адресу, я не виноват, что в стране бардак, – продолжал неумело оправдываться Боря, пытаясь по-своему восстановить справедливость и оставаться в рамках приличия.

– Сгущаю краски?! Ещё «Мария» меня назови и на «вы»! Давай, чё там?! Взывай к моей сущности, к женскому милосердию! – Она дразнила его, откровенно издевалась и набрасывалась снова. – Иди на хрен – вот тебе адрес! Это дом, а не сцена, усёк?! Заворачивает он мне тут, сценречь, мля! Ещё шпаги достань, фехтованием займёмся. У меня, между прочим, пятерка была по фехтованию, ты в курсе? Я т-тя заколю одним уколом! – Машка, несмотря на то что места было мало, встала в классическую позу фехтовальщика перед началом боя, которую знала наизусть с урока сценического движения в училище.

– За что, Маш?! – Боря прыскал со смеху, потому что невозможно было не рассмеяться, глядя на толстую женщину в драном халате, стоящую в позе мушкетёра перед боем.

– Что за что?! – нервно переспрашивала Машка. – За что на тебя ору?! Ты чё, до сих пор не всасываешь?

– Ну и жаргончик?! Пятерка по фехтованию, за что, Маш? Не понимаю, – тихо отвечал Боря, быстро надевал одежду, обувь и направлялся к выходу.

Было понятно, что конфликт спадал или переходил в стадию лёгкой пикировки. Если же он не успевал сбежать и оставался дома, то снова пытался неумело вставлять нелепые аргументы в ответ на нападки и жужжания супруги. В итоге она окончательно добивала его «интеллектом и весом» и не давала сказать ни слова. Если же он уходил, что случалось чаще, то приходил поздно или на другой день, приносил небольшие деньги, не рассказывал, откуда, и наступало временное перемирие. Казалось, это будет вечно. Валерик с Ши́лкой принимали всё безропотно, Валерик чаще ревел, Ши́лка лезла под ноги, мяукала громко, возможно, из чувства протеста или потому, что просто хотела есть.

Девчонки, если были дома, всякий раз старались забирать кота и ребёнка, уходили на время криков в единственную спальню, закрывали двери, включали тихо музыку, читали Валерику книжку или играли с ним. Когда всё заканчивалось, первая из укрытия выходила кошка, за ней высокая красивая Варя, потом Аня с Валериком на руках. Машка после ругани курила на кухне или ревела, или делала всё это одновременно. Девчонки подходили ближе, осторожно заговаривали, обнимали, уговаривали не расстраиваться, все вместе смотрели из окна пятого этажа на уходящего Борю, поддакивали Машке и ругали его.

Потом пили чай или скидывались на бутылку вина, кто-то из них шёл за ней в магазин, чаще это была Аня или они шли вдвоём с Варей, садились втроём за стол и продолжали обмусо́ливать случившееся, придумывать пути выхода. Почти каждый раз выход был один: так жить нельзя, надо что-то делать, решали, что утро вечера мудренее, и расходились спать. Через некоторое время появился небольшой выход: Варе дали комнату в общежитии музыкального училища, а Машкины родственники сдали Ане недорого отдельную комнату в коммуналке поблизости.

Варя работала методистом в городском отделе культуры, Аня – во Дворце культуры. Через некоторое время неожиданно для всех Боря уехал в Свердловск, устроился на работу в милицию вахтовым методом, по две недели. Машка говорила всем, что не понимает, как такое могло случиться: Боря – и в милиции. Все, кто его знал, тоже недоумевали. Боря мог стать кем угодно, даже мэром города, но только не сотрудником органов внутренних дел. Машка вздохнула свободно, радовалась, что победила, а когда Бори не было дома, в квартире стоял такой кильды́м, о котором даже Варя с Аней не знали: Машка в отсутствие мужа «гужба́нила на всю катушку».

Но подруги всё же заметили, что что-то происходит, судя по звонкам и её частой занятости для них. Они поняли, что Мака́рыч загуляла не на шутку, когда всеми правдами и неправдами всё же прорывались к ней. Ничего особенного не заметили: дома было чисто, разве что Машка стала другой, более расслабленной и весёлой, напоминала, скорей, брехтовских героинь из борделя из той сцены, которую Аня собиралась ставить со старшеклассниками. Однажды девчонки зашли без предупреждения, застали на диване незнакомого мужчину, на кухне длинный ряд пустых импортных бутылок, Машку подшофе, которая трудно и долго отвечала на простые вопросы. После расспросов она раскололась, что у неё теперь гостят исключительно «нормальные», по её мнению, мужчины: бывшие одноклассники, знакомые старшей сестры, новые друзья, которых она, якобы случайно встречала на улице.

– Один раз, правда, был один… старшеклассник, из школы, – проговорилась она.

Когда Аня прижала её к стенке вопросом: «Быстро говори, кто?», та созналась, что это был Пашка Малышев, которого Марь Санна совратила. Но сама Марь Санна залепетала в свою защиту: «Он был не против, не́ча на меня тянуть!» Девчонки знали, что Машка способна на многое и всегда любила мужчин: ещё в училище она была яркой, притягательной, таких женщин называют – ма́нкой, и никакая полная фигура и обычная внешность не мешали ей быть с тем, с кем она захотела быть. Но совратить малолетнего, это было что-то новое в её досье «порнозвезды».

Подруг это не особенно удивляло, такой уж была Машка: благодаря неуёмной силе и темпераменту она брала быка за рога, шла напролом, как танк, и всегда добивалась своего. Отказать ей было сложно, к тому же, она не гнушалась никакими средствами и методами, они и Борю отбила у его однокурсницы: заарканила в постель, мигом забеременела и хитро подвела к женитьбе, надеялась на Борькину честность и порядочность. Вдобавок Машка была незлой и искренней в своем жадном желании жить. На курсе она слыла генератором идей, энергия так и бурлила в ней без остановки, она постоянно что-то придумывала, сочиняла, создавала, часто её идеи были авантюрные и на грани безумия. Странная была Машка: то последнюю рубашку отдаст, то вдруг закричит что есть мо́чи, отматери́т ни с того ни с сего, поругается и уйдет, но почти сразу возвращается, кается, что не права. Невозможно было держать на неё зла.

А ещё, надо бы отдать ей должное, Машка была очень работоспособной, всегда неистово трудилась, пока не сделает всё, что было нужно. И даже в декрете, вплоть до дня родов, она работала. Мать устроила её уборщицей производственных помещений на большую фабрику амози́та, в одном из цехов по его переработке, там она и трудилась. А почти сразу после родов продолжила работу и три дня в неделю, вернее, по три ночи, пока подруги или мать сидели с Валериком, мыла и убирала большие территории в цехах фабрики. Как только уберёт, ложилась в подсобке спать на пару часов, пока не приходил утренний автобус со сменой. Потом шла к матери, забирала сына и весь день была с ним, будто не было рабочей ночи. Такая была Машка.

После того как призналась, что совратила Пашку, она созналась и в том, что это она придумала отправить мужа на такую работу. Девчонки снова не удивились, потому что Борька Макаров сам додуматься до такого не смог бы. Он был очень талантливым режиссером и актёром, ему на роду было написано ставить спектакли, писать пьесы, делать всё, что связано с театром и сценой, и скорее, можно было поверить, что в милиции открывается театр, чем то, что Боря сам решил стать милиционером.

Его, на удивление, легко приняли в отряд милиции на линейной станции Свердловской железной дороги, и он был доволен тем, что может прокормить семью, не делать долгов и не разгружать вагоны. Дома он появлялся редко, но исправно отправлял деньги переводом или через знакомых. С Машкой чаще общался по телефону, но даже в эти несколько минут она умудрялась свести разговор к конфликту, постоянно повторяла, что он всё равно неудачник, что она давно на него махнула рукой и не надеется особо на его гроши́.

В один из вечеров, когда Боря был в Свердловске, Машка сплавила Валерика матери, чтобы он не мешал разговору, и позвала девчонок обсудить «опупе́нное дело». Было ясно, что у Макарыча созрел очередной авантюрный план, потому что звонила она каждой из девчонок по несколько раз за неделю, просила, чтобы принесли по пузырю и были у неё в назначенный вечер, как штык. Девочки пришли.

– Ну, наконец-то, где вы ша́ритесь?! – возмущенно кричала она с порога вместо приветствия, одной рукой она закрывала тушь, которой только что красила ресницы перед зеркалом, другую протягивала Варе, чтобы взять у неё сумку.

– Да ты уже накати́ла, мать? – Варя передала ей сумку с двумя бутылками портвейна «Агда́м» и обратила внимание на Машкино настроение.

– Пусть пьёт, жалко, что ли? Лишь бы малолеток не совращала, – ответила Аня, пританцовывая под мелодию, которая играла у Машки.

– Не, ну, чё опять?! Чу́ток тя́пнула. А у малолеток своя голова за плечами, – шутливо отвечала Машка, сейчас её трудно было обидеть.

– Вот именно… за плечами! – сказала Варя, немного с укором, но улыбаясь и показывая руками, мол, всё-всё, молчу.

– Ой, я т-тя умоляю, это ещё вопрос, кто кого совращал. У него там всё по-взрослому. – Машка показала размер того, что у Паши было «по-взрослому».

– Давай без этих интимных подробностей, он всё-таки мой ученик, можно сказать, – остановила Машкины сексуальные фантазии Аня.

– А я чё, виновата, что дети акселераты пошли? Давайте, проходите! У меня к вам опупе-е-енное дело.

Машка ушла с бутылками на кухню, девчонки снимали обувь, верхнюю одежду, переглядывались и улыбались. Было ясно, что они не ждали от подруги ничего толкового, но выслушать было нужно, иначе она обидится, и не подойди к ней потом ни с какого краю. Машка достала из сумки бутылки и поставила их на стол, вернулась к зеркалу и продолжила подкрашивать лицо.

– Интересно-интересно, что за опупе́нное дело такое, что для него надо так имидж менять? – подкалывала Аня.

– Давай наливай, расскажу щас. Хочется уже дербалы́знуть, – сказала Машка, суетливо и с волнением докрашивая губы помадой.

– Успеется. Не, а серьёзно, куда такой марафе́т? Кто-то придёт? – спросила Варя заинтересованно, посмотрела на себя в зеркало, подправила прическу.

– Да никто не придёт, просто захотелось. А чё, никто не хочет кирну́ть? – налегала Машка.

– Новый сленг – кирну́ть, дербалы́знуть? Сразу видно, человек общается с молодежью, – заметила язвительно Аня.

– Да ладно, не придирайся, не слышала, что ли, никогда. Просто сказала, – ушла от ответа Машка.

– Кирнуть, так кирнуть. – Варя посмотрела на бутылки на кухне, но продолжала стоять на месте.

Машка стояла в излюбленном дра́неньком халате, верхняя пуговица была не застёгнута, остальные равнялись по ней, то есть ряд начинался со второй пуговицы, и потому халат смотрелся нелепо и криво. Машка не замечала этого, она одновременно поправила прическу, достала из кармана розовые атласные трусики, и стала надевать их на себя. Делала она это с такой скоростью, что девчонки даже не успели отреагировать, прилично это или только виртуозно. При всём этом Машка была крайне серьёзная. Девчонки рассмеялись.

– Чё ржёте?! Я серьёзно. Вообще, девочки, тут не до смеха. Бабло́ валит в руки само, – продолжала Машка.

– Ну и жаргон у вас, мадам! – хихикнула Варя, предчувствуя, что за гениальный план был у подруги. – Мы ржём над халатом, у тебя вон пуговицы прифиге́ли от серьёзности плана, перестегни.

– Где?! – Машка посмотрела на халат, поискала, что в нём не так, мотнула головой, хмыкнула и начала перестегивать пуговицы. – Вечно, когда торопишься, всё не так.

– Спешить вредно, Маня, ты же знаешь. Это в атомной войне известны последствия, а в спешке никогда ничего неизвестно! – продолжала Варя.

– Ой, а я, пожалуй, поспешу. – Аня убежала в туалет.

– Там тоже спешить не рекомендуется! – посмеивалась Варя и продолжила говорить в сторону туалета.

– Давай подгребай! – добавила Машка, заканчивая прихорашиваться, и они с Варей пошли на кухню.

Кухня, как и вся квартира, лет пятнадцать очень сильно ждала ремонта. На светлых потемневших стенах свисали мутные разводы грязи, сажи и пыли, особенно большими были следы стекающего жира в районе плиты, по углам картину довершала паутина. Здесь невозможно было ничего испортить: или нужно было всё капитально переделывать, или не трогать. Машка выбрала последнее, она вообще вела хозяйство со своим энтузиазмом: не циклилась на вещах, не тряслась над каждой кастрюлькой, не была помешана на чистоте, но в доме у неё было чисто, несмотря на кажущуюся заброшенность.

Она постоянно проветривала квартиру, вытирала пыль с тех мест, где было доступно, и каждый день мыла полы, Валеркины игрушки и каждую неделю – кошку Ши́лку, приговаривая, что «вся грязь в доме из-за этой твари». Кого она имела в виду, можно было только догадываться, но когда она мыла кошку, становилась спокойнее, и это для всех было хорошо. Но приходить к Машке всегда хотелось именно на кухню: то ли от гостеприимства хозяйки, то ли от ощущения, что в тесноте, да не в обиде, но здесь всегда хотелось собираться и подолгу сидеть.

– Не, Варь, чё ты ржешь-то? Я же вас по делу собрала, ну, правда. – Машка начала открывать ножом пластмассовую пробку одной из бутылок портвейна.

– Да-да, я помню последнее серьёзное дело. Когда пришлось убегать от этих мудако́в, которые Варьку чуть не убили, – возмущалась Аня, выходившая из туалетной комнаты.

– Так кто знал, что они окажутся придурками? Нормальные парни были… в школе, – начала оправдываться Машка.

– Так ты и тогда говорила, что твои одноклассники – сто процентов свои чуваки́, всё опупе́нно, – парировала Аня.

– Ну, хватит, повторять это «опупе́нно», блин. Они свои были, зуб даю! Я не знала же, что этот урод Фомин сидел и в психушке был, – спокойно объясняла в который раз Машка, защищала она, конечно же, не одноклассников, а себя.

– Маш! По нему сразу было видно, что он невменько́! – поддержала Аню Варя.

– Зато поляну накрыл, – продолжила Машка.

– Ага, и нас всех чуть не накрыло на этой поляне, – возмущалась Аня. – Ой, не хочу про это вспоминать. Где Валерик?

– У матери, – ответила Машка и разлила по стаканам. – Девки, кто старое помянет… короче, не перебивайте меня… просто доверьтесь, и всё?! – Она стояла, по-деловому рубила руками воздух.

– По-олное доверие! – протянула наигранно Аня, провела рукой перед собой, слева направо и пыталась говорить серьёзно.

– Безогово-орочное, – подхватила игривый тон Варя и тоже показывала жестом, мол, ей точно не до смеха.

– Я вам говорю, это опуп… – споткнулась Машка, посмотрела на Аню, вспомнила, что решила не повторять это слово, и продолжила, – это реальное денежное дело. Только не ухмыляйтесь, это мне мешает так-то. – Машка снова посмотрела на хитрые лица девчонок очень серьёзно и сделала паузу.

– Маш, кончай БДТ, тут все свои, мы т-те верим, давай не гони, – уже без усмешки, а скорее от того, что надоела эта интрига, серьезно сказала Аня.

– Так, начинаю. Нет, стоп, сколько времени? Оп-па, нака́тим по-бы́рому, и надо звонить бегом. Там написано «после восемнадцати». Где газета? – Машка быстро чокнулась с девчонками стаканом с портвейном, выпила и пошла в зал.

– Восемнадцать чего, лет? – продолжала поддразнивать Варя, девчонки выпили и пошли за ней.

– Часов! – ответила Машка нервно, нашла газету, принялась разглядывать её, никак не могла найти то, что искала. – Господи, да где тут? – Она продолжала искать, Варе стало любопытно, что там такое, она потянулась к газете.

– Так! Руки! Сама прочитаю. Вот слушайте. – Она встала в центр зала, немного отстранилась от них, снова сделала жест, словно настраивалась, и начала читать важным голосом: – Приглашаем на работу девушек приятной внешности, от восемнадцати до тридцати пяти лет. Высокую оплату гарантируем. Телефон… звонить после восемнадцать часов вечера.

– Опять восемнадцати? Чё-то их клинит! Вообще можно было и не писать «вечера», и так ясно, раз восемнадцать, то это вечер, иначе было бы – шести часов вечера. Какие-то они неграмотные, – начала вслух рассуждать Аня, Машка злилась.

– Хорош придираться! Вы вообще слышали, что я прочитала? – Машка заводилась.

«Чужая свадьба, чужая свадьба, случайный взгляд, распахнутая дверь…» – тихо запела Варя, кивая головой в такт музыке, которая тихо играла в телевизоре. Она пританцовывала, как героиня Людмилы Гурченко в фильме «Любовь и голуби», сложив руки, будто она сидит в классе за партой и тянется выйти, при этом она поочередно покручивала указательным пальцем каждой руки, поворачиваясь то влево, то вправо.

«Случайный взгляд, распахнутая дверь…» – подхватила последние строчки Аня, подняла руки и тоже начала пританцовывать и пожимать плечами в такт музыке, поддерживая Варю, им почему-то совсем не хотелось думать ни о чём, а может, портвейн на голодный желудок шумел в голове.

– Вы меня будете сегодня слушать?! – Машка продолжала злиться.

– Будем! Всё! – в голос сказали девчонки, повернулись друг к другу и случайно, как по команде, допели вместе с певцом последнюю строчку: «Ну, вот и всё, ты замужем теперь» и тут же уставились на Машку.

– А пойдемте на кухню, чтобы не отвлекаться. – Варя сгребла всех в кучу, они пошли в кухню и присели за стол.

– Всё, всё, слушаем, – приговаривала Аня.

– Не, ну чё за цирк?! Здесь реальные деньги. Мы их можем получить уже сейчас! Хоть завтра. Послушайте!!! – Машка идти не хотела, она готова была заорать и не ожидала, что последнее слово прозвучало у неё очень театрально.

– Послушайте! Ведь если звёзды зажигают, значит, это кому-нибудь нужно? – выразительно и с душой повторила Аня и сама себе ответила. – Не нужно, оказалось. – Она развела руками, вспомнила своё поступление в театральный.

– Что не нужно, я запуталась, – спросила Варя, разлила портвейн по стаканам и раздала всем в руки.

– Да, я читала его на вступительных в театральный, эти… «звёзды зажигают». Я же рассказывала. – Она посмотрела на Машку с Варей и стала грустной.

– Не помню. Подожди, потом расскажешь, сейчас не об этом. – Машка понимающе посмотрела на Аню, задумалась, не обидеться ли ей, но продолжила: – Так вот, по… слушайте! Всё! Тихо! – Машка не унималась. – Короче, «приглашаем на работу девушек приятной внешности от восемнадцати до тридцати пяти лет. Высокую оплату гарантируем». – Она замолчала.

– Всё?! – разочарованно переспросила Варя.

– Да. Поняли, что за работа? – Машка отхлебнула вина, было видно, что она в восторге от объявления.

– Из-за этих строчек весь сыр-бор?! Блин! Маня! И что здесь такого? Ты же уже их нам читала, – снова разочарованно сказала Варя.

– Ты чё, не всасываешь? – Маня была удивлена, что никто не рад так, как она.

– Так это же… подожди, это же… – Аня хотела уточнить свою догадку, но икнула, и Машка её опередила.

– Ну, проституция, и что? Совершенно верно, – спокойно, но с азартом в глазах и в голосе проговорила Машка, будто она объясняла детям алфавит. – Не, а чё?! Вот я чем занимаюсь? – Она выдержала паузу и начала рассуждать.

– Портвешок пьёшь и про всякую херню нам читаешь? – ответила Варя, начиная понимать, что Машка не шутит.

– Да, проституцией я и занимаюсь. Девки, ну, по чесноку если, – ответила Машка, и девчонки посмотрели на подругу.

– Э-э-э, поосторожнее, со словами. Это когда такое случилось, я чё-то не припомню?! Ты гонишь, ямщик! – громко возразила Варя.

– Не, а чё вы морщитесь?! Я трахаюсь налево-направо. Чё, не так, что ли? Причем без денег трахаюсь, заметьте! И выслушиваю кучу дерьма от собственного мужа. – Она подняла указательный палец вверх.

– От собственного мужа, Маш, тоже заметь! То есть ты официально замужем. Как это можно назвать проституцией? – заявила Варя и разлила всем снова.

– Одно другому не мешает, – ответила Машка.

– У тебя же квартира, ребёнок. Борька работает, деньги вроде есть, не совсем же бедствуете? На хрена всё это? – сказала Аня, показывая на газету.

– Вот именно. Ключевое слово «вроде». Еле-еле на пожрать хватает! Я вчера весь день хлеб с вареньем ела. Хорошо, что у матери сад.

– А хлеб с вареньем – это красиво, Маня. Ключевое слово, «с вареньем», не пустой. И даже хлеб есть. Я, бывает, за день тоже, только хлеба с салом наверну – и привет родителям, кстати. Спасибо деревне, что присылают, – ответила Аня, оглядела стол, на котором стояла вторая бутылка «Агдама», открытая банка солёных огурцов, большая сковорода жареной картошки, нарезанный кольцами репчатый лук в масле, банка шпротов и свежий хлеб.

– Ну, короче, надо звонить идти, а то и эти места займут! – скомандовала Машка.

– Не займут. Написали же, после восемнадцати, не гони, надо состояние накопить, помнишь, на режиссуре? Давайте посидим, покопим, это что тебе, за хлебом сходить? – сказала Аня, наливая вина.

– Стоп, вы о чём вообще, девки?! Нее-е, я не буду спать со всеми подряд! Стрёмно это всё, ну вас на фиг! Тьфу. – Варя плюнула в сторону.

– А со всеми подряд и не надо, Варенька. Только с теми, кто платит. И вообще, с теми, кто нравится, можно спать, да? А где ты была в прошлую субботу? Ходила к своему козлику. И что, он тебе нравится? – Варя молчала, и Машка продолжила: – Ничё же, не брезгуешь, я смотрю. – Она начала наезжать на Варю, особенно налегая на слово «нравится», зная, что к своему новому кавалеру Варя никак не могла привыкнуть и встречается с ним, потому что он при деньгах и не женат.

– Козлик, между прочим, нормальный мужик, и дом у него шикарный! – защищалась Варя, понимая, что Машка права.

– Не, а чё начала-то… «спа-ать со всеми подря-ад»… – продолжала объяснять Машка, передразнивая Варю.

– Маш, он – не все подряд, и твоя же родная сестра Люся меня с ним и познакомила, – ответила Варя, обижаясь, и прибавила: – Он вообще-то начальник строительства, на минуточку. – Она гордо мотнула головой и продолжила: – Всегда галантный, чистенький и… приятный.

– Ну, конечно, если начальник, да ещё и чистенький, конечно, это да. Чистеньких, мля, мы любим, чистеньких нам подавай! У меня мужики тоже, между прочим, нормальные, – не унималась Машка, и Аня тихо прыснула, вспоминая её последние загулы и растление малолетнего Пашки.

– Чё ты прыскаешь?! Ну, в основном-то да. – Она не стала объяснять дальше, кого она имела в виду. – Нет, подожди, это что, по-твоему, если я готова на это пойти, я сука продажная? – Машка смотрела на девчонок и не ждала ответа.

На кухню зашла кошка Ши́лка, и Варя как ярая кошатница, которая к тому же не любила ругаться и быть объектом обсуждения, потянулась к ней, взяла на руки и начала наглаживать.

– Ма-аш, ты не сука, это жизнь такая. И вообще чё злая-то?! Боря чё учудил? – спросила Аня осторожно, пытаясь сменить тему.

– Да пошёл он на хер, этот Боря! Разведусь с ним! Стопудо́во, разведусь. Теперь точно. Указывать он мне будет, кого водить домой, кого не водить. Ур-род! – На последнем слове Машка особенно разозлилась.

– А! Понятно. Звонил, значит? – переспросила Аня.

– Звонил… только говорить и может. Учил меня жить. Нюся Рагозина настучала. Не имётся ей! Поди сама этого Казанову хотела в постель затащить, – уже спокойнее ответила Машка. – Да, давайте вздро́гнем, девки!

– Нюся может, где она только Борьку встретила? Вздрогнем, – Варя дала каждой в руки по стакану портвейна, и они выпили.

– Да, когда приезжал, подкараулила спецом. Фиг с ними! Девки, ну вот чё мы пьём, а? – Машка стала мягче.

– А чё делать? – ответила Аня.

– Да. я не об этом. Вот что мы конкретно сейчас пьём? Какое-то пойло! – начала объяснять она и сама же ответила.

– Ты что, это Агдам Петрович! – начала защищать портвейн Аня и продолжила, напевая: – Я сегодня там, где пьют «Агдам».

– Ах, как дам, ах, как дам, – подхватила Варя, уже пьяненькая и решившая не переживать по поводу того, что говорила Машка.

– По́йло, говорю же, а не вино. Люди ликер пьют вкусный: «Киви» там, «Амаретто». Слыхали? – спросила Машка.

– Слыхали, – тут же встрепенулась расслабившаяся Варя. – Позавчера пила.

– Вот, пила, молодец. Я за тебя только рада. Ещё и икоркой поди закусывала? Везу́ха, чё… Анька вон, смотрю, только моргает, знать не знает таких названий. Ой, девочки, жизнь мимо проходит! – Машка посмотрела на Аню, искала поддержки из лагеря непьющих «амаретто», но Аня молча смотрела и кивала.

– Закусывала, было дело, – ответила недовольно Варя. – Если бы могла, я бы и вам принесла. Я, между прочим, всё время про вас думаю, когда он меня угощает. Сгущенку же принесла вон, или ты не заметила, гамы́рка. Это от мамы, конечно, ну хоть так. – Варя взяла сумку, лежащую на полу, пошарила в ней, достала банку сгущенного молока, поставила на стол.

– Блин, точно, прости, ну, я же не про это, – посмотрела на банку и смягчила голос Машка.

– Девочки, хоро́ш! Забода́ли уже! Рассказывай свой план, Маня. Ты, Варь, тоже не заводись! Она ведь не со зла. Давайте, мир, – умоляюще заканючила Аня и посмотрела на обеих подруг.

– Ой, завелась с этим Борей. – Она посмотрела на банку сгущенного молока, потом на Варю. – Вкуснотища. Да, мир-мир, Муха! – Она заулыбалась, вспомнила кличку Вари с училища, поставила банку на стол.

– Ми-ир, – протянула Варя и улыбнулась в ответ, на Машку невозможно было долго злиться.

– О-орбитальная станция «Мир». Вот и молодцы! Маши́нда, а ты говоришь, жрать не́ча. Помните, в общаге было? – продолжала Аня и показала на банку сгущенки.

– Конечно. Как мы тебя ждали из Кошкино. Ты такая приезжала, блин, в шесть утра, а мы с раннего с ранья́ уже скобли́лись у дверей. Какие ты пирожки вкусняцкие, привозила, Аньк?! Маминые. С капустой, – с теплотой в голосе проговорила Варя.

– Ха-ха, я же знаю, что все голодные вечно. Мама спецо́м гору пекла, – вспоминала Аня. – Главное, иду тихо так по коридору, думаю, спят же, не буду будить. Только дверь закрыла в комнату, скребутся. Помнишь: на цыпочках ходили по комнате, кофеварку включим, здоровая такая, старая, гудит – жуть. Сидим, ждём, когда лопать можно.

– Во-во! Помню, все со своими кру́жками и ложками приходили. Крадёмся, разбудить никого не хочется, – подтвердила Варя.

– Так конечно, лишний рот – хуже татарина, – заметила Машка.

– А то! – добавила Варя и продолжила: – Вообще, смешно было и клёво. На улице темень, общага спит, а мы голодные сидим едим.

– Не договаривались же… и всё время так было, – подхватила Аня.

– Ну да, и никто, главное, не набрасывался, ждут кипятка, хотя так хотелось отщипнуть кусочек. Аска́лова, правда, не выдерживала никогда, свиснет пирожок и побежит на свою кровать, сидит жуёт, как мартышка, – вспоминала Варя.

– Да, она вечно самая голодная… Хотя в общагу чё не принеси, в любое время всё сожрут! – подвела итог Машка.

– Это да… Варь, а ты сгущёнку всегда привозила. Тоже ждали так. Помню, чай закипит, разольём по кружкам, сгущёночки добавим – и давай лопать! – продолжала Аня.

– Ага, капустка вкусная в пирожках всегда, тесто такое нежное, чай со сгущенкой… Каждый день бы ела, – размечталась Варя.

– А я только один пирожок брала, и всё. Вроде как из дома же, только поела их. Хотя вы так жевали… – продолжала Аня, и на какое-то время стало тихо.

– Да уж, такое на всю жизнь, – подтвердила Варя, и они снова затихли, – есть что вспомнить, клёво жили, – снова заговорила она, и Машка разлила по последней порции из второй бутылки.

– Клёво! Ага! Жра́чка у мамы, за тридевять земель, всё по талонам! Клёво, на хер! – Машка снова заводилась: – А можно нормально жить, а не эти крохи подбирать, – дополнила она.

– Мака́рыч, не бурчи, пей и пошли звонить. Куда ты там хотела? Накопили вроде, всё по Станиславскому. Готовы! – Аня обняла Машку, подмигнула Варе и добавила: – Из-за всякой фигни мы ещё не ссорились. – Аня захватила их обеих в тесный кружок, и они выпили.

– Девки, ей-богу, нормальное же дело, ну необычное, но вы не решайте сгоряча и не смотрите на эту… как её… моральную, блин, сторону. Ваще, может, завтра, все умрём! – проговорила Машка, вдохновившись тем, что подруги её поддержали.

– Приехали! Маня, только не это, – сказала Аня умоляюще, ей не хотелось грустить, а тягу Машки к крайностям она знала, понимала, что сейчас ту понесет, она начнёт проклинать страну, Борю, зацепит пару-тройку, а то и больше, соседей или ещё что-нибудь, но было уже поздно.

– А что? Вся страна такая! Скажи, нет, – возмутилась Машка. – День – за красных, день – за белых! Вот чё дальше? Завтра, может, революция жахнет?! Так что – хочешь жить, умей вертеться! – Она неожиданно мало повозмущалась и вернулась к прежней теме. – А здесь, девочки, за ночь, можно пять тыщ получить, – говорила она с азартом, будто у неё всё уже было на мази́. – Пять тыщ! Представляете?! Не-е, ну, две тыщи ваще реально, девки. Это сколько за месяц? Посчитайте. – Она обратилась к Варе и, не дожидаясь ответа, продолжила: – Да хату купить можно. А за год две хаты, и в Турцию гонять постоянно, шмо́ток накупить, потом продать. Все так делают. Подняться же можно по-бы́рому. – На этом слове Ане стало не по себе, она скривила лицо, вспомнила недавний разговор старосты Вадика в Свердловске.

– Чё ты?! Мне рассказывали люди, у них всё в ажуре. – Она встала, замахала руками, как древнегреческий оратор. Ей никто не возражал. Девчонки особо ничего не понимали, они обалдели от слов, цифр и настроения подруги. Машка говорила убедительно, выглядела очень вдохновенной, уверенной и искренней, несмотря на антураж вокруг. Правда, яркий макияж её чуть поплыл: голубые тени не блестели, жирная линия чёрной подводки вокруг глаз и тушь смазались, алой помады почти не было на губах. Босые коротковатые иксо́образные ноги её полноватой фигуры по-прежнему смотрелись комично. Прическа на тот момент тоже почти пропала, на голове оставалось только жалкое подобие кудрей на редких, жиденьких волосах непонятного цвета.

– Слышь, мадам Грицацу́ева, а ты не боишься, что в морду могут дать? – остановила её пламенную речь Аня.

– Или болезни там всякие… – осторожно вмешалась Варя.

– Пф-ф! – усмехнулась Машка. – Спросим на месте всё, зачем заранее грузиться! – говорила она ещё уверенней. – И, вообще, чё за нервы? Ты ж проверялась. Блин, хватит мурыжить. Звоним? – примирительно, но с напором спросила Машка, по виду которой было ясно, что она всё равно это сделает.

– Страшно, девочки, – сказала Варя в наступившей тишине.

– Но заманчиво, блин, – поддержала Машку Аня.

– Если честно, девчонки, – начала откровенно говорить Варя, – вот покормил он меня, напоил, в дом к себе позвал… Дом у него огромный, я таких не видела никогда, девочки…

– Ты чё, Варь, собака, что ль? Накормил, позвал, мля. За тобой такие чуваки́ бегали, вспомни, куда ты их посылала, – перебила её Машка.

– Тоже мне, вспомнила! Гордая была и неприступная, вот и посылала. Теперь чё-то не такая гордая и не особо-то неприступная. Сговорчивее стала, – ответила грустно Варя.

– А! Значит, с козликом можешь переступить через себя? – констатировала Машка голосом эксперта.

– Ну, как переступить, я не думала так прям про это… но вообще потом дома час стою под душем, отмыться не могу. Мерзко… – ответила Варя дрожащим голоском и готова была зареветь.

– Не реви, Муха! Мы ещё всем зададим перца! Я т-тя очень понимаю. Кто-кто бы осуждал, только не я, – продолжила Машка.

– Да я тоже понимаю, пусть поревёт, легче станет, – поддержала Аня.

– Точно, реви, Муха. Нет, я что хочу сказать, девки… я вот сплю со всеми подряд вроде, да? – Она снова замахала руками, делала она это менее энергично, чем раньше, остановилась, осмотрела комнату пьяным взглядом, будто опасаясь, что кто-то её услышит, посмотрела на плачущую Варю и замолчала. – Ой, что-то хотела сказать, забыла, блин!

– Спишь ты со всеми подряд, – серьёзно ответила ей Аня и улыбнулась.

– А, точно! Спасибо. – Машка кивнула Ане в знак благодарности и серьёзно продолжила: – Не, это я не про тебя, Варь, ты не подумай, я не сравниваю. – Она хотела продолжить рассуждать, заволновалась, готовилась сказать что-то главное. – Я о чём… если нам, ну нет, не нам, мне вот, например, нет пусть нам надо… вот, как Варька говорит, отмываться там, то-сё, пусть они… суки, платят за это! Должна быть какая-то компенсация, а?! Я пральна говорю? – закончила Машка, и хотя была уже сильно нетрезвой, дело своё знала, и мысль не потеряла.

– Пральн, Маш, – грустно вздохнула Варя.

– Но не такой же ценой, Маш? – ответила Аня.

– Да ладно тебе! Дай бог, всё получится, зимой в норковых шубах будем ходить! Варь, хочешь норковую шубу?! – наседала Машка.

– Да подожди ты со своей шубой! – пыталась защитить Варю Аня.

– Нет, ты мне скажи, хочешь норковую шубу?! Все хотят норковую шубу, просто надо понять, какую: цвет там, фасончик, потрогать, то-сё, ну хочешь же, Муха, я тебя знаю, – не унималась Машка.

– Хочу, конечно, но при чём здесь это! – Варя отмахнулась, зная наперёд, что, если Макаровой вожжа́ под хвост попала, она не успокоится и отговаривать её бесполезно.

– Зато всё честно. Сделал работу – получи ма́ни, а не так, как я с родным мужем: за сахарок упражняешься, а бывает, и без сладкого остаёшься. Я сейчас ни про деньги, девочки, Боря, знаете ли, не гигант секса, это и по внешнему виду ясно.

– Только без подробностей, – остановила её Аня.

– Не, а чё, девки, сколько раз нас имели?! Переспал, свалил, переспал, свалил. Нормально это? Тут хоть шуба останется… пусть валит, – ответила Машка.

– Ну, ты скажешь, Мань! Хотя, если честно, есть в этом какая-то правда. Только от неё тоже мерзко, – то ли спросила, то ли подтвердила Варя.

– Потому что, Варенька, это тебе не сгущёнка, не каждый на такое пойдёт, – ответила Машка и добавила: – А после твоего – она хотела назвать Вариного дружка крепким словом, но сказала, – ухажёра, не мерзко? Так в чём проблема? Трахайся, но за деньги, а душу пошли пока на хер! Ничего с ней не случится. Это всё сантименты, девочки. Вообще, поменьше о морали надо думать, сейчас такое время… не до неё. Мухина, я так не понимаю, что тебе деньги нужны?

– Нужны, – ответила Варя.

– Ну, так вот, тут точно так же, как с твоим козликом, только ещё деньги будут. Скажи, плохо? – Машка напоминала змея-искусителя.

– Подумать надо, хотя… я уже на грани, Маш. Временами вообще такое отчаяние нападает, хоть вешайся, – ответила Варя.

– Варь, вот это не надо, – сказала решительно Аня и спросила Машку: – А целоваться с ними как?

– Не надо там целоваться! – моментально ответила Машка, как заправский знаток борде́льной жизни, о которой она говорила так, что хотелось ей верить безоговорочно. – Помнишь, «Красотку» с Джулией Ро́бертс? Надо пересмотреть, кстати, нормальная там девка, такая, как мы, – парировала Машка, и Варя с Аней заулыбались, каждая в мечтах думала, что сойдёт за Джулию Ро́бертс, но тут Машка всё же перебирала.

– Ва-а-аще… такая же?! Красотки, блин. – Аня показала рукой на подруг, скорчила гримасу и отрицательно замотала головой. – Не смеши меня, какие из нас… красотки, тем более эти, как их… проститутки? – выдохнула, смутилась, но всё же проговорила последнее слово Аня.

– Не проститутки, а «девочки по вызову», сейчас говорят, – поправила Машка.

– Ещё не лучше! Девочки по вызову, ёксель-моксель! Тоже как собаки, – вспомнила Аня и глянула на Варю.

– А чё такого? Нас же учили на мастерстве актёра: предлагаемые обстоятельства, сверхзадача, сквозное действие, – снова нашла ответ Машка.

– Я помню, Маш, но это про другое… – возмутилась Аня.

– Всё про то же, Анечка, всё про то же. Вперёд и с песней! – Машка раздухари́лась.

– Блин, а если кто узнает, родители там… Стыда не оберёшься, – запричитала Варя. – Меня лично отец повесит. – Она замолчала, видимо, представила лицо отца, который узнает. – А если мама…

– Разны́лись! То сама повесится, то отец. Не повесит. Потому что не узнает, – заверила Машка.

– Ой, не знаю, мы так спокойно говорим про это, как про хлеб с маслом, – опять запереживала Варя.

– Так это же как еда. Естественные человеческие потребности. Чё я такого сказала, я чё, нацистка, что ли? «Стыда не оберёшься»?! – передразнила Машка Варю. – Как Боря уже говоришь. Пушкина ещё тут почитай. Кто узнает? – Она продолжила: – Родители далеко. Матери моей вообще не до меня, тем более Валерку ей оставлю, будет чем заняться. И вообще, Свердловск – город большой. Шансов встретить знакомого почти ноль.

– В том-то и дело. А вдруг… ой, фиг с тобой, – сдалась Аня под Машкиным напором, но выглядела она испуганной.

– Вот именно, сейчас никто никому не нужен, мужиков не дождёшься, а чудес не бывает, – сказала она, показала на Борино фото, чуть скосившееся, приткнутое с другой стороны стекла, в дверце мебельной стенки, – самим надо выкручиваться. Так что кто успел, тот и съел.

– Так оно, – опять вздохнула Варя, ковыряясь вилкой в банке, в поисках огурца.

– А с нашей культурой, никому мы на хер не нужны! Закончили, мля, театральную режиссуру?! – поддавливала на подруг Машка. – Сколько тебе в школе платят за творчество? Двести рэ в месяц или меньше? За комнату пятьдесят отдала, на пожрать, на одежду, дальше что? А тут даже хату сможешь себе купить! В этом же Свердловске. Или в Москве. Да где захочешь. А через полгода или годик бросим это грязное дело и уедем куда-нибудь вместе. Вы поймите, мы же вместе будем. Вот что главное, девочки! Поддержим друг друга.

– Куда поедем? – спросила Аня, глаза у неё загорелись от Машкиных рассказов.

– Да хоть в Турцию! Не всю жизнь же этим заниматься. Я вас, что убивать зову?! – Она замолчала и продолжила: – Отказаться всегда успеем, давайте попробуем. А то всё ля-ля, да ля-ля, ничего и не меняется, каждый раз одно и то же.

– Не убивать, но… – проговорила Варя и повисла пауза.

Они совсем не походили на девочку по вызову: умная, высокая, слегка полноватая, но фигуристая, чуть раздавшаяся в боках, Варя; пышногрудая, с правильными чертами лица и хвостиком на затылке, обаятельная, добрая и симпатичная Аня; толстушка Машка – милый, домашний и неуклюжий «медвежонок», заодно командирша и предводительница. На время они опять затихли.

– Ну что, звонить?! – хитро спросила Машка, понимая, что победила.

– Да звони уже! – в голос закричали подруги.

Машка посмотрела с ухмылкой, язвительно хихикнула, помотала головой и спокойно подошла к зеркалу. Она поправила прическу, халат, макияж, брызнула каких-то духов, будто всё это пригодится ей в разговоре по телефону. Она вернулась в зал другой: мгновенно протрезвела, хотя до этого пошатывалась и говорила заплетающимся языком. Когда ей было нужно, она умела преображаться. Машка взяла газету с объявлением, забралась обеими ногами на прогнувшееся под её весом кресло, рядом с телефонной полкой, и осталась стоять в нём, опираясь на стену.

По-другому звонить было невозможно: полка с телефоном находилась высоко, надо было либо тянуться к ней, либо отойти подальше, но сегодня, как она объяснила, уместнее было возвышаться над аппаратом, тогда преимущество в разговоре будет на её стороне, как она где-то вычитала, уже пробовала, и это сработало. Машка в очередной раз припомнила, что твердила Боре, чтобы он переделал полку, но всё было бесполезно. Она объясняла это тем, что нашла секрет против «Борькиных рук из жопы» – оставить всё как есть, пока не придёт самый край. Пока не пришёл.

И вот она стояла на кресле, в психологически верной, просчитанной позиции, девчонки пристроились рядом, из трубки пошли длинные гудки, и они приготовились слушать. Машка показала жестом, мол, спокойно, я знаю, что делать, Аня с Варей смотрели на неё во все глаза.

– Але, – громко и вальяжно ответил мужской голос.

– Аллё, здрасте! – начала Машка, стараясь говорить деловым тоном, но слышно было, что голос не слушался, она «дала дрозда́» и получилось панибратское проигрышное «здрасьти» вместо культурного и немного отстраненного «здравствуйте».

Аня хихикнула, Машка свела грозно брови, посмотрела в её сторону, Варя приложила палец к губам и тоже повернулась к Ане, та затихла, но продолжала улыбаться.

– Мы звоним по объявлению. – Голос Машки дрожал, она то тараторила, то затыкалась. – Хотим с подругами приехать к вам… на работу. Но… мы иногородние. А можно узнать, в чем заключается работа? – Она кивала, видимо, ей отвечали.

– Да-да-да. Нас всё устраивает. Трое нас. А когда можно подъехать? – Машка отвечала смелее, ей что-то говорили, она снова и радостно кивала.

– Хорошо, возьмем. Спасибо. Да, подъедем. Всего доброго. – Она положила трубку, тяжело выдохнула.

– Мужик? – спросила Варя очевидный факт, показывая на телефон.

– Ага. – Машка была такая счастливая, будто это был её мужик-миллионер и он звал её замуж. – Ой, девочки, аж дыхание перехватило.

– Актриса, называется. Сверхзадачу забыла, сцендвижение завалила. Дыхание не держим, – заворчала Аня, пародируя Машку, но ей было любопытно, что конкретно сказал этот мужик, она смягчила тон, – молчу, молчу, чего там?

– Норму́ль! В пятницу едем в Свердловск! – ответила Машка.

– В пятницу?! В эту?! – переспросила испуганно Варя.

– Нет, ещё месяц будем тянуть, – заважничала Машка, обнаглевшая от того, что знает больше остальных.

– Хорош быкова́ть! Рассказывай, – наехала на неё Аня.

– Ну, вот, значит… – Машка важно посмотрела по сторонам, оглядела комнату и продолжила: – Короче, им по фиг, что мы приезжие, но жильё пока дать не могут. Придётся первое время поездить или, может, у кого-то там пристроиться. Чува́к этот сказал, что спросит.

– Ну, ну, и чего? Чё за чува́к? – инертно, нехотя, но с интересом спросила Варя.

– Не перебивай ты, – осадила Аня.

– А я чё? Я ничё, просто узнать хотела, – засуетилась Варя.

– Ну, Муха?! – Аня сурово посмотрела на Варю.

– Так я и говорю! – возмущалась Машка, но обидеть её было невозможно, она сделала своё дело. – Девочки, пойдемте нака́тим! – предложила она и пошла на кухню.

– В натуре, нервы от таких разговоров, – сказала Аня, Варя вздохнула и покорно поплелась следом.

– Он, значит, такой, говорит. – Машка разлила из новой бутылки, смачно цокнула языком и продолжила рассказ: – Сначала надо приехать, он на нас посмотрит.

– Посмотрит?! Не фига себе, мы чё, цирковые лошади? – обиженно сказала Варя.

– Вообще-то, и мы ещё на них посмотрим. Надо понять, чё там за контора Никано́ра, – с наездом в сторону того, с кем она говорила по телефону, заметила Машка.

– Ну вообще всё логично, они же нас не видели. Может, они думают, что припрутся сейчас клюшки такие… провинциальные, а мы красотки, да, Маня? – рассуждала Аня.

– Господи! Они ещё выбирать будут? А как фирма называется? – поинтересовалась Варя.

– Не, а как ты хотела?! Надо же понять, подходим мы друг другу или нет, это же работа. Называется… ммм… сейчас, подожди… эскорт-услуги, типа… ээ. – Машка вспоминала: – «Мальвина», во!

– Я охреневаю… «Мальвина»! С голубыми волосами там все, что ли? А эти типа буратины и карабасы? Мать моя женщина! Эскорт-услуги… – быстро проговорила Варя и выпила, не дождавшись никого.

– Охренеть! – следом за ней так же залпом выпила Аня, скривилась и спросила: – Что это? – Она повертела стакан, понюхала содержимое, это было Машкино домашнее смородиновое вино, которое они не любили.

– Смородинка, – заботливо, как ни в чём не бывало, объяснила Машка, показывая на бутылку, хотя и так было ясно, она тоже выпила и продолжила: – Так вот, он сказал, что деньги сразу платят, всё честь по чести. – Она причмокнула языком. – Короче, ба́боньки мои, ма́ни-ма́ни у нас на кармане.

– Хорошо, что в тот же день. Я вообще не помню, чтобы мне когда-то платили деньги сразу. – Варя заволновалась, и хотя глаза её заблестели, видно было, что она боится.

– Ехать надо, да и всё тут. Там понятно будет. Отказаться всегда успеем, или вам опять слабо́? – Машка снова налила всем.

– Да подождите вы, – продолжила Варя, Машка с Варей закурили, встали у форточки. – То, что деньги сразу, это правда, хорошо, сгонял на субботу-воскресенье в город, поработал, через месяц шуба, – резюмировала она, сама от себя не ожидая такого резвого анализа непривычной ситуации.

– Да чё месяц? – Машку развезло от выпитого и от ку́рева. – Раньше, я чую. Надо ехать, бабы! Надо ехать, и всё тут! По голосу слышу, толковый мужик, не вертится, всё по уму говорит, без лишних ля-ля́.

– А чё ему не говорить? Ему с чужими мужиками не спать, – ответила Аня.

– Может и спать, поди узнай?! Сейчас и такое есть. Девочки с девочками, мальчики с мальчиками. Фу, мерзко всё это! – села опять на свой конёк Варя, но Машка прервала:

– Не, вы не верите мне, что ли?! Позвоните сами! Нормальный у него голос.

– Да верим, верим! – закричали в голос подруги.

– Ну и всё! А то опять началось. Решили и всё. Погнали. Чё мандражи́ться. Мы же вместе будем, – выдала она снова, по её мнению самый веский аргумент.

– Ага, и с этими, как их… клиентами тоже вместе? Двое на одного, – с опаской и возмущенно проговорила Варя.

– Ой, а если одна на двоих? Или девочка с девочкой? – пугливо заметила Аня.

– Ну вот, фантазии пошли. Да вы лучше меня в курся́х, как чё делается? Прикидываются тут овечками. Ништя́к, вообще?! – наехала на девчонок Машка. – Давайте не будем заранее кошма́риться, а то меня уже тошнит от этого. Нет, чтобы порадоваться шансу, попробовать новое, так они опять за рыбу деньги. Устала я уговаривать, – заключила Машка, села, налила себе полстакана вина и выпила.

– Ну, ладно-ладно, уговорила, – успокоила её Варя, и то, что это сказала именно она, отрезвило Машку.

– Да, поедем мы, не митингуй, а тошнит тебя, Маня, от «Агдама» со смородиновой, не надо бы их мешать. Меня тоже чё-то подташнивает, – ответила Аня и тихонько запела: «Куда уехал цирк, он был ещё вчера, и ветер не успел со стен сорвать афиши…»

– Замётано! – оживилась Машка, протянула Варе и Ане руку для дружеского хлопка, типа по рукам. – В пятницу едем! Я уже договорилась с мамой, она с Ле́рычем посидит.

– «Уж больше не горят его прожектора? – с удивлением допела Аня фразу песни, которую начала петь. – Под куполом оркестр его не слышен»… Да, собсна, чё удивляться, – махнула Аня рукой на то, что Машка заранее договорилась с матерью и продолжила напевать про цирк, – тада-ра-да-дам, та-да-ра-да-дам… тада-ра-да-дам, та-да-ра-да-дам… тада-рада-дам-тада-рада-там-тарам…

– А чё долго думать, я просто так, на всякий случай маму спросила, теперь точно скажу – объяснила свою поспешность Машка.

– А что ты сказала матери? – спросила Варя.

– Пф-ф! Сказала, что в Свердловск еду, на собеседование, в доставку горячей еды, – выпалила Машка. – Всё равно так и так хотела ехать, искать чё-нить.

– Доставку горячей еды? – переспросила удивленно Варя.

– А чё? В этой же газете и вычитала. Фирма «Астория» приглашает девушек на работу, – выпалила Машка.

– Ой, хватит-хватит, не читай дальше. Кстати, а может, туда лучше? А что, нормально, есть же такое, я где-то слышала, да – по ночам еду развозят, – сказал Аня.

– Звонила я туда, уже не набирают, сказали позже позвонить, – ответила Машка.

– Ну, ты и хитря́, – ответила Аня.

– Может, ты и мужику этому без нас звонила, а нам тут спектакль разыграла? – с сомнением спросила Варя.

– Да вы чё, не верите? Да. – Машка начала доказывать свою правоту, но девчонки в голос заорали, что верят, и она успокоилась. – Тут же другое, тут же не жрачка, вы чё?

– Слушайте, а вот если подумать: это кому так жрать хочется, что надо среди ночи всех будить? Или что, дома вообще еды нет?! А если бы не было доставки, они бы чё, с голоду померли? Куда катится мир?! – недовольно заворчала Варя.

– Варь, во всем мире теперь нормально – купить еду ночью. На дворе девяносто второй год, это только мы отсталые, – ответила Машка, будто она знала всё.

– Да? И что, везде еду ночью продают? – переспросила Варя.

– Продают. Мне дядя Толя из Германии писал, – уверенно сказала Машка, но было неясно, соврала она или нет, спорить не стали. – Так что, Варенька, мы, как еда, мы нужны людям! С доставкой на дом! – гордо констатировала Машка.

– Прекрасно, дожили: то мы еда, то Джулия Робертс, а на самом деле кто? – иронично спросила Аня.

– Ань, тока давай без этой вот философии, а то опять никуда не тронемся. Проще надо жить, проще, не усложняйте, девочки, окей?! Просто предлагаемые обстоятельства изменились, а кушать хочется, и не только хлеб с вареньем и салом, – Машка сказала дружелюбно, обняла Аню и подмигнула ей. – Эх, заживём, девоньки!

– Подожди, ещё никого не взяли, – справедливо заметила Варя и разлила остатки вина.

– Вот именно. А варенье с салом лучше не мешать, мне кажется. Портвешок закончился, да?! – Аня глянула на бутылку смородинового вина и скривила лицо.

– Да фиг с ним, с портвешко́м! Смородиновой полно. Когда мы от этого страдали? – ответила Машка.

– Ой ли, ю?! – напела Варя на мотив песни Элвиса Пресли и продолжила: – Тебе напомнить? Самой завтра же и будет хреново.

– Да хорош ныть, жо́пы! Скоро «Амаретто» будем хлестать тазиками. Давайте за новую жизнь! У-ух! Вздрогнем! – заорала она на всю кухню, подружки подхватили её гиканье, чокнулись стаканами, и Машка запела: «Семё-ёновна, Семё-ёновна, а ну, давай пляши-пляши! Семёновна, Семёновна, а ну, давай пляши-и», они начали пританцовывать и подпевать.

* * *

В четверг, накануне отъезда, договорились встретиться у Машки. Решили заночевать у неё и ехать в Свердловск с автовокзала, который был в нескольких метрах от её дома. Но на встречу пришла только Аня, Варька сказала, что заболела, а когда Аня зашла за ней и начала упрашивать, Варька сдалась и честно сказала, что не может неизвестно с кем и непонятно где трахаться.

– А я могу? – негодовала Аня.

– Ну… – Варька замялась. – Вы с Маши́ндой смелые, а я вообще не могу так!

– Как так? – продолжала негодовать Аня.

– Ну, непросто это, Ань! Мне надо, чтобы всё было безопасно, чисто.

– Понятно, – обиженно ответила Аня, – мы, типа, дуры с Машкой и нам терять нечего?

– Не обижайся, Ань, – заканючила Варя, – ну, не моё это всё.

– Ты думаешь, это моё или Машкино? Да, ладно, ясно всё, – нехотя согласилась Аня, но по лицу было видно, что ей неприятно и обидно. – Пошла я.

– Ань, миленькая, ну, не обижайся! – продолжала канючить подруга.

– Да проехали, – отрезала Аня, она не могла скрыть злости и ощущения, что её обманули и что она хуже Варьки.

– Страшно мне, Ань… Не могу я решиться, – тихо проговорила Варя.

– Да ладно. Спокуха. – Аня посмотрела на неё, выдохнула и перестала злиться.

Она и сама долго сомневалась, боялась, взвешивала, но раз решили ехать вместе, она не могла предать и подвести подруг. И не век же сидеть в Амози́тске, ждать у моря погоды, да и догадывалась она, что Варька никогда бы не рискнула на такое, вообще было бы удивительно, если бы она поехала.

– Заходи, когда приедете, или я сама заскочу, – виновато, но веселее проговорила Варя, на том и порешили.

– Ладно, поке́дова, – грустно ответила Аня и пошла к Машке в одиночестве.

Когда она появилась на пороге квартиры Макаровых, на всё готовая, в своём единственном фиолетовом пуховике и вязаном сиреневом берете, Машка спокойно и зло выдала:

– Так и знала, что Муха сдрейфит. Сдулась, Варенька! Чистенькой хочет быть!

– Ну, не может она, Мань! Чё её винить?! Это мы с тобой пофигистки. – Аня стала защищать Варю.

– Не, я понимаю, что Муха та ещё куртизанка, но она же обещала, – ответила Машка.

– Ладно, забудь! – остановила её Аня.

– А чё, так и есть, как до дела дошло, она в кусты, – констатировала Машка.

– Знаешь, Маш, я и сама колебалась.

– Ты ещё давай мне тут?! Даже не начинай! – заговорила Машка с наездом.

– Чё не начинай? Я не человек, что ли? Я, вообще-то, пришла, – ответила Аня.

– Вот и молодец, пришла и молодец, – смягчила тон Машка.

– Всё! Назад пути нет, – сказала Аня решительно, а потом добавила насмешливо: – Куртизаночка моя, – посмотрела на Машку и начала её щекотать.

– Анька, щекотно! – Машка улыбнулась, уворачивалась от подруги. – А мы ей «Амаретто» будем привозить из Свердловска, а может, и не будем, подумаем ещё.

– Да ладно, разик-то привезём, – смилостивилась над Варей Аня. – Чаю попьём? Я тут печенье урвала, – предложила Аня и достала целлофановый пакет с развесным квадратным печеньем «Юбилейное».

– О-о-о, конечно попьём! – весело протянула Машка, увидев печенье, но продолжила возмущаться: – Не, Муха ж… конечно, вечно со своей осторожностью долбаной. Бесит!

– Маш, да проехали! Её выбор!

– Да пошла она! – Машка поставила чайник на плиту.

– Давай лучше посмотрим по карте, куда ехать? Адрес там какой? – спросила Аня.

– Юма́шева, 25. Я посмотрела уже. Это на тройке от вокзала. Четыре остановки – и там, – быстро ответила Машка.

– Как на тройке? Тройка же до Посада идёт, – удивилась Аня.

– Это троллейбус, а нам трамвай надо, – резюмировала Машка.

– Ааа-а! – вспомнила Аня и поняла, что начинает волноваться по поводу поездки. – Слушай, Маш, припрёмся, как две колхозницы. К ним, наверное, такие крали ходят?

– Чё это колхозницы?! У тебя фигурка, глазки, вон беретик классный, пуховичок тоже ничего.

– Ой, не смеши меня, вот именно что ничего. На рынке всё куплено, с рук. У тебя из Германии хоть шмотки. Яркие. Бельё хорошее.

– Не, ну, дядь Толя, конечно, постарался, но куртка тоже старая. Не бзди, Ань, главное что?!

– Что? – переспросила Аня.

– Что мы – красотки! – Она обняла подругу, и они подошли к зеркалу.

– Да уж… красотки, – усмехаясь, повторила за ней Аня, обе посмотрели в зеркало и прыснули.

Заревел Валерка, Маша сказала, что пора его укладывать, и скрылась в комнате. Телик показывал новости.

– А ты не понесла Валерика к маме? – спросила Аня про сына, который был всё это время в комнате.

– Она утром приедет, тут с ним будет. Смотри, не проговорись завтра. Там в диване постельное, как обычно! – крикнула Машка, – пей чай, мойся. Делай, чё хочешь, я попозже приду, уложу его.

Аня достала бельё, постелила, сделала звук телевизора тише и пошла в ванную. Чай пить не стала, решила дождаться Машку. Когда Валерик уснул, они посидели на кухне, поболтали о поездке, решили, что встанут в восемь, если Валерик не проснётся раньше, всё спокойно успеют до десяти, потом придёт Машкина мать и они пойдут на автовокзал.

* * *

Долго ехали по Свердловску: от вокзала на трамвае, от остановки трамвая минут пятнадцать пешком, потом искали улицу, дом. Всю дорогу впереди решительно шагала Машка, она быстро и ритмично загребала руками, чеканила шаг, как на параде, и сильно наклонялась вперёд. На улице было не по-осеннему холодно.

– Маш, ты чё так несёшься? – пыталась остановить её Аня, которая еле успевала.

– Так надо разобраться уже, и дело с концом, – отвечала Машка, не сбавляя шаг.

Когда они подошли к новенькому шестнадцатиэтажному дому, было почти два часа дня. Позвонили в дверь на цокольном этаже подъезда, на звонок долго никто не отвечал, потом вышел невысокий коренастый мужичок средних лет в серой куртке «Аляска».

– Вам кого? – сурово, но вежливо спросил он.

– Мы… к Михаилу! Ми-и-хаилу Викторовичу. – Машка сначала заговорила бойко, потом растерялась, голос её задрожал.

– Проходите. – Мужичок не выразил никаких эмоций, только, как показалось Ане, тщательно осмотрел их и немного усмехнулся. Она съежилась, идти расхотелось, но Машка смело зашагала за мужиком. Шли недолго. Подвал походил на обычный офис и даже квартиру, не было ощущения, что это шарашкина контора. Место, куда они пришли, напоминало прихожую, там стоял мягкий кожаный диван, мужичок показал рукой на него: «Присядьте пока! Куртки можете снять, вон вешалка». Они остались стоять. Верхнюю одежду сняли и держали в руках. Он скрылся за дверью в кабинете.

– Проходите, Михал Виктыч ждёт! – Мужичок вышел из двери и позвал девчонок.

– Здесь можно вещи оставить? – спросила его Машка, показывая на одежду, она не услышала его слов о вешалке.

– Вещи?! – спокойно и участливо ответил он. – Тык кынешн, я ж гыворю, оставляйте. Кому тут чё надо?! Я покараулю. – Он усмехнулся.

Аня посмотрела на него боязливо, чуть заискивая, они положили куртки на диван и зашли. Кабинет был небольшой, уютно обставленный коричневой импортной мебелью, на столе лежали бумаги, рядом стояла круглая, полная окурков, стеклянная пепельница, на стене висел плакат, с которого на них сурово смотрел «крёстный отец» Аль Пачино.

За столом, вальяжно развалившись в кресле, сидел симпатичный, полноватый ухоженный мужчина. Как показалось Ане, взгляд у него был такой масляный, он сразу впился глазами в девчонок, покручивал усы то с одной, то с другой стороны и загадочно улыбался. Он походил одновременно на сытого довольного кота-котофеича и солиста ансамбля «Песняры».

– Проходите, проходите, – говорил он ласковой интонацией, пристально глядя на Аню.

– Вы Михаил Викторович? – начала Машка заготовленную речь.

– Для вас, – он снова улыбнулся и подмигнул Ане, она смутилась, – просто Миша. А вас как зовут?

– Меня Мария, – вдруг сказала Машка официальным тоном, Аня не помнила, чтобы когда-то Машка так себя называла, – а это Анна. – Она, показала на подругу.

– Ясненько! А что ж вы такая серьёзная, Мария? Можно Маша? Вы присаживайтесь! – Он не дождался разрешения, понимал, что полностью владеет ситуацией.

– Да мы просто добирались долго, замерзли. – Машка тут же по-дурацки хихикнула, явно смутилась своего тона и смягчилась от такого обращения. – Можно, – ответила она, и они присели.

– Видите, у нас же специфика… Понимаете же? – продолжал разговор он. – Откуда вы, напомните?

– Из Амози́тска, – с подозрением ответила Машка, она начала раздражаться, становилось понятно, что это за начальник, выглядевший как бандит.

– А?! Так это рядом, – не обращая внимания на Машкин тон, игриво продолжал Михаил Викторович.

– Рядом… да. А вы это… расскажите… как всё тут, ну, происходит. – Машка настойчиво хотела понять специфику, Аня смотрела и слушала.

– Ну как. – Он усмехнулся. – Поступает звонок, вы в сопровождении охранника, едете на заказ.

– А оплата когда? – перебила Машка.

– Ух, какая шустрая Маша! Молоде-ец! – Он посмотрел на неё с одобрением и снова подмигнул Ане. – Оплата в конце дня. Обычно… под утро. Как раз перед тем, как домой развозят. – Девчонки переглянулись, он продолжил: – Ну, не в Амози́тск, конечно, хотя… с проживанием поможем.

– Хорошо бы! А оформление по трудовой? – деловито подметила Машка.

– Ха-ха. – Он засмеялся. – Такого у нас ещё не было, ну, вы даёте! Надо подумать. – Он сделал вид, что действительно озаботился вопросом.

– А что? Это нормально. Чтобы стаж шёл? – Машка продолжала серьёзно объяснять.

– К пенсии? Понимаю. Ну, да-да, у нас же горячий цех. День за пять. – Он продолжал похохатывать.

– Не, а чё вы смеетесь, ну, хоть фиктивно? Да мне не надо, у меня есть, это для Ани.

– Для Ани? – он пристально посмотрел в Анину сторону. – Подумаем. – Он стал серьёзным. – Вы пока… можно мне с вами отдельно поговорить, барышни? Как тебя, прости?

– Маша, – обиженно ответила она.

– Маша, а, да-да… хорошо. Ань, подожди пока там, на диванчике, окей? – Котофеич Миша был сама радушность.

Аня кивнула и вышла из кабинета. Мужичок, который привел их, листал книгу.

– Приняли? – спросил он участливо.

– Не знаю, не сказал ничего. С Машкой пока, ну, с подругой, – осторожно ответила Аня.

– Да ты не бойся, меня Саня зовут, я тут охранником работаю. – Он улыбнулся.

– Я не боюсь, просто… необычно всё. – Она не хотела знакомиться и говорить.

– Пынятна, чё… Но, похоже… – он ответил не сразу. – Подруге твоей щас ласты завернут.

– Ласты завернут? Как это? – Она испугалась и пошла в сторону кабинета, думая, что с Машкой сейчас сделают что-то страшное.

– Да ничего страшного. – Саня усмехнулся. – Отправят домой, похоже, ты чё так, это выражение такое. Не примет её Миша. Она, в натуре, полновата немного.

– Полновата. М-да… – Она остановилась и смутилась. – Я тоже вроде не совсем стройная.

– Да не-е! Ты в самый раз! – Саня одобрительно кивнул и отвел взгляд от Ани.

Аня снова смутилась ещё больше и немного покраснела, она всегда краснела, когда понимала, что мужчина начинает ей нравиться.

– Да, я ничего, ты не подумай, просто хотел сказать… ну… просто вижу, что ты нормальная, – начал оправдываться он.

– Нормальная. М-да. – Она вздохнула, чувствовала, что она ему нравится.

– Да я, коро́ч, присмотрелся тут, понял уже немного чё к чему. Не боись, ты пройдёшь! Ты из Свердловска?

– Нет. – Ане не хотелось говорить, откуда она, но она представилась. – Меня Аней зовут.

– Поял. А я местный, эльма́шевский. – Он угловато зажестикулировал руками.

Тут дверь резко распахнулась и из кабинета вылетела Машка, она чуть не сбила Аню с ног.

– На улице буду ждать, – грубо сказала она, схватила свою одежду и убежала.

– Я т-те говорил, – кивнул Саня в сторону Машки.

– Похоже на то, – ответила растерянно Аня.

– Проходите, мадемуазель, – услышала она из дверей сахарный голос Котофеича.

Что-то неприятное было во всём этом, ей хотелось развернуться, убежать за Машкой и послать всех к чёртовой матери, но она посмотрела на Саню и покорно зашла в кабинет.

– Анечка! Тебя же Аней зовут? Давай на ты? Запа́ра с этим выканьем. Не люблю! – Котофеич продолжал сидеть. – Закурю, с твоего позволения? – Он достал длинные коричневые сигареты и, не дожидаясь ответа, закурил.

– Ну, что сказать? – Он немного подождал, выдохнул струю дыма в воздух, откинулся на спинку кресла и продолжил: – Я тебя беру. Платить буду как всем, двадцать процентов.

Аня кивала, она не могла ничего сказать и стояла, ошарашенная скоростью происходящего. Никогда ещё она не устраивалась в частную контору, да ещё такого необычного направления. Она догадывалась, что попала в нелегальное заведение, но ничего криминального не заметила, наоборот, с ней говорили в дружеском тоне, было приятно, что она принята, и от этого растерянность была ещё больше.

Она видела в кино, как ведут себя крёстные отцы, но вживую наблюдать подобных типов не приходилось. Вспомнила кусок из «Трёхгрошовой оперы», который ставили в училище на третьем курсе и репетировали сейчас со старшеклассниками. Она знала текст наизусть: «Ещё не отзвонили колокола в честь коронации, а Мэкки-Нож был уже у тарнбриджских проституток. Проститутки его предают. Четверг, вечер. Публичный дом в Тарнбридже. Обычный будничный день: проститутки – большинство в одних рубашках – гладят бельё, играют в шашки, моются – в общем, буржуазная идиллия». Это помогло ей не воспринимать всё происходящее серьёзно, она смотрела на нового босса и внимательно слушала, представляя, что это мог быть Мэкки-Нож.

– К примеру, клиент платит пять тыщ за час. Двадцать процентов, считай, твои. Бывает и поменьше, три – в час, но это редко. Можем в долларах платить. Как тебе лучше?

– Д-да. – Она продолжала витать в своих мыслях, понимала, что происходит что-то необычное, но к себе она это не относила, а доллары она в глаза не видела и даже не задумалась, что ей могут их платить.

– Что да? В долларах? – переспросил Котофеич и улыбнулся.

– Лучше… в рублях, – быстро, но неуверенно проговорила Аня.

– Ну и славненько! Охрана у нас само собой есть, вон Саня сидит, видела, он один из охранников, познакомилась уже. Медицинское обслуживание раз в месяц. Обязательно! – продолжил он голосом завхоза, выдающего инвентарь.

– Да, познакомилась. Медицинское обслуживание? – повторила Аня, снова удивилась и начала приходить в себя.

– Ну да, всё должно быть чисто. Хорошо бы справочку ты принесла. Из поликлиники, ну там гинекология, то-сё.

– Принесу, – быстро ответила она.

– И… это, Ань. – Он говорил уже совсем по-свойски. – Не пить на работе, лады?! Договорились?! – Он шутливо погрозил пальцем и улыбнулся. – После – можно.

– Договорились. – Она улыбнулась в ответ, Котофеич походил уже на соседа или друга, казался неопасным, к тому же она чувствовала, что нужна им и он ничего плохого не сделает.

– Ну и славненько! – повторил он. – Когда можешь выйти?

– Мне надо… отработать две недели. Можно?

– Да, можно, я ж понимаю. Отработаешь и приезжай. Всё тогда. По рукам! Ждём… – Он глянул на календарь, который висел на стене. – Второго ноября примерно, да?

– Получается, так. – Она тоже посмотрела на календарь. – Можно, Михал Виктыч, я позвоню, уточню, когда приеду?

– Да, окей! Нет проблем! – ответил он.

– И мне бы… – Она не решалась спросить.

– Да говори как есть?!

– С жильём не знаю как быть?

– Приедешь, порешаем! Нет проблем! – Он привстал с кресла. – Звони!

– Хорошо. Спасибо. – Она замялась у дверей, не знала, что ещё говорить в таких случаях.

– Да спокойно ты. Все свои, такие же, как ты. – Видя Анино замешательство, крикнул в сторону двери кабинета: – Сань, позови Оксанку! – И обратился к Ане, добавил: – Сейчас, я т-тя познакомлю с хорошей девочкой.

– Угу. – Она кивнула и заволновалась ещё больше.

Через пару минут зашла приятная девушка, обычная с виду: невысокого роста, худенькая, одетая в шикарное блестящее темно-серое платье. Волосы у неё были распущены и собраны сзади, видно было, что она сделала большой высокий начёс, чтобы уложить их красиво, макияж был очень яркий. Поначалу Аня подумала, что это концертный грим, но у девушки был такой милый носик картошкой, и говорила она так приветливо, что Аня сразу прониклась симпатией к ней.

– Привет! Оксана. – Она протянула Ане руку и улыбнулась. – Чё, напугалась? Эт нормально! Привыкнешь!

– Ну вот видишь? Все мы люди, все мы – человеки! – Котофеич посмотрел на Оксану, и стало ясно, что он к ней неравнодушен.

– Вижу. – Аня улыбнулась и выдохнула.

– Ну и славненько. Ждем тебя, короче, Ань, давай приезжай! – Михаил Викторович показал Ане в сторону двери, подошёл к Оксане и тем самым дал понять, что разговор окончен, но отвлекся и участливо крикнул в сторону входной двери: – Сань! Покажи Ане, как там пройти, а то у нас с непривычки заблудиться можно.

Аня вежливо улыбнулась новой знакомой и Михаилу Викторовичу, которые уже не замечали её, и закрыла за собой дверь. Она надела пуховик, Саня стоял наизготовку и с удовольствием пошёл провожать её до дверей.

– Ну вот, я же говорил, что тебя возьмут. У меня глаз наметанный, – радостно сказал он, и они пошли наверх, а в кабинете у Котофеича шла другая беседа.

– Миш, ты же хотел мне штуку дать, – просила Оксана, поправляя платье.

– Без проблем. Слушай, можно эта Аня у тебя пока поживёт недельку-другую, девка вродь нормальная? – отвечал Котофеич, обнимая и засовывая тысячу рублей в Оксанину блузку, стараясь попасть в бюстгальтер.

– Посмотрим. – Она вывернулась от него, взяла в руку деньги, показала ему язык и, хитро улыбаясь, выбежала за дверь, тот двинулся за ней, но у дверей столкнулся с Саней, который возвращался.

– Чё, Миш, берёшь голубоглазенькую? – спросил он.

– Ишь-ты, разглядел?! Берёшь! Чё, приглянулась?! На работе мне ни-ни!

– Да я чё, я ничё, просто клёвая тёлочка! Груда́к что надо! – Саня сделал вид, что ему не до глупостей, показал большой палец вверх, хорохорясь и давая понять, что всё будет только по делу.

– А то! Г… не держим! – Миша довольно улыбнулся, глянул в сторону, которую ушла Оксана, и спросил: – Звонков нет? Мож, партейку сыграем? – предложил он, и они расположились на диване с картами.

* * *

Когда Аня вышла, то увидела Машку, которая нервно курила у скамейки рядом с соседним домом и расхаживала туда-сюда.

– Ну чё? – спросила она резко и посмотрела на Аню взглядом, полным надежды.

– Маш, ты прости меня, а?! Маш, меня… взяли, короче. Я не знаю, почему так вышло, Маш…

– Да ладно тебе! – В голосе Машки появилась обида. – Ты ж не виновата! Ты-то тут при чём?! – Она прервала подругу, которая хотела сказать ещё что-то в своё оправдание. – Это этот… к-козёл похотливый! Видела его шары смазливые?! Просто я не в его вкусе, вот и всё.

– Да уж, хо́ча из него прёт! – ответила Аня, пытаясь угодить подруге и не желая сильно ругать будущего начальника.

– Во-во!

– Маш, ну правда, я не понимаю, как так получилось? – она продолжала оправдываться.

– Да ладно, проехали, я даже рада. Какое-то место странное, пошли отсюда. – Машка махнула рукой, разрезала воздух пополам.

– Как я теперь там одна? Вообще стрёмно всё это. Может, ну их на фиг, Маш? – Аня почувствовала облегчение после этих слов.

– Ты чё, Кузина, ду-ура, что ли? – громко и серьезно сказала Машка, с акцентом на слове «дура», покрутила у виска и добавила: – Знаешь что?!

– Что? – переспросила Аня, она уже боялась Машки.

– Хочешь честно?!

– Хочу!

– Если бы меня взяли, я бы ни секунды думать не стала, и нигде бы у меня ничё не шелохнулось! И нехер мне тут эту мазню разводить!

– Да?! Ты думаешь? – У Ани отлегло от сердца, от того, что подруга не обижается и что она сделала верный шаг, но она добавила: – Я чё-то запереживала, Маш… страшно.

– Страшно? – Она достала пачку «Космоса», прикурила и продолжила: – А когда пожрать ребёнку ничего, не страшно?! Лекарство купить не на что, не страшно?! Сидишь ревёшь… как дура. Я про себя сейчас. Вот где дура, а не это всё. Да я бы всё отдала сейчас, чтобы меня взяли, а ты! Ну тебя нахрен, Кузина, заныла, блин! – Машка отвернула лицо, было слышно, что на последних словах голос её задрожал, и она заплакала.

– Маш, Машенька, ну чего ты?! Я же не хотела, Машунь, прости меня. Ты же у нас ого-го, ты же супергерой, если бы не ты, я бы никогда на такое не решилась. – Она приобняла подругу, Машка дала ей свою сигарету. – Хочешь? Я уже обкурилась тут, пока тебя ждала, чё-то взяла на нерваке.

Они стояли у скамейки, Аня прикурила сигарету, закашлялась, бросила, Машка вытирала слёзы, видно было, что она сильно расстроена, слишком много она сделала ставок на эту работу, придумала гору всего, подарки, ремонт.

– Знаешь, я тут подумала, пока тебя ждала, хрен с ней, с шубой, хоть бы что-то на зиму купить. Всё старое, обувь худая, каблук отошёл, клеить надо, мастер двести рэ просит, где взять… Моло́чку выкупать каждый день надо, благо талоны есть. Ой, Ань, – вздохнула тяжело Машка и продолжила: – Супергерой… как вспомню… лежим с Борькой, он пыхтит сзади, а мне это всё никак, понимаешь. Никак! Эти его три минуты. – Она замолчала, а потом продолжила: – Три минуты, три минуты, это много или мало. – Машка нервно и тихо пропела известную песню Валерия Леонтьева, усмехнулась и продолжила: – Вот я и подумала, если за то же самое деньги дают, нервы не треплют с утра до вечера, как этот дебил, это же то, что надо, понимаешь?!

– Понимаю, Маш… но это… немного не то, Маш, – сказала Аня расстроенно и посмотрела в сторону подъезда дома, откуда они только что вышли. – Да ну их! Не пойду я к ним! Это твоё место, Маш, не могу я так!

– Ты чё говоришь-то?! Это же рулетка, Ань, пойми, тут не угадаешь. Ты выиграла и надо брать. Это шанс. Ты чё?! Это же… как на войне. Отомстишь там за меня! – Она улыбнулась.

– Ага, ещё скажи «в жизни всегда есть место подвигу». – Они засмеялись.

– А ты думала?! Партия сказала, комсомол ответил: есть. На хер! – Машка стояла посреди города и вещала, как с трибуны.

– Да, Маш, дожили. – Аня говорила обречённо. – Проститутками приехали устраиваться, кому расскажи… пошли отсюда, Мань, холодно уже. – Она застегнула расстегнутый пуховик.

– А куда ещё, Ань?! Родителей крутых нет, спектакли никому не нужны. Вся страна, как драмкружок. Квадраты, мля, по интересам! – Машка злилась, но вслед за Аней застегнула пуховик, и они потихоньку пошли к остановке.

– Мда… Но я вот думаю, может, всё же попробовать праздники эти вести с Богдачёвым? Предлагал же? – Аня задумалась.

– Иди ты в жопу, Ань, со своей культурой. Богда́ч – трепач! Вон, Раневской даже главных ролей не давали, а мы кто? Или ты по трупам к пьедесталу хочешь? В артистки?

– Ничё я не хочу, – ответила Аня.

– А с этим праздниками пока наладится всё, тоже работать надо за копейки: то густо, потом пусто. Нахер! – возмущалась Машка.

– Так мы особо и не пробовали… но вообще ты права, мутно там всё, – рассуждала Аня.

– Нет, скажи, тебе не хватило училища? Вот где все наши звёзды? По деревням укатили, замуж вышли или еле концы с концами сводят. А ты? Молодая Доронина, екарный бабай, куда теперь со своим талантом, скажи?! – подхватила подруга с издевкой, но без злости.

– Ладно, не начинай! Вон трамвай идёт, наш, кажется, – ответила Аня, вглядываясь в подходящий к остановке трамвай, но это был не их номер.

Конечно, она всё помнила: как не выдерживала каждодневного громкого крика и замечаний мастера, как её сняли с роли, как она жалела, что ничего не получалось и она сразу уходила, бросала, шла туда, куда звали другие, будто не было своего мнения и решения. Вот и сейчас она поехала за Машкой в эту контору и повторяет её слова.

– Забыла?! – подливала масло в огонь подруга.

– Да помню я, помню. Надо было после училища в прошлом году, когда к Ирке с Васей в Москву ездила, оставаться там, а то пожила две недельки, толком ничего не нашла и сбежала, – ответила Аня с сожалением в голосе.

– И чё бы ты там делала, на Иркины харчи жила? Они с Васькой тоже не больно богаты, долго не проживёшь, – нашла что ответить Машка.

– Тоже верно, – обреченно ответила Аня, она вспомнила поездку и мечтательно продолжала: – Но там всё другое, Маш, там жизнь кипит, театры, певцы, люди известные, иностранцев полно… Артистов можно прямо на улице встретить. Как-то там всё не так, Маш. Мы по Арбату ходили, Щу́ку видели, атмосферка там… что надо.

– Ага, жизнь кипит, – не дала ей досказать Машка, – так кипит, что артистов прям на сцене убивают.

– Слушай, ну ладно тебе. Блин, а я ведь как раз была в Москве, когда Талькова убили, помнишь, говорила. Хотели с Иркой на похороны пойти, очередища была… не решились стоять.

– Господи, на похороны – и то очередь! – возмутилась Машка.

– Да как?! Он же такой клёвый был! Жалко его, помнишь, «Летний дождь, летний дождь начался сегодня рано…» – Она запела и замолчала, потому что они подошли к остановке.

– Да помню я, гос-споди! Мне он больше внешне нравился, а вообще просто чувак на волну попал, – заметила Машка с иронией.

– Здрасте, Тальков на волну, ты чего?! У него и голос и песни обалденные! Он как раз против волны, вспомни. Мы с Натахой Аскаловой на концерт его ходили, в Свердловске. Он во Дворце спорта пел. Зал полнёхонек был! Помню, фотку его в фойе на последние деньги купила, она до сих пор у меня дома лежит, с его автографом личным, между прочим. – Аня рассказывала с большой гордостью.

– Прям с личным автографом, прям тебе?! – не верила Машка.

– Да-а, мне. Мы тогда с Натахой поспорили: она сказала, что пойдёт после концерта за кулисы и попросит его расписаться на фотке. Я не поверила, говорю: «Ага, сейчас тебе распишется какой-нить Вася, а я должна верить?!»

– Ха, точно, – усмехнулась Машка, но слушала завороженно.

– Так, ты прикинь, ушла, жду её у служебного входа. Народу-у – тьма! – Аня вспоминала с радостью.

– И чё? – заинтересовалась Машка.

– Так чё: выходит Натаха, довольная-я, показывает фото. На другой стороне написано «Аня! Это расписался я, а не Вася». И подпись – Тальков, и скрипичный ключ в конце. Он так расписывается, ну расписывался, то есть.

– Офигеть!!! Аскалова, монстр! – Было видно, что Машка была немного потрясена.

– Вообще! Сумасшедшая! Я не верила, что она так сделает. Там столько народу, охрана кругом. Надо ему вообще было каким-то девицам внимание уделять, но сделал же. А рядом ещё подпись: «Друг В. Березин». Это Виктор Березин, помнишь, диктор наш, он все концерты вёл, потом в Москву уехал. Красавчик такой, слащавый немного, помнишь?

– А-а-а, помню, – не сразу ответила Машка, – он ещё на певца похож, на этого как его… Ярослава… Евдокимова.

– Точно. Ой, столько радости у меня было тогда! – улыбалась Аня и начала кутаться в пуховик и стучать сапогами друг о друга, она замерзала.

– А на чё спорили? Да где этот трамвай? – спросила Машка и тоже начала перебирать ногами от холода.

– Да с Ази́зой же там у них чё-то. И правда, где он уже? – ответила Аня не то про автобус, не то про ещё что-то.

– С какой Ази́зой? С Аскалихой-то на чё спорили? – Машка мерзла всё больше, она начала ходить вокруг Ани и махать руками.

– На щелбан, – ответила Аня и тоже начала махать руками и притаптывать на месте, чтобы согреться.

– Ой, не могу, на щелбан! Вот дуры! – Машка засмеялась.

– Ага! Это Аскалова придумала про щелбан, ой, кажется, тройка идёт. – Аня заулыбалась и увидела нужный им номер трамвая.

– За Талькова, на щелбан?! Ну, точно дуры. – Машка разулыбалась. – Тройка, тройка, погнали наши городских! – Трамвай подходил к остановке. – Может, пивка, купим? Оставайся сегодня у меня, – предложила Машка.

– Давай. Не на что особо, правда, но, – замялась Аня.

– Ничего, скоро заработаешь. Можем смородиновую, – тут же придумала Машка, и они зашли в вагон.

– Блин, после неё башка трещит, Мань, да наскребём на пиво. – И они покатили в трамвае на вокзал.

* * *

На сцене актового зала четвёртой школы шла репетиция театрального кружка. Аня ставила с младшей группой небольшой отрывок из сказки «Пеппи Длинный Чулок», она любила эту героиню, ей казалось, что она похожа на неё. Когда она предложила сказку детям, они подхватили идею.

– Анна Степанна, у Пеппи может быть такая юбка? – бойко выкрикивала девочка лет десяти, показывая Ане разные наряды, которые принесла из дома на генеральную репетицию.

– Нет, Света, это сильно строгая. Что ещё есть? – поясняла она девочке Свете, которая играла роль Пеппи и усердно хотела подобрать нужный костюм.

– Вот эта?.. Цветочная или в клеточку? – уже немного расстроенно предлагала маленькая актриса.

– О! Отлично! В клеточку подходит, как раз коротенькая, – ответила Аня и обратилась к остальным: – Ребят, заканчивайте примерять, надевайте скорее костюмы, и будем пробовать всё с музыкой. Я ещё музыку повыбираю немного и начнём. Лёш, не крутись в начале! Твой Томас сначала серьёзный, потом будешь крутиться, в середине сцены.

– Можно выйти? – спросила довольная Света, которая уже переоделась в клетчатую юбку и подпрыгивала.

– Можно, но быстро! – крикнула Аня вдогонку. – Стой! Потом криво немного гольфы эти надень.

– Как это?

– Беги, придёшь, покажу!

– Ага! – радостно ответила Света и убежала в сторону туалета.

– Так, все тут? Ждем Пеппи, э-э-э… Свету и начинаем. Давайте разогреемся пока, линейку гласных попоём.

Они начали петь, одну за другой, гласные буквы, протягивая их громко, на весь зал, повторяли вслед за педагогом, сбивались, смеялись, кто-то кого-то тыкал в бок, Аня сурово смотрела на нарушителя, и они продолжали. Прибежала Света, Аня кивнула ей, чтобы она присоединялась, и они продолжили распеваться дальше. Потом они гудели, ходили по кругу, снова повторяли гласные, тянули их нараспев, чтобы разогреть голос, держать дыхание при движении: уметь говорить и одновременно двигаться.

Конечно, у всех получалось по-своему, Аня делала скидку на возраст, но всё же хотела, чтобы дети знали, что такое сценическое движение и как делают его настоящие актёры. Она хотела, чтобы дети воспринимали занятия серьёзно, настраивала их и себя на деловой лад. Хотя, конечно, они оставались детьми, всё время смотрели на неё, в поисках ответа и подсказки, вертелись и делали упражнения без особого усердия.

Закончили разогрев, она подправила Свете гольфы, точнее, один чуть приспустила, а другой, наоборот, натянула больше, сделала их разными по размеру, получилось нелепо, смешно и криво, точь-в-точь как Пеппи.

– Всё! Молодцы. Две минуты перерыв, и начинаем генеральный прогон! – Она нарочно говорила иногда специальными терминами, которые были у них на курсе театральной режиссуры.

– Что, начинаем?! – переспросил Лёша, который играл Томаса, любил отвлекаться и опять не расслышал слова Ани.

– Прогон начинаем. Я ж рассказывала, что это такое. Сейчас мы пройдём сцену, точнее, прогоним её, как бы пробежимся для себя. Получится… генеральный прогон, перед тем, как показать для всех. С костюмами, реквизитом, с музыкой и светом. – На словах о свете она скривила лицо, она понимала, что свет будет такой, как всегда. – В общем, делаем так, как будто зрители в зале, но без них. Главная репетиция у нас, короче! Давай дуй на сцену! – обратилась она к Лёше.

– А-а, понял, прогон так прогон, – ответил он, но продолжал стоять рядом.

– Актёры на исходных точках вообще-то, – сказала Аня серьёзным голосом и пошла на Лёшу походкой медведя, шуточно угрожая ему, подняла руки над головой, нависла над ним, показала на место, откуда он должен выходить. Все засмеялись.

– Всё-всё, собрались! Теперь серьёзно. Это ваша маленькая, но работа, давайте расскажем всем, кто завтра придёт на выступление, историю про необычную весёлую девочку, которая приехала в чужой городе и хочет со всеми дружить. Поехали?! – Она обращалась ко всем, на последних словах кивнула, и ребята вразнобой кивнули в ответ.

– Включаю музыку на начало, – сказала она строгим голосом и оглядела, все ли на месте.

– Да, – дружно отозвались дети.

– Начали! – ещё раз скомандовала Аня и нажала на кнопку маленького магнитофона.

Музыка зазвучала, вступление пошло, но актриса, которая играла Пеппи, так и осталась стоять рядом с большим чемоданом, точнее, она пыталась взять его и пойти, но не смогла.

– Света! Что случилось? – спросила Аня.

– Анна Степа-ана, я не могу этот чемодан поднять! – чуть не плакала главная героиня, сегодня первый раз она репетировала с этим чемоданом.

– Как не можешь? Что в нём такого? – Аня подошла и попыталась поднять чемодан. – Ох, ты бедняжечка! А чего вы туда натолкали? – Она подняла чемодан с трудом.

– Книжек. Не было монет! – чуть не плача ответила другая девочка, которая играла в спектакле, отвечала за реквизит и помогала всем надевать костюмы. – В книжке же написано: «Чемодан большой и набитый золотыми монетами».

– А-а-а-а?! Ну, это да, конечно, в книжке! – Аня еле сдерживала улыбку. – И ты решила сделать всё по правде? – Девочка кивнула. – Тоже хорошо. Только… Так, давайте ненадолго прервёмся. Понимаете, в театре всё условно. То есть зрители могут не знать, что лежит в чемодане. Они видят девочку, которая несёт чемодан, а что в нём, они пока не понимают, если, конечно, не читали книгу накануне. Так вот задача актеров, вас, то есть, показать им, что чемодан тяжёлый. И как вы это сделаете, неважно. Но вы, то есть Света, должна сыграть это… Ну, как бы это сказать… нужно притвориться, что чемодан тяжелый. Смотрите! – Она выложила книги из чемодана и так пронесла его, что ребята поняли, что он тяжелый.

– Видите? В этом и есть искусство актёра. Обмануть немного, перехитрить. Как бы вам сказать… ну, это уловка такая. Фокус-покус. Я вам говорила про предлагаемые обстоятельства? – Дети смотрели на руководителя во все глаза и только моргали, она понимала, что они не понимают её. – Так, понятно, сейчас. Вот попробуй, Свет, покажи, что он тяжелый, ты же помнишь, какой он был, когда ты не могла его поднять? Помнишь, ощущение в руке?

– А?! Так?! Сейчас. – Света кивнула.

– Повтори это, только с лёгким чемоданом, как я сейчас показывала. Хорошо?! Вот попробуйте все. – Аня объясняла спокойно и сказала, чтобы все взяли что-то тяжелое, например, стул и потом отпустили, взяли что-то лёгкое и сделали вид, что лёгкое теперь тяжелое.

Все начали повторять, смеяться, по очереди пробовали нести легкий, но будто тяжелый чемодан, и у многих получилось. Аня была довольна, что может объяснить и никого не забыла. Раньше она нервничала, повышала голос, а сегодня ей захотелось объяснять, рассказывать, направлять. Может, от того, что чувствовала, что скоро расстанется с ними, а может, от того, что у неё действительно стало получаться преподавать детям театральное дело.

– Теперь я-яясно, – протянула счастливая Света, которая много раз повторила фокус с чемоданом, – а я думала, как его таскать, такой тяжелый?

– Ну вот, теперь знаешь. Вы же у меня все выдохнитесь к концу спектакля, если будете реальные тяжелые вещи таскать.

Они продолжили. Репетиция пронеслась незаметно, на следующий день они легко показали этот отрывок на празднике «Осеннего бала» для младших и средних классов. Раньше она хотела, если удастся всё показать на этом празднике, то к Новому году они поставят большой отрывок про Пеппи. Но сейчас, когда её заявление об уходе лежало на столе директора, ей оставалось только сказать детям, что сказки не будет.

* * *

В общежитии музыкального училища, в комнате за столом, сидели Аня и Варя. Они почти допили бутылку вина, у Вари на коленях лежала кошка Тюлька, которую она нервно наглаживала.

– Хорошо у тебя тут, уютно, – сказала Аня и вздохнула. – Молодец ты, Варюха, всё у тебя как надо.

– Чё стебёшься, что ли? Живу в общаге, зарплаты с гулькин хрен, мужика нет.

– Да я не об этом, Варь. Какая-то ты всегда спокойная, домашняя, тепло с тобой, ты как-то всё время знаешь, чё хочешь, ровная такая, тёплая.

– Да не знаю. – Варя действительно не знала что сказать.

– Может, я дура, Варь, но я всё хочу чё-то, хочу! Бо́льшего чего-то. Сама не знаю чего… Ко́шкино не хочу и Амози́тск не хочу. Ну, вот что у меня за жизнь? – Аня начала обстоятельно рассказывать, как будто Варя не знала всю её подноготную. – Вспомни моих мужиков: или бабники, или тю́ди какие-то, ни рыба ни мясо.

– Ой, ну, ты как скажешь тоже?! Мои не лучше, Ваню только вспомнить, – мам-ма мия!

– Так, зато праздник был, Варь! Любил тебя как?! Шампанское, прям с «Виншампаньзавода» в канистрах приносил, цветами заваливал. Помнишь, конфетами всех угощал, ходил по общаге, кидал их везде? У нас по всей комнате валялись. Всех угощал вечно… Это в такую голодуху. Щедрый парень, чё сказать. Праздник просто! – Аня с удовольствием вспоминала бывшего Варькиного ухажёра Ваню.

– Не, кто спорит, щедрый, но какого хрена к Мышкиной свалил?! Фамилия-то, прям по ней ведь: замухрышка же, серая. Ой, не хочу об этом. Как вспомню, зло берёт. Он ведь с ней потом так же: шампань всем притара́нил, конфетами забросал, розы охапками. У всех на глазах, сука, делал. Мне назло. Я знаю… он же, дебил, отправлял гонцов ко мне, чтобы рассказывали, прикинь, коз-зёл! Такой вот добрый Ваня. Никому не мог отказать. – Варя злилась.

– А я не знала, что он и ей так же. Вот натура сволочная, хотя… добрейшей души человек ведь. Ой, ну его! Но, вообще, Варь, Ванёк не просто так к Мышкиной попёр. Не надо было тебе с ним ругаться? Он из-за ваших руга́чек вечных и ушёл.

– Может быть… – Варя задумалась. – Ну а как не ругаться, Ань, он же задолбал со своими пьянками и ревностями! Придёт поддатый и ревнует.

– Ну да… Но я вас с ним, если честно, без ссор и не представляю. – Аня старалась смягчить разговор. – Не, смешно а? Ты Мухина, она Мышкина. Муха?! Я поняла, он скорости попутал! Не, не понимаю я Ваньку, так хорошо всё было, жениться собирались. На кой чёрт он к ней попёр? Всё испортил! Я так хорошо помню этот день. Ты ж к родителям уехала на неделю, а он пришёл в общагу.

– Ой, не говори. Я вот всё время жалею, что могла всё исправить. Не надо мне было козлом его при всех обзывать. Я же тогда так зло сказала, несколько раз повторила. А он ничего особенного не сделал, чё я тогда… Подошёл, такой посмотрел на меня, злющий был, я-то его знаю… развернулся и вышёл. Он же у нас ещё тот актёр, натура ранимая, – подхватила Варя.

– Не, нормально?! Он – актёр, а ты кто? Ты, во-первых, женщина, и получше его актриса! Как вспомню твою Се́лию Пи́чем в «Трёхгрошовке»… такая энергия, опупеть можно. У тебя талант от бога, Варька.

– Ну, тебя на фиг, Кузина. Чё толку с этой актрисы? Ты вспомни этого своего козла – старшину Кириченко, как он к другим девкам подкатывал.

– Варь, я тоже хороша, не могла сразу разглядеть. Видно же было, что он бабник. Помнишь, в части, когда я из-за него хотела с собой покончить?

– Конечно, я же там была. Ирка потом так переживала. Ты хотела в окно сигануть, ревела так. Хорошо, что Васька рядом был. – Варя говорила серьёзно.

– Это понятно, но вот где мозг у меня был? – Аня улыбнулась.

– Да, ладно, тебе ж не дали, с кем не бывает, – защищала её Варя.

– Да я не о том, Варь. Там второй этаж, откуда я хотела прыгать, чтобы умереть? Со второго этажа? – усмехнулась Аня. – Даже покалечиться невозможно, не то чтобы умереть. Это чё у меня тогда было, затмение? Аж стыдно. – Она снова улыбнулась.

– Точно! А чё тебя все оттаскивали тогда? Мы-то в уме были, могли бы как-то прикрикнуть, объяснить, раз видел, что у человека истерика. – Варя покачала головой в недоумении и тоже слегка улыбнулась, – Да-а… эту практику мы долго ещё будем вспоминать, – сказала она, подводя итог.

– Ничего, у нас не срослось, зато Ирка замуж вышла, считай, в Москве живёт, – сказала Аня.

– Ага, вышла?! – скептически повторила Варя. – Скорей, свалила из своей дыры арами́льской, – строго ответила Варя.

– Ну и ладно! Я бы на её месте так же сделала. Она дома самая младшая, лет десять разница с братьями. Я ездила к ней на выходные… Как Ирка в этом дурдоме жила, не понимаю? Все пьют: мать, отец, братья. Ругаются вечно.

– Да, ты говорила. Ну да, Ирка молодец, что ни говори, – добавила Варя.

– Да, конечно, ругачки эти каждый день, маты: то сгоняй за бутылкой, то чё тут расселась. – Аня отмахнулась.

– Вы же дружили, чего ты в Москве не осталась, не понимаю? – заметила Варя.

– Тоже дурочка была, ой, надоело сожалеть, блин. – Аня махнула рукой, показывая, что устала вспоминать прошлое.

– Так оно. – Варя разлила остатки вина.

– Покурим? – Аня вздохнула.

– Э, мать, ты чё? Ты ж только на дипломе курила и то месяц. – Варя напомнила, когда они защищали диплом, дымили всем курсом в час по сигарете, докуривали чина́рики до самого конца, держа их в руке на спичках.

– Так курила же. Давай не жмись! – Аня потянулась к Варе за сигаретой.

– Да на, мне не жалко. – Они подошли к окну, открыли форточку и закурили.

– Ань, тебе не страшно? – спросила Варя.

– Страшно, Варь, – ответила Аня не сразу, – как подумаю, что родным скажу… если узнают.

– Т-ты чё, совсем, что ли? – Варя подавилась дымом и закашляла, – ничего никому не говори! Сумасшедшая!

– Так я ж могу ляпнуть, – продолжала спокойно курить Аня, будто делала это всегда, но не докурила, и затушила половину сигареты. – Не умею я врать, Варька.

– Бли́нский! Не езди домой пока, а в письмах ври. Не-е, говорить нельзя, ты чё?! Да и говорить-то нечего, – опять наступила тишина.

– Варь… а ты от меня не отвернёшься? – Аня начала всхлипывать.

– Ты чё, Кузина, ей-богу, нарываешься. – Варька положила сигарету в пепельницу, обняла подругу.

– Смех и грех, Варь. Сама не знаю, что делаю. – Она начала плакать.

– А, может… – Варя осторожно произнесла: – Ну её на хрен, эту работу, может, без неё как-нибудь, Ань?

– Может… – Аня перестала плакать. – Но… мне иначе не подняться, Варь, где сейчас столько денег сразу дадут. – Она снова взяла окурок, подожгла, докурила и, приняв окончательное решение, ответила: – Надо просто сделать это, и всё! – сказала она сухим переменившимся тоном.

– Ну, да, – Варя повторила за ней, – в конце концов, ты всегда можешь вернуться. Помнишь, в училище, предлагаемые обстоятельства? Только роль на сопротивление.

– Ну да… задолбали меня эти обстоятельства… ещё какое сопротивление. – Аня медленно повторила за Варей.

– Господи, что я говорю, Станиславский хренов! Сама не пошла, а тебя толкаю. – Варя посмотрела на стол. – И выпить нечего, ладно, сейчас сходим.

* * *

– Анна Степанна, мы вам сюрприз приготовили! – весело, на весь актовый зал, кричали старшеклассники, когда закончилось их последнее занятие, и она собралась попрощаться.

– Давайте! – Аня развела руки в стороны, показывая, что открыта для предложений.

В старшей группе было человек пятнадцать, Паша сел за пианино, все обступили его, он заиграл знакомую мелодию Маликова. «До завтра», – догадалась она по первым аккордам. – Интересно, – грустно сказала вслух.

Ребята запели, только слова были другие, про неё. Они сами вставили строчки про то, что она добрая, что они мечтают снова встретиться и уже никогда не быть врозь. Слушать было тяжело. Она снова задумалась о том, что предаёт детей, которые сроднились с ней настолько, что собрались сейчас и поют для неё эти тёплые слова. Некоторые строчки «До завтра, прощальных слов не говори… поделать ничего нельзя, посмотри в глаза, посмотри нам в глаза…» прожигали насквозь. Смотреть в глаза она не могла. Знали бы её милые дети, куда она уезжает и стоит ли петь ей эту прекрасную песню?

Когда допели, подошли, окружили её дружным кольцом, Аня не знала, как реагировать, залепетала слова благодарности и замолчала, потому что слёзы стояли в горле. Потом Паша играл что-то жалостливое, от этого было ещё хуже. Затем музыка прекратилась.

– Как вам сюрприз? – сказал Паша, встал из-за инструмента и понял, что они попали в точку.

– Простите меня, пожалуйста, простите, если можете! – только и могла выдавить она сквозь слёзы, не ожидала, что будет так тяжело расставаться.

Они загалдели, начали что-то говорить, успокаивать её, обещали встретиться и всей ватагой пошли провожать до дома. Долго стояли во дворе, шумели, пели что-то, решили, что есть ещё последнее выступление: концертный номер из «Трёхгрошовой оперы», который они покажут тем, кто придёт. И они договорились, что грустить не о чем. «Будь он неладен!» – подумала Аня про номер с проститутками, который оказался пророческим.

По большому счёту, больше прощаться в этом городе было не с кем. Дети всё сказали, с Варей попрощались, с педагогическим составом она не дружила, Машка избегала её: то ли обиделась, то ли правда была занята, как говорила по телефону. Ане некогда было понимать, что происходит, всё закрутилось быстро, нужно было забирать документы, договариваться, чтобы хозяева присмотрели за вещами какое-то время, показать с детьми номер на концерте, купить билет и ехать.

Когда они со старшеклассниками выдали на обозрение свой опус, школьники были в восторге, а педагоги в ужасе, кто-то сказал, что хорошо, что больше такого они не увидят и были рады, что Аня уезжает. Дети защищали её и были очень довольны, а для Ани мнение последних было главным. Машка так и не пришла их поддержать, худо-бедно они нашли фонограмму, и Аня отвечала за музыку. Когда доработала в школе последний день, старалась ни с кем не откровенничать, забежала к Варе, решили, что уезжает не за тридевять земель и скоро увидятся. До этого девчонки пару раз приходили к Машке, никто так и не открыл, по телефону сестра Люся отвечала, что Машка в основном сейчас у матери, взяла подработку, а мать сидит с Валериком. Аня смирилась с этим, позвонила на новую работу, договорилась с Котофеичем о приезде, и в среду вечером, укатила на Амози́тском «Икарусе» в Свердловск.

* * *

Она шла знакомым маршрутом, от трамвайной остановки до офиса на улице Юма́шева. Совсем недавно они были здесь, с Машкой, и на улице было теплее. В этот прохладный ноябрьский вечер, она куталась в тот же фиолетовый пуховик, но никак не могла согреться, только ёжилась не от холода, а от непривычного чувства и нервного давления, которое с каждым шагом подступало плотнее со всех сторон.

«Надо было надеть платок или шапку-трубу». Она чувствовала себя неуютно, отгоняла плохие мысли, ей отчего-то хотелось сейчас закрутить на шее желанный чёрный с большими яркими цветами посадский платок, подаренный матерью и громко запеть. Она любила этот платок, он очень ей шёл, но так давно не ходили, а тем более не стоило ей появляться в таком виде там, куда она шла. Она привычно поправила сиреневый берет, который подходил ей и сочетался с пуховиком, и потихоньку успокаивалась.

Выглядела она более-менее сносно: сапожки смотрелись как новые, красивые чёрные, почти ботфорты, она их подклеила, и теперь они выглядели отлично. На них, в прошлом году она потратила почти всю зарплату. Знакомым матери они пришли из-за границы, по бартеру, размер был маленький, и хотя Аня носила тридцать шестой, иногда ей подходил тридцать пятый. Она легко запрыгнула в них и обрадовалась, что всё пришлось впору. Перчатки тоже были чёрные, кожаные. В целом она выглядела «нормалёк», как сказала перед отъездом Варя это не особо радовало, но делать всё равно было нечего.

Она подошла к нужному дому, решила не подавать вида, что боится, в какой-то момент захотелось повернуть назад, она остановилась, увидела, что у дверей кто-то курил, её заметили. «Стрёмно сворачивать», – подумала она.

– Новенькая, привет! Аня вроде? Листай сюда! – Это был охранник Саня.

– Что? – спросила она тоненьким голоском, который не ожидала услышать.

– Пошли, говорю. Я забыл, что ты не сечешь! – Он усмехнулся по-доброму и махнул ей рукой.

– А, да, я поняла, привет. – Она робко улыбнулась и подошла к нему.

– Чё? Потерялась? – спросил Саня.

– Д-да… вечно путаю дома, улицы. Показалось, не то здание. – Она быстро сообразила, что ответить.

– А я уж решил, что ты сбежать хочешь. – Он ухмыльнулся немного грустно, они переглянулись и оба поняли, что он был прав.

– Да ты не дрейфь! Сейчас с девчонками познакомишься. Как раз все подтягиваются. Во время пришла. Всё путём. – Он подмигнул, и они зашли в офис.

Аня снова неуверенно улыбнулась и кивнула в ответ. Саня ей нравился, ей хотелось верить ему и чувствовать, что он защитит. Они подошли к кабинету Михаила Викторовича.

– Сам поедешь, Гутя, и разрулишь всё сам! Поял?! – доносился из открытых дверей грозный голос Котофеича, который говорил по телефону, но когда они зашли, он заулыбался неестественной, но милой улыбкой. – Привет! Приехала? Подожди чуток. – Он обратился к Ане и тут же вернулся к тому, с кем говорил, он будто припечатывал голосом оппонента, на том конце телефонного провода. – Набери меня, как сделаешь, всё, покеда, мне некогда. Всё, говорю, Гутя! Я всё сказал! – Злой Котофеич положил трубку и с улыбкой обратился к Ане.

– Тебя как зовут, напомни?! Забыл, прости. Старость, не радость! – Он говорил доброжелательным тоном и так запросто, будто они были знакомы много лет.

– Аня, – тихо и расстроенно ответила она, смущенно улыбаясь.

– Да ладно, расслабься, Ань! Не обижайся, правда. – Он затушил сигарету, подошёл к ней, кивнул, мол, иди за мной, и они направились в другой конец офиса. – Не обращай внимания, это дебил один, никак не понимает по-русски. Пошли знакомиться. Привыкай, у нас всё запросто. – Котофеич подмигнул, сально улыбнулся в усы, хотел было приобнять её, но она как-то испуганно и по-детски посмотрела на него, что он невольно отвел руку, переглянувшись с Саней, который шёл рядом и всё видел.

Они прошли по коридору и вошли в небольшую комнату. Здесь было намного уютнее, чем в кабинете Котофеича, и хотя мебель была неновая, мягкий диван, торшер и маленький журнальный столик делали комнату домашней. На столике, на обычном домашнем полотенце аккуратно стояли чайные чашки, ложечки, рядом приютились банка кофе, две пачки чая, блюдце с конфетами и печеньем. Тут же был чайник, чуть подальше новенький небольшой магнитофон, он же радиоприемник «Филипс», из которого звучала легкая иностранная музыка. В комнате мирно сидели и занимались каждый своим делом несколько девушек.

– Девочкии-и, – протянул Котофеич, – знакомьтесь, прошу любить и жаловать! Это Анечка, – шутя, пригрозил он пальцем, видимо, самой хулиганистой из них. Саня молчал и стоял рядом, в дверях.

– Да ладно те, – развязно низким голосом, напоминающим контральто, ответила девица, которой он погрозил, протянула навстречу Ане руку и как-то по-женски, одними пальцами, будто несерьёзно, пожала её. – Оля! Проходи, садись, тут нет ничьих мест, какое удобно, такое и занимай.

– Ну, вот это и славненько, знакомьтесь, а я пошёл. – Михаил Викторович, подмигнул одной из девчонок, наигранно помахал ручкой и ушёл вместе с Саней, который попытался ещё раз глянуть на Аню, поддержать её взглядом, но увидел, что она знакомится с девчонками, не стал мешать.

Аня немного обалдела от увиденного и, несмотря на приглашение девчонок, продолжала стоять. Всё было просто и обычно, но не совсем. Она растерялась ещё и от того, что увидела воочию, прямо перед собой, в реальности, злосчастный отрывок из пьесы «Трёхгрошовая опера». И опять это всплыло в памяти: «Ещё не отзвонили колокола в честь коронации, а Мэкки-Нож был уже у тарнбриджских проституток…». Как же точно описал это Брехт! Ей так захотелось поделиться этим с кем-то, но она поняла, что никто её теперь не поймёт.

– Ты чего задумалась? Давай вживайся, мать. Думать опасно – морщины появляются! – захохотала новая знакомая Оля, но говорила она по-доброму. – А в нашей работе вообще лучше не думать.

Аня улыбнулась, глядя на Олю. Это была высокая стройная блондинка, с волосами, грубо выкрашенными в неестественно белый цвет, с худым лицом, ярким макияжем, полными красными губами. Одета она была в короткую леопардовую юбку, чёрные дольчики, чёрный топик и кожаную куртку этого же цвета, с большим количеством металлических заклёпок. Куртка периодически спадала с плеча так, что все могли увидеть красивый кружевной чёрный лифчик хозяйки, но Олю совершенно это не смущало. Она походила на красивую породистую лошадку, как показалось Ане, которая начала приходить в себя и понимала, что девчонки и правда такие же, как она, как те, с кем она училась и кого видела всегда и везде раньше.

– Сеструха моя, Оксанка. – Оля представила девушку, которая сидела почти рядом с Аней.

– Я вас помню, – улыбнулась Аня, обращаясь к Оксане, – очень приятно.

– Лан те церемонничать, «вас»?! – повторила Оля за Аней немного манерно и гоготнула. – Вас ис дас, гы-гы! Сейчас как раз Немка наша придёт. Давай на ты?! Чё тут делить? Все обычные, нормальные.

– Хорошо, давай, – согласилась Аня, снова улыбнулась, продолжала растерянно смотреть по сторонам.

– Миша сказал, что т-те жить негде, можешь у нас недельку перекантоваться, – сказала Оксана.

Она была с тем же диким начесом, что и при первой встрече, в красивом сером бархатном платье и коричневых блестящих длинных сапогах. Говорила она спокойно, сидя в кресле, перекинув ногу на ногу, и подпиливая ногти на руках. Она была похожа на сестру и в то же время была другая. Чувствовалось, что Оксана старше, рассудительнее и строже.

– Ой, спасибо вам огромное, – вежливо ответила Аня.

– Вот и славненько, будем втроем в комнате: я, ты и вон, та мартышка, – показала Оксана на сестру Олю.

– Сама ты мартышка! – быстро отпарировала сестра, но Оксана даже не удостоила её ответом и продолжала своё занятие.

Аня тем временем сняла верхнюю одежду.

– Повесь там. – Оля показала вешалку, которая была рядом. – А это у нас Светик, – заметила Оля весело и повернулась к девушке, которая сидела на краю дивана и пила чай из чашки с блюдцем. – Наша «Мисс Элегантность».

Светик действительна была очень элегантной и походила на диктора, которая могла вести передачи о здоровье.

– Олька, хватит тебе! – Светик отмахнулась слегка жеманно и по-детски улыбнулась. – Не слушай её. – Последние слова она сказала Ане.

До этого времени Светик просто сидела и оглядывала всех отстраненным, даже пугливым взглядом. Одета она была в шикарное атласное бордовое платье, с большим декольте. На шее красовалось дорогое, как показалось Ане, колье, левую руку обвивали маленькие красивые часики, которые она время от времени захватывала в кольцо правой рукой, будто поправляла. Как оказалось потом, этот был её излюбленный жест, когда она волновалась, и некуда было девать руки.

– А чё? Я дело говорю, – бойко отвечала Оля.

– Дель такая, ой-ой-ой! – сказала, проходя мимо, высокая, бледная худая и невзрачная на первый взгляд девушка.

– Аа-а?! Ещё одна Оля голос подала! Она, правда, немного того, – первая Оля подкрутила у своего виска, – безумная.

– Я т-те дам, безумная?! – другая Оля показала первой Оле кулачок.

– Ну, я же шутя, Лёля! – Она подошла к Безумной и дружески шлёпнула тезку по заду.

– Да знаю я. Пошли курить! – Безумная кивнула Оксанке.

– А меня чё не зовёте? – спросила Оля Безумную.

– Ты же только что ходила? – ответила Безумная, и они с Оксанкой пошли курить.

– Ну да, хватит мне пока. Вся ночь впереди. Иди-иди, Безумная! – ответила она уходившей Оле, которая её уже не слышала. – Не, а чё, мы так её и зовём, чтобы не путаться. Вообще, если честно, она Безумная, потому что трахается без ума. Любит она это дело, короче. Должен же кто-то любить своё дело?! У нас тут, чтоб ты знала, мало кто это любит. – Она с удовольствием делилась с Аней местными новостями.

– Не пугай ты человека раньше времени, – поддержала Светик Аню, увидев, как та удивленно и напуганно смотрит.

– Нормалёк всё, не бзди! Сейчас ещё одна Оля придёт. Немка, ну я тебе говорила. Она в институте учится, на переводчицу.

– В институте? – снова удивилась Аня.

– А то! У нас тут контингент будь здоров! Гомна не держим! – гордо заключила Оля, поднимая вверх указательный палец.

– Оль?! – одернула её Светик.

– Ну да-да, я забыла, ты ж не любишь грубостей, но… надо ж поддержать человека, ты ж понимаешь. – Оля показала обеими руками жест, будто танцует.

– Ну просто, Оль… И так хватает фигни этой, – запричитала Светик.

– Вот видишь, сама подтвердила, что хватает. А я чё говорю?! – она уловила суровый Светин взгляд и снова переключилась на Аню. – Давай дальше. Это тетя Женя, она у нас… старшая и умная.

– Ольга, ну и заноза ты, – подключилась Женя.

– Договаривай-договаривай, не стесняйся! В заднице, да? – уточнила Оля.

– Да! – Женя засмеялась, она выглядела очень милой, приятной женщиной и походила, скорее, на учительницу начальных классов или воспитательницу детского сада: красивая, обаятельная, с веснушками на лице, и Ане по мере знакомства становилась спокойнее.

– А это у нас Ирэн, железная леди. – Оля показала на маленькую, на первый взгляд невзрачную, худенькую девушку, которая стояла в стороне, у неё была стрижка каре с короткими темно-русыми волосами и чёлкой.

Внешне она напоминала молодую Анну Ахматову, на портрете из книги, которую Аня читала ещё в училище. От Ирэн веяло холодностью, неприступностью и загадочной неизвестной личности. Вот только одежда не совсем подходила образу. Это была модная чёрная бархатная юбка-плиссировка и шелковая атласная темно-зелёная кружевная кофточка, с большим широким и прозрачным воротником, напоминающим крылышки. На плече висела коричневая сумочка-ридикюль с короткими ручками, в пальцах она крутила тонкую длинную сигарету, казалось, что она ещё чуть-чуть её покрутит, закурит и начнёт читать стихи. Держалась Ирэн особняком, она не сразу попалась на глаза Ане, встретившись с ней взглядом, тут же заправила прядь волос за ухо и мило улыбнулась.

– Не слушай её. Она только хорохорится, – отмахнулась Ирэн.

– А ты правда Ирэн? – спросила Аня и подошла ближе.

– Да Ира меня зовут, ну, привыкли уже все, Ирэн да Ирэн, – спокойно ответила та.

– Вот и закончилась экскурсия, – сказала Оля и хотела присесть, но увидела, как в комнату вошли сестра и Оля Безумная, осталась стоять. Аня присмотрелась к последней, она действительно была будто не от мира сего, но миленькая, серые глазки-бусинки чуть навыкате, пухлые детские губки, маленький аккуратный носик, короткая мальчишеская стрижка.

– Ой, экскурсовод, местный, доморощенный! – подколола её сестра.

– А что? Дома растём, как ты хотела?! – тут же ответила Оля, по голосу было слышно, что она не обратила внимания на насмешку.

Светик тихо хихикнула. Оля Безумная предложила всем кофе, Аня поправила прическу: от утренних кудрей почти ничего не осталось, она чуть собрала волосы заколкой на затылке и согласилась на кофе. Она приходила в себя, начинала понимать, что никто на неё нападать не собирается, не разглядывает, не пристает с вопросами. Как и никому не было дела до того, что она одета в чёрную бархатную юбку-плиссировку, как у Ирэн, темно-фиолетовую с чуть блестящим рисунком, дешёвенькую рубашку, с длинными рукавами, застегнутую на все пуговицы. Каждый был занят собой, вечер шёл своим чередом.

– Приветик! – В комнату зашла милая светловолосая девушка, запахло вкусными дорогими духами, девушка выглядела под стать аромату.

– Оп-па, вот и наша Немка! – продолжила знакомство Оля.

– Оля! – возмущенно отпарировала Немка. – Я же просила не называть меня так!

– Не, а как новому человеку, по-твоему, нас различать, прикажешь? По отчеству, что ли? Или по фамилии? Адреса, явки, пароли?! – спросила её игриво Оля.

– Здравствуйте. – Аня кивнула в сторону Немки.

– Новенькая? Привет! Я Оля. – Она снисходительно улыбнулась и подала Ане руку.

– Аня, – ответила она, съежилась и испуганно посмотрела на Немку.

– Ну вот! Пожалуйста, человек уже запутался, – подколола Оля.

– И чем это мы, интересно знать, с тобой так похожи? – спросила Немка и повернулась к Оле.

– Да, именем, Оля, именем, чё непонятного-то? Вот Аня уже сидит и кубату́рит, как всех запомнить? А на вызов как ехать? Саня, такой, заходит и говорит: «Сейчас со мной едут Оля, Оля, ну и… и Оля, да? Отлично, блин! – Девчонки засмеялись.

– Кака-ая Оля?! – спросила Оля Безумная, которая особо не слушала разговор и действительно запуталась.

– Вот именно. А скажешь Немка, и всё ясно. Не, а чё такого-то? Нормально звучит. – Она посмотрела на девчонок, ища поддержки. – Иностранка, жительница Германии, немка. Ты же учишься там, на этом… как его… Чё унизительного-то?

– Ой, я устала с тобой бороться, немка так немка. – Оля-Немка махнула рукой.

– Ну, хоть одна согласна. А чё, не правда, что ли? Светик, вот она и есть Светик?! Да? – Она хитро посмотрела на Свету.

– Да, Олик. – Света, кривляясь, повторила Олины слова и улыбнулась. – А тебя, тогда, как отличать?

Все посмотрели на Олю и замерли в ожидании, какую кличку она себе даст.

– А вот тут сдаюсь, девочки! – Она подняла руки вверх, будто капитулировала. – Зовите по фамилии. Не, ну а чё?! Ей-богу, так проще.

Девчонки переглянулись. Неужели она скажет всем настоящую фамилию? Оксана недовольно посмотрела на сестру и покрутила у виска.

– Чё ты крутишь? Нормально всё! Фамилия как фамилия. Скажи, некрасивая? Оги́нская, – заявила Оля.

– Каа-ак? – переспросила Ирэн.

– Оги́нская. Что?! – спокойно повторила та, посмотрела на сестру и продолжила: – Композитор был такой известный, польский. Полонез, между прочим, написал, клёвый.

– Что ещё за композитор Огинский? Мож, Ольгинский? – начала шутить Безумная.

– Огинский, балда! – набросилась на Безумную Оля.

– Конечно, слышали полонез Огинского, – блеснула знанием Немка.

– Во-от! Народ знает своих героев. – Новоиспеченная родственница польского композитора довольно кивнула.

– Да знаю я, просто слово «Оги́нский» без слова «полонез» у меня как-то не воспринимается, – начала оправдываться Безумная.

– Вот ты темнота?! «Не воспринимается…» Подожди, как он… этот… – возмущалась Оги́нская, она никак не могла вспомнить мелодию полонеза и напеть.

Немка, не дожидаясь, пока она вспомнит, напела.

– Во-во! Он! Ну, ты даёшь, ваще! Я так с лёту не могу, – сдалась Оги́нская.

– Восемь классов музыкалки, чё ты хотела? – прихвастнула Немка.

– Я тоже его играла, – сказала Женя.

– Блин, институт благородных девиц собрался, – чуть удивленно и грубовато подметила Оги́нская, почесывая затылок.

– Я с ней незнакома, если что, – вставила Оксана, показывая на сестру, и все засмеялись.

– Девочки! Оля и… Оля, на вызов! – Саня заглянул в комнату, показал на Огинскую и Безумную.

– Ой-ой-ой, – ответила Оля сестре и продолжила в свою защиту. – Видишь, были бы клички, Сане было бы легче. – Она припудрила носик, взяла маленькую сумочку-клатч и направилась к выходу.

– Началось в колхозе утро, – томно заметила Ирэн.

– На хрена колхозу день? – сострила Огинская в ответ и обратилась к тёзке. – Погнали, Безумненькая моя.

– Я т-те чё, собака, на кличку отзываться! Оги́нская она?! Шевели, давай тоже, задом, – ворчала Безумная.

– Поду-умаешь! А ты смотри на это с другой стороны, будто Оги́нская тоже кличка, Оля Огинская оглянулась, хмыкнула и посмотрела на Безумную снисходительным взглядом, кивнула головой, мол, смирись и переключилась на охранника. – Кто там, Сань?

– Любимцы ваши с Походной. В баню заказали, на два часа, – спокойно ответил тот.

– У-у-у! Ненавижу! – заныла Огинская.

– Ещё и в баню? Ненавижу! – запричитала Безумная.

Они пошли неохотно, Огинская при этом шагала легко, подмигнула Ане, придурялась, виляла бедрами и пела: «Беби-тунайт, я беби-тунайт, девочка-ночь меня называй! Не говори никогда мне прощай, я беби тунай-най-най-най…»

У Ани забилось сердце. Вот так это и происходит? Как скорая помощь.

– Ты чего побледнела? – К ней подошла Ирэн.

– Д-да… ничего. Просто непривычно, – ответила Аня.

– Привыкай! Так каждую ночь, и не по разу, – сухо ответила Ирэн.

– Как скорая помощь, – то ли пошутила, то ли искала поддержки своим мыслям Аня, но никто не улыбнулся.

– Во-во, именно. Неотложная, главное… – Ирэн заметила это так же спокойно и спросила: – Презервативы тебе дали, медсестра?

– Н-нет. – Аня смутилась.

– Да ты не тушуйся, все это прошли. Съездишь первый раз, и пойдёт, как по маслу, – подбодрила Немка.

– Может, и не пойдёт. Тогда уйдешь, да и всё, – грустно заметила Светик.

– Девчонки, да на ней лица нет. – Женька подошла к Ане поближе. – Ты чего? Давай не страдай только. Чё делать, не от хорошей жизни все пришли. Видишь ведь, мы такие же, обычные.

– Точно. И мамы с папами у всех есть, – подхватила Немка.

– И даже братья, – поддержала Светик, – у меня двое, младший и старший.

– Не-не, девочки, вы не туда куда-то… Тока не жалеть, а то сейчас начнётся. Работа как работа, надо не думать только, а то… кто курить? – сказала Оксана, поднялась с кресла и пошла на перекур.

– Лучше не думать, да, не задумываться… – подхватила Ирэн.

– Точняк, давайте сменим тему, – подхватила Немка, – я в субботу пойду сапожки забирать, из Германии посылка пришла. В понедельник прикачу в новеньких.

– Не, она ещё говорит, что не Немка? Посылки из Германии приходят, – дружелюбно заметила Женя.

– Да я не отказываюсь. Просто, не хочу, чтобы кличка прилипла. А это… знакомые туда переехали, потом друзья. Теперь вот шлют, жалеют меня, бедненькую. Ничего, я попозже тоже рвану, институт только закончу. – Немка потянулась всем телом. – Эх, в Турцию бы летом сгонять! – размечталась она.

– Поработать? – спросила игриво Ирэн.

– Не-ет! Ты чё?! – ответила резко Немка. – Только отдыхать. Там клёво и недорого, говорят.

– Да мне подружка рассказывала, работала там, правда, она сейчас в Югославии, в баре танцует, топлес.

– Ух ты! И как? – заинтересовалась Немка, и девчонки повернулись к Ирэн.

Аня слушала внимательно, ей всё было необычно и интересно.

– Да ничего особенного, только стреляют, это хреново. Она в Турцию хочет ехать. Говорят, там много зарабатывают. Особенно светленькие, – важно отвечала Ирэн, довольная тем, что привлекла внимание.

– Она точно танцует? Ничего больше? – Немка хитро посмотрела на Ирэн.

– Не-ет. Тока танцует, но… бывает иногда, когда денег сильно надо, подрабатывает. Но если сама захочет, – защищала Ирэн подругу.

– Классно, когда выбирать можно, – вздохнула Женя, и наступила пауза.

– Девочки, а что вы дома говорите, про это, ну, про работу? – решилась спросить Аня.

– Хм, все по-разному. Я говорю, что работаю в ночной доставке алкоголя. Много сейчас таких фирм. «Астория», «Домино», – ответила Света.

– Да, у нас через дом вон, в соседях «Астория» эта. Так же, в подвале, сидят девчонки. Общалась с одной знакомой. Тоже Аня зовут, кстати, на тебя чем-то похожа, – улыбнулась Женя и посмотрела на Аню, – серьёзно, я не вру.

– Да врём мы, врём. А как по-другому? – сказала Светик.

– А мы и раньше по ночам домой не приходили, так что у нас мамулька уже привыкла. Да она и не особо лезет в нашу жизнь, – зашла Оксана и подключилась к разговору.

– Понятно, – настороженно ответила Аня, было приятно, как трогательно Оксана назвала мать.

Аня осторожно подошла к столику, нажала кнопку чайника, он почти сразу отключился, она налила кипяток, положила в него пакетик чая из красивой коробочки. Аромат пошёл вкусный, такого она ещё не пробовала.

– Я хотела сказать, что только вскипел, – ответила Женя.

– Спасибо, а что это за запах? – грустно спросила Аня и показала на чай.

– Бергамот. Попробуй, правда, на любителя, но если понравится, твой навеки, – ответила Женя и опять наступила тишина, только радио тихо напевало иностранный хит.

– Подожди, первую «штуку» получишь, станет веселей, – решила подбодрить Аню Немка.

– «Штуку»? – уточнила Аня, и на душе стало тревожней.

– Я достаю из широких штанин. – В комнату вошел полный, невысокого роста, смешной и обаятельный, даже смазливый, молодой парень, в светло-коричневой кожаной куртке.

– О! Серый, привет, – продолжила Немка.

– О какой штуке речь? – он нарочно напустил на себя суровый вид, но глаза его улыбались, и он похлопывал себя рукой по ноге, чуть ниже пояса.

Все поняли его пошлую шуточку, но Ане почему-то совсем не хотелось слушать какую-нибудь непристойную историю.

– Вот давай только без этих шуточек, – прервала Светик парня и ответила Ане: – Штука это тысяча рублей. Деньги, понимаешь.

– Так и я про деньги, Светик, а вы все про что подумали? – Он мило улыбнулся и хитро погрозил Свете пальцем.

– Серё-ёжка! – не дала им продолжить разговор Оксана, вскочила с кресла навстречу ему и повисла на шее.

– Цыц, – сказал он, довольный, и шепнул тихо: – Никому ни слова. – И продолжил для остальных: – Соскучились?! – Он снова улыбнулся милой, искренней улыбкой, на щеках появились две очаровательные ямочки.

– Что за тайны Мадридского двора? – Немка посмотрела на Сергея с Оксаной томным взглядом, намекая на то, что заметила, как они шепчутся.

– Ничего от тебя не утаить, Оленька. Просто вы орёте, мурмазе́ли, а там хулиганы разные ходють и спрашивают, что тут у нас за сходня́к? Вот я и шепнул Ксюше, чтобы потише были, – нашелся Сергей, – Так вот, я этим хулиганам втираю за своё, – продолжил он и опять обаятельно улыбнулся.

– Чё такое? Опять бесплатно? – настороженно спросила Оксана.

– Вот именно! И я, между прочим, подставил под эти пули свою героическую грудь. Ради вас! – продолжил Сергей и начал комично бить себя в грудь.

– Это вообще-то твоя работа, герой, блин, – сурово заметила Ирэн.

– Во-во! Прибедняется он! Твоё, можно сказать, по́прище, так что терпи и будь доволен, что таких красоток охраняешь, – назидательным тоном заметила Немка.

– Ты подумай, какие у нас девушки просвещенные пошли! – посмотрел она на Немку, удивленно покачивая головой, тут же повернулся к Оксане и ущипнул её за задницу. – Точняк! Моё по́прище – защищать ваше по́прище. – Теперь он шлёпнул Оксану по заду, намекая на истинное значение слова «по́прище», Оксанка взвизгнула и не больно стукнула его по руке.

– Цыц, по́прище! – весело прикрикнул Сергей.

– Ещё один остряк доморощенный! – ответила Ирэн.

– Так, Ирэнчик, на университеты времени нету, дома растём. – Сергей отвечал быстро.

– Где-то я уже это слышала. – Оксана подозрительно посмотрела на Сергея, Светик хихикнула.

– То-то тебя неделю не было, весь в делах, – заулыбалась Немка, посмотрела на Сергея и продолжила: – Забыл нас, Серенький?

– Кому Серенький, а кому Сергей Николаич, между прочим, – сказал он серьёзно и прищёлкнул языком.

– Ой-ой! Кофе сделать, Сергей Николаич? – посмотрела на него Оксана, потянулась к журнальному столику и включила чайник.

– Он только скипел, – напомнила Аня, прихлебывая чай, который оказался очень вкусным, Оксана махнула рукой, давая понять, что чайник тут вечно кипятят по многу раз.

– Валяй, – ответил Сергей, не обращая внимания на Аню, и присел в кресло.

– Мы же не поедем на этот хренов «субботник»? – спросила Оксана и насыпала в кружку чайную ложку кофе «Нескафе» из железной банки.

– Да кто там чё сказал опять?! Сидите тихо, не рыпайтесь, – важно ответил он.

– Так ты сам сейчас начал, – сказала Оксана, не понимая, что он имел в виду, когда шепнул ей.

– Дышите ровно, мурма́зели! – продолжил он серьёзным тоном.

– Есть, товарищ командир! – Оксана смешно приложила левую руку к голове, как солдат, отдающий честь.

– К пустой голове руку не прикладывают, да ещё левую! – ответил он и посмотрел на Аню.

– Ты чё, ещё и в армии был? – спросила Немка.

– Я, Оленька, где только не был. Вот только с орбиты «Че́лленджера», устал, как собака, – то ли шутил, то ли серьёзно говорил он, было видно, что он чем-то озабочен, но поскольку характер у Серёги был веселый, он всё же переключил внимание на Аню. – Новенькая?

– Не прикладывают?! – кокетливо и немного обиженно ответила Оксана и добавила: – Это Аня, а это Серенький… Сергей Николаич! Серёжа наш, короче.

– А вот можно, без ваших этих подъё…? – Он спокойно и серьёзно посмотрел на Оксану, а потом на Аню, увидел её пугливый взгляд и представился: – Можно Сергей, Серёжа, как удобно. – И лицо опять расплылось в обаятельной улыбке.

– Хорошо, – ответила Аня и слегка улыбнулась в ответ.

– Да, он до-обрый! – протянула Оксана и погладила Сергея по голове.

– Оксан! Не надо! Не сегодня. Устал, нафиг, – объяснил он и убрал её руку с головы.

– Чё такое-то опять?! – Она возмущенно кивнула в сторону кабинета. – Непоня́тки какие-то у Миши?

– Да нормально всё. Просто не выспался, – спокойно и по-деловому ответил он, давая понять, что не хочет об этом говорить.

– Кто это тебе спать не давал? – не унималась Оксана.

– Ксюш, замяли! Сказал же – хорош! – Он посмотрел так, что Оксане стало ясно, что продолжать не стоит.

– Ладно, поняла, не лезу под шкуру. – Она замолчала и стала наливать в кружку кипяток.

– Вот именно, не надо лезть под шкуру. Давай лучше кофе. – Он тяжело вздохнул. – Буду сегодня охранять вас, девочки, – сказал он с важностью в голосе и отхлебнул кофе. – Уу-у, а чё так сахару мало? Забыла, что ли, что три ложки? Даже четыре можно было на такую бадью.

– Блинство! Ну, прости, Серенький! – Оксана положила ему ещё пару ложек сахара и снова уселась рядом.

– «Кто спать не давал?!» А сама даже не помнит, сколько мне сахару надо в кофе, – зачем-то вернулся он к прошлому разговору.

– Да ладно тебе, началось ворчание ягнят. – Оксана посмотрела на Серёжу и улыбнулась.

– Гы-гы, хохма – ворчание ягнят, надо запомнить. – Ему понравилось выражение, и он забыл, про что именно говорили.

– А где Дима сегодня? – спросила Светик.

– А вот! Не скажу! Да, не может сегодня, твой любимчик. – Сергей приобнял Оксану за талию свободной рукой.

– Да я просто так спросила, чё сразу любимчик? – Светик немного покраснела.

– Знаю я ваше «просто так». Дима́с же у нас мэн, Жан-Клод Ван Дээмм! – Серёжа специально преувеличил и немного коверкал ударение на последнем слоге, он был близок к истине: их постоянный охранник Дима действительно был красивый, высокого роста, владел боевыми приемами и немного походил на известного актёра, с которым Серёга его сравнил.

– Он и умный вообще-то, – заметила Женя. – На юриста учится.

– Да знаю я, знаю. Все тут у нас учатся, Женя, чё теперь?! Один я еле восемь классов кончил, в технарь не взяли, из шара́ги погнали. Ума не приложу, как в бандиты попал. – Серёжа придурялся, шутил без злости, делал это искренне, никого не задевал, он умел посмеяться над ситуацией, над собой и разрядить обстановку.

– Серенький, ты разве бандит? – поддержала Оксана своего любимца.

– Да он ваще страшный человек! Он бы мог быть Гитлером! – сказала Светик и серьезно посмотрела на Сергея, но было ясно, что она тоже шутит и кокетничает.

– Ну, вот лишнего на меня не надо наговаривать. Я простой парнишка, заместитель начальника по кадрам. Я ни-ни, никого и никуда, – сказал он и важным жестом потрогал кожанку. – Пойду пушку даже сдам, раз такое дело.

– Не пугай ты нас своей пушкой. Я вот и без пистолета за себя отвечу. – Оксана поправила прическу.

– Ага, я видел я, как ты уносилась от Хабаровских, – усмехнулся Сергей.

– Сравнил, блин! Это ж бандюги отмороженные. Там… только ноги делать, – оправдывалась Оксана.

– Ну всё, я вам не нужен, раз у вас есть ноги. – Он посмотрел на Оксану.

– Ты что?! Мы без тебя никуда! – Она чмокнула его в щечку, поймала суровый взгляд, вспомнила, что он просил без нежностей, резко убрала руки, театрально ударила себя по каждой руке, по губам, мол «чур меня», и перевела разговор в другое русло. – А ты в какой школе учился, Серенький?

– Чё это вдруг?.. В сорок шестой, – отвечал он, довольный, что похвалили.

– Это где? – спросила Оксана.

– Вспомнила прям? Это такое место… куда таксисты даже не ездили, – бахвалился он.

– Прямо не ездили?! Ну, скажи! На Эльма́ше, да?! – спросила Ирэн, которой стало интересно, где такое место.

– На Эльма́ше, да?! – передразнил он по-доброму и серьезно ответил: – На Фрезе!

– Пф, подумаешь, у меня друзья на Ба́умана живут. Ты в двадцать третьей шара́ге учился? – Оксана продолжала.

– Допустим, – нехотя, но с интересом отвечал он.

– Они тоже там. Гутя и Малыш, слыхал?

– Не знаю таких погоня́л, – ответил Сергей, – может, позже пришли.

– Да фиг с ними! – Она подтянула бретельку лифчика, который предательски выглянул из-под платья.

– Ой, дай-ка, я встану, вспотел чё-то после кофе. – Он мягко отодвинул Оксану и направился к двери.

– Ну, Серенький, – запричитала она, немного наигранно.

– Так! Тихо, бабы, все уедем! – Он заговорил негромко, обращаясь ко всем: – Девочки, я чё вообще сказать, там Миша буйствует сейчас, так что вы это… того, не выходите пока. – Он погрозил шутливо пальцем, подмигнул и пошёл к выходу. – Скоро вернусь.

– Не, сидел такой молчал. Выдал. Э, так не пойдет! Начал, так говори, – продолжила Оксана, но Сергей уже скрылся за дверью.

– Странный такой, ничё не понимаю. Слушайте, а наша контора Уралмашевские или Центровы́е? – спросила Ирэн, показывая на дверь.

– Тсс. – Оксана встала, приоткрыла дверь, посмотрела, нет ли кого рядом, закрыла и тихо продолжила: – Мы Цыгано́вские. Ну, и… Хаба́ров тут же.

– Ничего не понимаю. Какие Центровы́е, какие Уралма́шевские? А Цыгано́в и Хаба́ров чьи? – спросила Женя, укладываясь на диван.

– Ну, ты даешь, Жень, такие вещи знать надо. Цыгано́в – Уралма́шевский, Хаба́ров тоже. Мы под ними. Ты чё, блин?!

– Да не слежу я за этим. Мне, главное, чтобы платили вовремя, – ответила Женя, не двигаясь с места.

– Ну, вы даёте, девки, – вскипятилась Оксана, – Знаете же, что Ва́гина убили в понедельник? Недели не прошло. Средь бела дня, в центре города, у памятника Ленину почти! Т-ты чё, Жень?! Это ж главарь Центровых! Главнее всех главных, короче. Как не знать, не понимаю?! – Она не унималась.

– Да знаем мы его, успокойся, – ответила за Женю Светик, ей не хотелось накалять обстановку, но и узнать хотелось.

– Та-ак! А я, например, тоже не знала, – удивилась Немка.

– Да чё ты вообще знаешь, кроме шмоток?! – Оксана махнула рукой в сторону Немки.

– Да, я такая?! Не хочешь, не говори, – гордо ответила Немка, достала из сумочки яркий глянцевый журнал и начала листать.

– Не хватало ещё из-за их разборок цапаться, – поддержала Светика Ирэн.

– Зря вы, девочки, это всё очень серьёзно, – продолжала Оксана, но более тревожным и важным тоном. – Мы с Серым в кабаке недавно сидели. Их по ата́су вызвали, он шу́риком свалил, а мне велел загаси́ться на время. Мы ещё не работали в тот день, помните?

– Было чё-то такое, помню, – ответила Женя.

– Мне потом рассказали пацаны… – продолжила Оксана тоном заговорщика, постоянно посматривая на дверь.

– А Ва́гин Уралмашевский, да? – перебила её Немка, отложила журнал и начала подпиливать ногти пилочкой.

– Блин, какой Уралмашевский?! Я же только что сказала, Оль, он лидер Центровых, ты, как глухая, ей-богу. – она оглянулась. – Уралмашевские – это наши вот: Серёга, Миша, Саня!

– Наши-ваши, я охреневаю! Ну, не поняла я сначала, не ори только, – ответила Немка.

– Ты вечно не при делах, – огрызнулась Оксана, но не злобно.

– Не, ну, хорош, чё взъелась? Может же человек не знать, – защищала Немку Ирэн.

– Да фиг с ней, пусть не знает. Чё переспрашивать по сто раз?! – теперь Оксанка начала злиться.

– Ксюха, завязывай! Начала, блин, на ровном месте, рамси́ть, – миролюбиво продолжила Немка.

– Да, короче, опять там война, девочки, похоже. А чё, у вас во дворе не стреляют? – Оксана посмотрела на Немку и продолжала нагонять жуть.

– Не стреляют… я не слышу, по крайней мере, хотя в центре живу, – спокойно ответила Немка.

– Ой, мы Центровы-ы-е! Так чё ты у них тогда не крышу́ешься? – протянула Оксанка хамоватым голосом и вальяжно подошла к Немке.

Немка уже покрасила ногти и подсушивала их, особенно не вслушивалась в ответы, она как раз дула на большой палец, когда увидела, что к ней надвигается Оксана, от неожиданности она начала хлопать ресницами и не знала, что ответить.

– Господи, Оксан, ты чего? Хорош блатова́ться, – попросила Светик. – Напугала человека. Аня вон скоро сбежит от нас.

Они посмотрели на испуганную Аню, которая еле успевала улавливать информацию, не понимая, что происходит.

– Да не, ты чё? Всё нормалёк, они нас не тронут. – Оксана остановилась перед Немкой, развернулась и направилась к Ане. – Уралмаш сейчас все боятся, – заговорила Оксана спокойней и добавила, повернувшись в сторону Немки: – Да, чё-то я разошлась, пойду покурю.

– Я тебя бояться скоро буду, – только и могла промямлить Немка.

– Слушай, а какой Уралмаш, Миша же с Пионерки? – спросила Светик.

– Так и мы с тобой с Пионерки, Светуль. А работаешь ты под кем? Под Пионеркой? – усмехнулась Оксанка.

– Ну да, под Уралмашем. – Светик вздохнула.

– То-то. – Оксана цокнула языком, развела руки в стороны, и только собралась уйти, зашёл Сергей.

– Девочки. – Он сделал паузу. – Света, Аня! На час, на лыжную базу, на Щербакова.

– Оо-о, начало есть. Давай, удачи! – протянула Оксана, подмигнув Ане. – Я курить. – Она проскользнула мимо Сергея, который успел ущипнуть её, тихо ойкнула и ушла.

– Что, красотки, вперёд, труба зовёт! – попытался шутить Сергей, но сердечко у Ани забилось ещё сильнее, она вспомнила разговор с Машкой Макаровой про «Красотку» Джулию Робертс, подумала, что всё это было с кем-то, где-то, казалось, очень давно, и начала собираться.

– Туда ехать полчаса, а может, и больше, – заворчала Светик.

– Что ты, Светик, переживаешь? С тобой только за радость прокатиться. – Сергей оглянулся, нет ли Оксаны, и потянул руки к Свете.

– Серёга! – Та грозно посмотрела на него, ударила по рукам и продолжала прихорашиваться перед поездкой.

– Поял. Не пристаю. Пре́зики есть? – тут же переключился он на Аню.

– Что? – переспросила Аня.

– Презервативы с собой? – спокойно, как про носовой платок, переспросил он.

Аня не ожидала услышать от незнакомого мужчины такого вопроса, замялась, потом поняла, что этим ей теперь придётся заниматься каждый день: отвечать на вопросы про пре́зики и другие непривычные вещи незнакомым мужчинам.

– Н-нет, – промямлила она и покраснела.

– Таа-ак, ясно, держи. – Он протянул длинную фиолетовую ленту презервативов, она быстро и скомканно взяла, попыталась затолкнуть в сумочку одним движением, с первого раза не удалось, она засмущалась и покраснела ещё больше.

Света уже стояла у входа, в коричневой кожаной куртке, сверху она накинула большой лисий воротник, это выглядело элегантно и эффектно.

– Можно… в туалет? – неуверенно спросила Аня и умоляюще посмотрела на Свету и Сергея.

– Бегом! – весело скомандовал Сергей.

– Я быстро! – зачем-то подтвердила она и убежала.

– Да куда мы денемся… с подводной лодки? – сказал Сергей и последние строчки пропел на свой мотив.

– Ты один сегодня работаешь? – спросила Света.

– Да, спокойно, там старпёры. – Сергей немного рисовался перед Светой.

– Смотри, Серый! – Она покачала головой. – Тебе виднее, конечно.

– Да чё смотреть? Всё чики-пуки! Ты это… поддержи её там, то-сё. – Он показал руками что-то непонятное, вроде движения туда-сюда, и посмотрел в сторону, которую ушла Аня. – Напомни, чтоб не пила. Хотя на первом вызове можно. Шампу́сика немного, если будет. – Он махнул рукой.

Появилась Аня, они пошли к выходу, встретили Оксанку, которая шла после перекура, она ещё раз пожелала Ане удачи, и девчонки сели в тёмную иномарку, которая увезла их на заказ. Сергей сидел впереди.

– Познакомься, Юра, – не поворачиваясь к девушкам, сказал Сергей, обращаясь к Ане и показывая на водителя.

Аня что-то прошептала, типа «очень приятно» и сразу подумала о том, что про неё думает водитель, но мысли прервал голос Сергея.

– А это Аня, понял Юрик? Прошу любить и жаловать. – И его обаятельная улыбка с ямочками на щеках засияла в темноте салона, в этот раз он обернулся к девушкам вполоборота.

– Это мы завсегда, – ответил водитель, он походил, как показалось Ане, на похотливого самца.

– Я т-те дам, завсегда! Девчонок не обижать! – Сергей стал серьезным. – Я не шучу.

– Да ты чё, Серёг, я так, для разговора. Просто поддержал человека. Понимаю же… я чё, не первый раз замужем. – Он посмотрел на Аню через зеркало заднего вида уже другим, немного оценивающим, но понимающим взглядом. Она вежливо посмотрела в ответ, не особенно слушала то, о чём говорили, потом Юра включил радио, Аня переключилась на наступающую ночь, полупустой город, музыку и дорогу.

* * *

Машина подъехала к лыжной базе, которая напоминала, скорее, заброшенный пионерлагерь. Они спокойно въехали в ворота и очутились у старого невысокого здания. На деревянном столбе, на входе, покачивалась тусклая лампочка, ещё одна такая же светила на крыльце. Сергей вышел из машины и направился к дверям. Аня нащупала ручку машины, но от волнения никак не могла открыть дверцу, она редко ездила в машинах, а на иномарке впервые.

– Да брось, посидим пока, Серёжка сходит проверит всё и позовёт, – спокойно заметила Света, когда увидела её старания.

– А что там может быть? – стало любопытно Ане.

– Да не боись, ничё особенного, – подхватил разговор Юра, – но фиг его знает, мы сюда ещё не ездили. Звонили старпёры, окажется бригада мужиков. Нужен нам такой расклад?

– Не нужен, – ответила Аня и шепнула Свете: – Свет, а что там надо говорить?

– Не пугай человека, – попросила Света водителя и шепнула Ане. – Да ты сама поймешь. Ничего особенного, как в гости приехали. Всё нормально будет.

Из здания вышел Серёжка и замахал рукой.

– Идите, зовёт! – сказал Юра.

Аня снова начала шарить по двери машины, ища ручку, опять не нашла её, Юра дотянулся с водительского кресла и открыл дверцу. Они вышли. У Ани бешено колотилось сердце, она увидела, как смело и спокойно идёт Света, и успокаивалась.

– Как там? – спросила Света Сергея.

– Два кренделя. Тихо всё, – ответил он. – Мы здесь будем. Нет смысла машину гонять. Но им не говорите ничего.

Света кивнула. Он снова подмигнул Ане, громко протрубил басом: – Приедем через час! – И пошел к машине, Аня и Света с заговорщицким видом зашли в фойе.

– Улыбнись, – шепнула Света Ане, когда увидела её перепуганные глаза, – Добрый вечер! – игриво проговорила она двум мужчинам в спортивных костюмах, которые стояли у входа.

– Добрый, добрый! – ответили те, и Аня это невольно подметила, что каждый посмотрел тем же сальным взглядом, как в день знакомства, смотрел на них с Машкой босс-Котофеич.

Мужчины выглядели прилично, но было ясно, что они слегка пьяненькие. На столе стояла почти пустая бутылка водки, закрытая бутылка шампанского, стаканы, две банки рижских шпрот, одна из них была открыта, на небольшой разделочной доске лежал нарезанный как попало репчатый лук, рядом притулилась сковорода с остатками жареной картошки. Один из мужчин, черноволосый, поджарый, с виду тихий и спокойный, лет пятидесяти, был помоложе. Второй – седой, высокий, более крупного телосложения, активный и веселый, явно был старше и главнее.

– Мы тут это… немного отмечаем. Выпьете, девчата? – бодро начал беседу седоволосый.

– Вообще мы не пьем. Но, может, шампанского чуть-чуть, – ответила Света, посмотрев на Аню.

– За знакомство – святое дело! – подхватил седоволосый, который вовсю смотрел на Аню, она поняла, что понравилась ему. – Вы давайте одежду сюда! У нас тут тепло.

Девушки сняли верхнюю одежду. Аня поправила рубашку, одернула незаметно юбку. Седоволосый открыл шампанское, разлил вино, они познакомились, выпили. Девчонки назвали настоящие имена, точнее, само собой так вышло, Аня повторила за Светой, и всё. Сначала придумала на всякий случай, что будет Анастасией, но потом забыла про это. Володя, так звали седоволосого, сказал тост, они засмеялись, выпили снова, и Света со своим кавалером удалились в соседний кабинет.

Аня стояла перед чужим седоволосым мужчиной, в чужом доме, на окраине чужого города и понимала, что это и есть её первый клиент. И хотя он был приятным и добродушным, она совсем не хотела доставлять ему удовольствие, ради которого её позвали. Но нужно было начинать что-то делать, деньги были заплачены, машина охраны стояла у входа, пути назад не было, подумала она и услышала, что её кто-то зовёт.

– Анечка, может, ещё шампанского? – вежливо и легко предложил Володя, который заметил её беспокойство.

– А наливайте, будь что будет! – весело подхватила она его интонацию.

– Вот это по-нашему! По-гусарски! Только не выкай. – Володя налил шампанское, протянул ей стакан, посмотрел на неё и ухмыльнулся.

– Что? – спросила она, заметив его ухмылку, и взяла стакан.

– Да странно всё это. Ты ж нормальная, я вижу, чё ты здесь делаешь, не могу понять?

– Я и сама не могу понять. – Она тяжело вздохнула и выпила шампанское залпом. – Пойдемте, где тут у вас что? – Она начала осматривать помещение.

– Ну, пойдём, диванчик, вон, у меня в кабинете. – Он посмотрел на неё пристально, помотал головой, и они пошли.

– Диванчик так диванчик, – немного глупо, как ей показалось, или от неловкости ситуации, она замахала руками и, пританцовывая, пошла к диванчику.

Шампанское ударило в голову, она немного расслабилась.

– Не, у меня тут всё нормально, чистенько, честь по чести. Да я и сам нормальный. Видишь ведь?

– Вижу. А у них тут… нас, в смысле, тоже… проверяют, чисто всё у нас. Ну, вы понимаете? – зачем-то объяснила она.

– Понимаю-понимаю, – сказал он, и они замолчали, – красивое имя у тебя. Первую любовь мою звали Аня. Надо же! – Он захватил с собой бутылку шампанского и стаканы, поставил их на стол и закрыл за собой дверь.

Свет не включали, но было не темно, с улицы прямо в окно светил фонарь. Володя, хотя и был балагуром, оказался галантным и покладистым. Аня придумала себе, что он её друг, ухаживает за ней, а сейчас им пришла пора заняться любовью.

– Можно я тебя раздену? – спросил он.

– Пожалуйста, – ответила она и почувствовала, что теперь ей ничего не остается, как только соглашаться.

Он начал раздевать её. Стало неприятно. «Бросить всё и убежать отсюда. По холоду, пешком, босиком, как угодно, куда угодно. Хрен с ними, с деньгами! Живут же люди по-другому, ничего с ними не делается. В деревню уеду. Там картошка. Огород. Прокормлюсь, полы буду мыть, кружок наберу. Возьму подработку, буду вечера вести, свадьбы, юбилеи. Сколько всего есть на свете. Проживу».

Он подошёл сзади, задышал луковым перегаром, обнял нежно и она вдруг забылась. Лифчик он с неё не снял, это даже понравилось ей, потому что она подумала, что большая грудь, будет мешать. Она стояла почти голая. Его холодные руки скользнули по её телу, в лифчик. Он долго и сильно мял её. Ей даже стало ненадолго приятно, но ощущение того, что её тело не хочет всего этого, не отпускало.

Двигались всё быстрее, чувствовалось, что Володя отрывается по полной программе. Когда он закончил, упал на неё всем телом, потом завалился набок, рядом. Стало тихо. Было слышно только дыхание.

– Классная ты, – проговорил он.

Аня грустно улыбнулась. Она не знала, радоваться этому или огорчаться. Одно она понимала: всё закончилось. Что он сделал, не поняла, но увидела рядом, на диване, использованный презерватив, поёжилась.

– А вы можете его убрать? – Она показала Володе на презерватив.

– Опять на вы?! Ты чего? Мы же только что тут… – Он спокойно взял презерватив, выбросил его в мусорную корзину около стола.

Ане почему-то было неприятно лежать, она встала и начала одеваться.

– Не хочешь полежать ещё рядом? Ну, да-да, понимаю. Нет, всё-таки странно всё это. – Он опять ухмыльнулся.

– Что опять? – Она разглядела ту же ухмылку, что вначале.

– Да никак не успокоюсь. Ты такая… ты как первый раз так приехала? – спросил он.

– Хм, так и есть… первый раз, – ответила она.

– Ничего себе. Первый я, значит? – дружелюбно сказал он.

– Угу, – ответила она.

– Я же вижу, нормальная девка, – ответил он, будто объясняя кому-то.

– Там осталось шампанское? – перебила она.

– Да, конечно, Анечка, сейчас налью. Специально для тебя взял новую бутылку. – Он встал, надел штаны.

Она тоже начала одеваться, когда в комнату постучали.

– Пару минут обождите! – строго, но вежливо ответил Володя и протянул Ане шампанское.

– Ты же почти готова? Всё нормально, – заговорил он с заботой, – выпей давай, одевайся спокойно, я выйду, чтобы не мешать. – Володя накинул олимпийку.

– Приехали за девчонками. Время вышло, – объяснил Светин кавалер, который стучал.

– Да всё в порядке, сейчас выйдет девушка, – ответил Володя, заглянул к Ане и сказал спокойно: – Ничего, подождут.

Аня заправила рубашку в юбку, поправила волосы, надела пуховик, быстро осмотрела комнату, вылила остатки шампанского в стакан, вспомнила, что Котофеич велел не пить, скривила лицо, выпила и вышла. После тёмной комнаты было непривычно, она зажмурила глаза и от этого оступилась на пороге, Володя тут же подал ей руку. Сергей, который ждал, когда она выйдет, усмехнулся, глядя на галантность её ночного кавалера, Аня заметила это, посмотрела на Сергея сурово, он тут же сделал вид, что среагировал не на неё, а на то, как выглядит место, в котором они находились.

«С характером дамочка!» – подумал он и сказал вслух:

– Всё путём, значит, ну лады.

«Говнюк! Приехал на всё готовое, ухмыляется тут», – вертелось в Аниной голове, ей очень хотелось ответить на Серёжину усмешку, на все осуждающие взгляды, как ей показалось, на всё, что с ней случилось. Но вперемешку с обидой пришло чувство брезгливости и неприятности. Она не подала вида, шампанское снова ударило в голову, и она перестала думать вообще.

– Всего хорошего, девчата! – услышала она добрый голос Володи где-то за спиной.

Она мельком глянула на него, стыдясь и заискивая, пробормотала «до свиданья», тут же подумала, до какого свиданья, и пошла к машине. Света была уже там. Когда Аня садилась, она снова немного качнулась, потеряла равновесие и чуть не упала.

– Вот те нате! – попытался пошутить Юра.

– Нормально всё. – Света участливо улыбнулась, но Аня занервничала, зы́ркнула на Юру, в зеркало заднего вида, взгляды их встретились, и он понял, что шутить сейчас не стоит.

– Погнали наши городских! – сказал Сергей, присаживаясь на сиденье. – Светика в «Центральную» забросим и в офис, – сказал он и обратился к Свете: – Готова?

– Готова, дочь Петрова, – сказала Света спокойно, без особой радости, – в контору, что ли, звонили?

– Да тут недалеко нашли аппарат, Мишке брякнули, – ответил Сергей, и они покатили к гостинице «Центральная».

– Понятно, – ответила вслух Света и шепнула на ушко Ане: – Сильно не показывай в конторе, что пила. У нас строго, но Серега сказал, первый раз тебе можно. На жвачку и не пей больше, ага?

– Спасибо. – Аня посмотрела Сергею в спину и поняла, что уже поменьше злится его. – Д-да, чёт я… перенервничала. Можно я наклонюсь на тебя, Свет. – Она взяла пластинку жвачки и прилегла ей на плечо, уткнувшись в мягкий лисий воротник.

– Да, конечно, – участливо ответила Света.

Когда приехали в контору, в комнате девчонок была только Оксана.

– Ну как? – спросила она Аню.

– Ой, непривычно всё, – отвечала Аня немного растерянно, хмель ещё гулял в голове.

– О, да ты нарядная? Жвачку дать? – Она потянулась к своей сумочке.

– У меня есть. Пахнет, да? – испуганно спросила Аня.

– Ага. Знаешь что, я тебе лавровый лист дам. Он хотя и противный, но стопудово алкоголь убирает. Мише тока не показывайся, он это не любит, но на первый раз простит. Понимает же. Да он уже домой собирался, так что сделай вид, что прилегла, я не пущу его, если что, но… думаю, он не придёт, он вообще редко к нам заходит. – Оксана протянула Ане пару лавровых листков. – Совсем немного надо, просто разжевывай подольше, и всё.

– Спасибо. – Аня благодарно посмотрела на Оксану.

– Да ничё, главное, к сердцу не принимай всё. Думки не гоняй. Обо всем думать – мозгов не хватит. Нормальный клиент, не буйный?

– Да, спокойный дядька, – ответила Аня и заметила, что совершенно легко говорит об этом.

– Ну и лады! А у меня чё-то глухо сёдня. – Она вздохнула.

– Как понять?

– Не ездила ещё никуда. Не было заказа. Да лан, сейчас попрёт после двенадцати. Вот увидишь!

– Ой, надо же всю ночь ездить? Я чё-то расслабилась. Ещё же позвонить могут?

– Ещё как! В любую минуту. Скорая помощь. Забыла? – Она улыбнулась и запела: «Наша служба и опасна и трудна, и на первый взгляд как будто не видна».

– Да уж. – Аня ухмыльнулась.

– Не грузись! Втянешься. Сама видишь, девки нормальные. Просто… жизнь заставила. Да и нас тоже берегут, не упахивают.

– Ага, – вздохнула Аня.

– После работы к нам поедем, – напомнила Оксана.

– Ой, спасибочки большущее, – ответила она и поняла, что совсем забыла об этом, – А это удобно, Оксан? Вы же с Олей и так, у вас небось негде? – настороженно спросила Аня.

– Ну и что? У нас ещё и мамулька дома. Ничё, у нас комната, и кресло отдельное. Постелим. У меня часто гости бывают, мамка привыкла, я потом вас познакомлю, если увидимся. Она нормальная. Если спросит, мы в доставке еды работаем.

– Да, конечно, а можем не увидеться, что ли?

– Да так чаще и бывает: мы ж ночью работаем, она днём, иногда в воскресенье пересекаемся, – объяснила Оксана.

– Ксю́ндель! В гору! – прокричал Оксане Сергей, открывая дверь, Аня заволновалась.

– О! Слав бох! – Она посмотрела на удивленного Сергея и тут же объяснила свою тягу к работе: – Ну, чё ты?! Денег надо, Серенький! О-очень кушать хотса! – Она порылась в сумочке, нашла помаду, подкрасила губы, накинула чёрное длинное пальто с шикарным песцовым воротником и пошла.

– Пошли, блин, голодающая Поволжья! – сказал Сергей Оксане, подмигнул Ане и добавил дружелюбно: – Ань, ты осваивайся, не скучай давай, кофейку попей. Сейчас девчонки приедут. – И вышел.

– Я скоро! – крикнула Оксана на выходе, лихо поправила песец на плечах, отправила Ане воздушный поцелуй, немного потанцевала, покуражилась, поднимая себе настроение, они ушли.

Аня тоже отправила Оксанке в ответ поцелуй, улыбнулась, подумала, что Сергей нормальный парень и что первый день работы проходит не так уж плохо, работать можно. Она сделала музыку потише, облокотилась на спинку дивана, подложила под голову мягкую подушку и немного задремала. Какое-то время в комнате было тихо, никто не заходил, но выпитое шампанское дало о себе знать, она заснула. Когда проснулась, вокруг по-прежнему никого не было, она встала, умылась в ванной, включила чайник, и, когда допивала кофе и решила немного полежать, в коридоре раздались шаги. В комнату вошли взъерошенные и беспокойные две Оли: Огинская и Безумная.

– Мля, идиоты! Миш, я к ним больше не по-е-ду! Ей-бох! Вот помяни моё слово! – Огинская громко и резко ругалась.

– Да уж, на хрен! Козлы! – поддакивала Безумная.

– Что случилось, Оль? – тревожно спросила Аня.

– Да твари! Без пре́зика им надо! Короче, там чувак есть, здоровенный. Миша зовут. – Имя Огинская сказала чуть тише, глянула на дверь, не идёт ли кто за ними, и продолжила: – Все наши уже с ним побывали. Хрен у него… как у коня. Реально! На него, видите ли, ни один пре́зик не налазит! Не, ну, мы пять штук порвали, правда!

– А тот ещё в задницу захотел. Коз-зёл! – перебивая её, негодовала Безумная.

Зашёл Михаил Викторович, посмотрел на всех серьёзно, Аня решила, что сейчас и ей достанется за выпитое.

– Оль, что случилось? – спросил он, увидел встревоженное лицо Ани, улыбнулся и добавил: – Пошли-ка обе ко мне.

Они ушли, Аня снова налила себе кофе и села в ожидании девчонок. Она представила неизвестного здоровенного Мишу, и живо воображение дорисовало то, что могло случиться. Она помнила, какие весёлые они уезжали и какие задёрганные, измученные вернулись. Ничего не оставалось, как дождаться и расспросить. Пока ждала, вспомнила репетицию в аудитории училища, с Ричардом третьим, точнее, с Вадиком, и как её заставляли «отдаться» ему на сцене. Вспомнила сегодняшнюю поездку на лыжную базу и поняла, что теперь придётся всегда делать то, что не хочется. А почему она делает это, почему леди Анна должна была сделать это… Неужели так хочется секса, да ещё в такой форме? Она начала развивать мысль дальше, но появились девчонки.

– Мля, я ему говорю «нет», он за своё. Я больше туда не поеду! Да ещё за бесплатно, мля, как оказалось. – Огинская сняла сапоги и завалилась на диван.

– Как за бесплатно? – спросила Аня.

– Вот так. Они нас, типа, крышу́ют, как выяснилось, – объяснила Безумная.

– Или им кто-то… – Огинская сделала упор на последних словах и показала головой и руками в сторону кабинета начальства, – задолжал, а мы расплачиваемся. – Нормально?! Видала я в гробу такую расплату! Нервов, мля, хапнула, а денег… – Она подняла средний палец вверх.

– И я тоже, – усмехнулась и расстроенно поддакивала ей Безумная, сидя в кресле.

– Не, а чё, реально, как в душу насрали! Он же, Многочлен этот, ну, мы прозвали его так, взглядом давит, тварь! Та-ак смотрит! Другой бы сломался, на хрен. Меня не сломать, но мерзко блин. – Огинская сокрушалась.

– Да там характер не покажешь особо. Они как Кинг-конги и охрана такая же. Видела? Жлобы одни! – негодовала Безумная.

– Да, видела, гондоны. У охраны этой тоже слюни текли. Один меня по заду шлёпнул, дебил, решил тоже под это дело, тихой сапой, мол, пошли, я ему как залепила по морде. – Огинская остановилась. – А этот, блин, ещё сказал не рассказывать никому, – добавила она, показывая в сторону кабинета Котофеича, – да пошёл он, уже и выговориться нельзя?!

– Девочки, обалдеть! Как же так-то? Вы меня вообще напугали! И часто это? – спросила Аня и поняла, что протрезвела.

– Да нет, в том-то и дело, – попыталась реабилитироваться после сказанного Безумная.

– Ага! Говорят, в эту пятницу то же самое будет. В баню едем. Субботник, ёпть, опять, – сказала Огинская.

– Как субботник? В пятницу же? – спросила Аня.

– Так бесплатно же, сечёшь? Да ещё явка всем обязательна, – нервно засмеялась Огинская и встала, – пойду, покурю, блин.

Аня ничего не смогла сказать, но было видно, что расстроилась. Когда Огинская вернулась, девчонки рассказали Ане разные истории, которые были с ними на работе, потом они немного вздремнули, и часа в два часа ночи Аню вызвали на новый заказ. Её и Оксану, которая к тому времени вернулась.

В этот раз это была гостиница «Свердловск». В номере было грязно: обои обшарпанные, мебель старая, мужики, как они сказали, были командированными инженерами с Севера, проездом в Ульяновск, пьянущие, вялые, но небуйные. Её клиенту было лет сорок, он еле ворочал языком, всё остальное у него было таким же, он измучил её, никак не отпускал, просил помочь ему, сделать так, чтобы всё получалось. Пришлось заняться оральным сексом, а это для Ани было мучительнее всего, её чуть не вырвало, она заставляла себя из последних сил.

В конце часа у него всё же получилось, они закончили как раз в тот момент, когда в дверь постучали. Это был Саня охранник, который сказал из-за дверей, что время истекло и он ждёт девушку у двери. Аня с большим облегчением услышала это, быстро оделась, заскочила в ванную, умыла лицо, руки, промокнула под мышками и вышла. Её мутило и подташнивало. В лифте они ехали вдвоем с Саней. Почему-то было неловко перед ним и стыдно за то, что она сегодня делала.

– А где Оксана? – тихо спросила она.

– Внизу, – спокойно и устало ответил Саня, скорей из вежливости и спросил: – Ну, как первый день?

Ане сначала показалось, что он её презирает, но увидела, что он смотрит спокойно, без осуждения, хотя всё же заметила, что будто немного ревнует.

– Ничего. Жить можно, – сказала она медленно и грустно.

– Потерпи немного, втянешься. Девчонки, поначалу чуть не плакали, и потом… – Он замолчал. – Не на завод же идти? Да и не платят там сейчас… Мало, где платят.

– Да уж. – Она вздохнула.

Говорить не хотелось, точнее, она понимала, что не имеет права флиртовать с ним, да и что-то уже поменялось между ними. А вообще, она решила присмотреться ко всему, пообвыкнуть. Лифт подъехал к первому этажу. В холле ярко горел свет, Саня кивнул охраннику гостиницы, что всё нормально, тот кивнул в ответ. Никого не смущало, что среди глубокой ночи по гостинице ходят девочки с телохранителями, но ей было стыдно. «Господи! Вдруг кто-то увидит её сейчас, узнает и всё поймет?! А вдруг из дверей выйдет отец. Только бы не он, только бы не он!» Она тревожно посмотрела на двери, на Саню. Никто не вышел. Да и откуда здесь взяться отцу, что такое должно случиться, чтобы он появился.

– Всё схвачено. Никто не ры́пнется. Ты чего? – гордо сказал Саня, увидев её волнение.

Они вышли и направились к машине. В офисе были в четвёртом часу утра, девчонок в комнате оставалось совсем мало. До утра дежурить остались Огинская и Безумная, которые вызвались сами, сказали: «денег во, как надо». Ане объяснили, что утром придут две девчонки, которые работают в дневную смену. Ей было удивительно заниматься всем этим днём, девчонки казались героинями. Она уже освоилась, не задумывалась, почему она здесь, как с этим жить и что делать дальше. Свету с Женей купили до шести утра, Ирэн тоже была на заказе. Все были при деле, Котофеич давненько уехал домой, и Сергей разрешил Оксане с Аней уехать раньше.

– Первый раз всё-таки, – сказал он, когда рассчитывался с ней, – можно и закончить уже.

Он отсчитал Ане тысячу шестьсот рублей, она удивлённо посмотрела на него, вспомнила о том, что летом отец получил за месяц пять тысяч, а она за два часа работы уносит почти две.

– Не, ну, первый клиент был три тыщи. Поэтому чуть меньше, прости, – объяснил Сергей, решив, что она недовольна.

– Понятно. – Она взяла деньги и, не считая, положила их в сумочку.

Потом он рассчитался с Оксаной, и они поехали к Огинским на машине Юры. Аня поняла, что деньги немного перекрыли тяжесть сегодняшнего дня.

– Тормозни-ка у киоска, Юр. «Са́лем» куплю, – сказала Оксана.

– Ну как? – спросил осторожно Юра, когда Оксана вышла за сигаретами.

– Честно?! Без мата не скажешь, – ответила она.

– Понимаю. Ты не обижайся, я не осуждаю, я тут так же, не из большой радости, – объяснил он, вспоминая, как зло она смотрела на него на лыжной базе. – Платят каждый день, и ладно. У меня двое детей, жена. Она, кстати, знает, где работаю, и ничё. Терпит. Бубнит, но терпит. А я чё? Она думает, что тут малина, и все мы тут пере… ну, ты понимаешь. А я на вас насмотрюсь, особенно под утро… Ничё, девки, прорвёмся! Знакомым говорю, что в такси ишачу, всем не объяснишь.

Аня слушала Юру, кивала и уже не злилась на него, как раньше. Появилась Оксана с бело-зелёной пачкой сигарет в руках и с квадратной коричневой бутылкой.

– «Амаретто»! Пила когда-нить? – спросила она.

– Не-ет, но… слыхала, – искренне сказала Аня.

– Слыхала, ну ты даёшь?! Юр, есть стаканчик? – Оксанка принялась откручивать крышку бутылки.

– Девочки, тока недолго. Меня дома ждут, и Серёге обещал за Ирэн заехать, время скоро заканчивается у неё. – Он пошарил в бардачке, нашёл и протянул складной пластмассовый стаканчик.

– За Ирэн заехать – святое дело! Мы недолго. Человек «Амаретто» ни разу в жизни не пробовал, прикинь?! За первый день работы! Ты чё, Юрец?! Это надо отметить. – Она села в машину, налила ликер в стаканчик и протянула Ане.

– Давай за начало. Только не спеши, посмакуй. Маленький глоток сначала сделай, это ликер всё-таки, – многозначительно говорила довольная Оксана.

Аня отпила глоток. Вкус оказался приятным, знакомым, но непонятным.

– Черёмухой отдает, – сказала Аня.

– Сама ты черёмуха. Это миндаль! Пей давай, я тож немного буду. – Она посмотрела на серьёзного Юру и отправила ему воздушный поцелуй.

– Миндаль?! Ну, может, миндаль. Я не знаю, как он пахнет, я черёмуху знаю. – Аня допила, поморщилась, но не от ликёра, а от привкуса алкоголя.

Ей захотелось увидеть Машку, Варьку, попить «Амаретто» с ними, Аня протянула стаканчик Оксане.

– Я знаю, почему ты кривишься. В этом киоске по́йло продают, если честно. Мы потом в другом месте купим. – Она налила себе.

– Угу, – пробурчала Аня, хотя не особо разбиралась во вкусе алкоголя.

– Ну, давай, с боевым крещением, подруга. – Оксана выпила. – Ух и жуть, ну ничего. Потом нормальный купим. Поехали, поехали, смотрит он. – Она села в машину. – Это ты ещё «Киви» и «Бейлис» не пробовала. Но мы на них пока не заработали. Так что… будем подождать, а может, на работе кто угостит. Есть же радости в нашем деле, да, Юрик?

Водитель кивнул, и они поехали. В дороге выпили ещё по одной, Оксана попросила закурить в машине, Юра не разрешил, сказал, что жена ругается и что-то в духе «ну, вы поймите меня, девочки…», Оксана немного поворчала, решила, что всё равно скоро приедут домой, и согласилась потерпеть. Минут через десять были на Пионерке.

* * *

Они прокрались в квартиру, перекусили бутербродами с почти засохшим паштетом, который был в холодильнике, допили ликёр, спрятали бутылку и пошли спать. Когда шли по прихожей, из комнаты донёслось:

– Оля! Это вы? – спросил сонный женский голос.

– Да, мамуль, спи давай! Мы пришли, – ответила Оксана.

Комната у девчонок была такой же, как у Ани, но было немного неуютно и чувствовалось, что это холостяцкая берлога или квартира людей, которым до неё нет дела. Аня не осуждала, она была благодарна, что её приютили, во всем следовала за Оксаной, но не могла не заметить бедности интерьера, которая бросалась в глаза. Оксана постелила ей на раскладывающемся кресле, они перекинулись парой фраз и тут же уснули. Почти в обед пришла Оля, легла на соседнюю с сестрой деревянную кровать. Аня еле разглядела её сквозь сон.

Спали примерно до двух часов дня. Оксана встала первой, посмотрела на кровать сестры, та мирно посапывала. «Пусть дрыхнет», – сказала она, и они пошли умываться. Матери дома не было. Они перекусили бутербродами с маслом, сверху посыпанными сахаром, Оксана предложила пройтись по Пионерке, прийти подкраситься, переодеться, поужинать и идти на работу. Аня согласилась. Ей хотелось чувствовать себя местной. Зашли в кафешку, которая, как объяснила Оксана, недавно открылась, но выглядела, как старая вокзальная забегаловка.

– Привет, буфет! – с порога крикнула Оксана долговязому парню, который стоял за барной стойкой.

– Привет, Гусён! Выспалась? – ответил парень.

– С тобой выспишься! Как бизнес? – отшутилась она и перевела разговор в другое русло.

– Да как? Кряк! – ответил он и высунул язык.

– Ой, детский сад, вторая группа! Знакомься, Аня, – сказала Оксана, показывая парню на неё, и представила его ей: – Эт Лёха.

– Понял, не дурак, был бы дурак – не понял, – опять попытался пошутить он и заботливо спросил: – Хачапури есть, прям свежачок, давайте угощу?

– Лёх! Но́у ма́ни, – ответила Оксана и развела руки в стороны.

– Да ты замана́ла, чувиха, я чё, так плохо выгляжу или, мало кому должен? Угощаю, – улыбнулся он.

– Не, ну Лёх?! Неудобно, я который раз уже, да и… – она незаметно кивнула, мол, не одна.

– Всё в поря́де, Гусён, вчера зёма нагнул тут одного, так что капуста есть.

– Блин! Стрёмно, Лёх, – заканючила Оксанка.

– Не бзди, лохов на наш век хватит! Чё я не могу по-братански сеструхе помочь, в натуре? – видно было, что он красовался перед девушками, и его было уже не отговорить.

– Ну, ладно, Лёх, раз по-братански. – Они засмеялась.

– Лан, давайте. Ха́вчик вынесут, кушайте, пацаны тут ко мне пришли. – Он крикнул в кухню, чтобы сделали два хачапури и отдали девчонкам, а пошёл встречать двух здоровых парней в кожаных куртках, которые только что зашли в кафе.

– Будь, – махнула ему Оксана и добавила Ане шёпотом: – Это крыша его, за бабло́м небось.

– Мужла́ны такие, – сказала Аня.

– Тихо ты, – шикнула Оксанка, жестом давая понять, что согласна с ней.

– Поняла, – тише ответила Аня, и они присели за дальний столик. – Оксан, этот Лёха так мило зовёт тебя.

– Гусёна? Да ну его, мы же с детства в одном дворе. Тогда ещё придумали с парнями, что я типа Огинская, огу́ся, гусёнок. Прилипло, короче, эта Гусёна. А потом как-то само пошло, Гусёна, да Гусёна.

– Мило так, – повторила Аня.

– Хм, но это так… тока свои знают. Никому. – Она замотала головой и стала серьёзной.

– Не-не, что ты, – подтвердила Аня.

Принесли горячие ароматные хачапури. Лепёшки оказались действительно вкусные. Лёха освободился, подсел к ним, они немного поболтали с ним, доели и пошли дальше. Прошли мимо Оксанкиной школы, пятака, где она собиралась с друзьями, Оксана даже показала место, где поцеловалась первый раз. По дороге они встретили много её знакомых, все здоровались с ними, спрашивали, как дела, где она сейчас, она отшучивалась, просила сигареты, они недолго разговаривали и снова шли дальше. Аня завидовала Оксане и всё больше хотела жить в городе.

Так они погуляли по округе почти до четырех вечера, а когда вернулись домой, застали сонную Олю, которая готовила что-то на кухне, как оказалось, макароны с тушенкой. Квартира выглядела уютнее, может, от вчерашней усталости и от того, что она пришла в новое место, ей было не по себе с утра. Они поужинали, «почистили пёрышки», как сказала Оксана, поболтали, так и не встретили никого из родных, поймали на улице такси и уехали на работу.

* * *

– Где вы шаритесь? Мишка лютует! – набросился на них встревоженный Саня.

– Нифа́с-се?! Мы раньше приехали. Чё за наезды?! – резко ответила Оля.

– Случилось что-то? – по-деловому спросила Оксана, когда увидела серьёзный взгляд Сани.

– Давайте за мной! Не раздевайтесь! – быстро ответил, и они побежали за ним без лишних разговоров.

Зашли в соседний подъезд, в лифте Саня нажал кнопку последнего шестнадцатого этажа, пока ехали, быстро проинструктировал их.

– Я вас наверх проведу, там балкон. Переканту́етесь немного, лады́?! – Он показал наверх, в сторону места, куда надо было идти.

– Лады́, – ответила Оксана.

– Закончится всё, приеду за вами, всё расскажу. Не высовываться только никуда! И тихо! – Он говорил сухо, но встревожено.

– Мля, а чё такое, а?! – переспросила Оля Огинская.

– Ва́гинские лютуют, башку хотят Мишке отстрелить, – почти шепотом сказал он.

– Епть! – ругнулась Оксанка, – А где он сам?

– Загасился. Они там рамся́тся, то-сё, надо часик подождать. Нельзя сейчас выходить, девочки. Секут они за нами. – Саня говорил быстро и коротко, было слышно, как он часто дышит.

– Ни хрена́ себе! – возмутилась Оля, они подошли к месту, где увидели остальных девчонок, которые начали что-то говорить, но Саня резко оборвал всех и посмотрел на девчонок своим коронным тяжелым взглядом.

– Ну, просил же тии-хо, де-евочки. – Он говорил грозно, сквозь зубы, но так, чтобы не пугать никого: ни девчонок, ни соседей.

– Да чё ссать?! Они же нас не знают, – возразила Оля Огинская.

– Оль, вот самодеятельности не надо! Ты беспредела хочешь, в натуре?! – Видно было, что Саня очень злился, он развернулся и пошёл, но потом вернулся, подошёл к ней и продолжил: – А тебя, Оленька, они как раз очень хорошо знают. И ты их тоже. Так что давай не беси меня. Тут заме́сы такие пошли, что лучше не вя́ргать, если жить хочется. – Слышно было, что он устал от уговаривания, высказал, что думает, и после его слов девчонки поутихли.

– Лан-лан, Сань, поняли, – проговорила Оксана, смягчая тон, она не видела Саню таким раньше, – а нас тут не найдут, Сань?

– Сюда не ры́пнутся, они вообще не знают этот адрес, – ответил Саня и добавил: – Мы так сбежали, на всякий случай. Братки́ стрелу забили в другом месте, ру́лятся. Пошёл я.

– А там же ещё девчонки могут прийти? – осторожно спросила Оксана.

– Да знаю. Вот и караулю всех. И… тихо тут, прошу. Без понто́в! – Он снова посмотрел на Олю Огинскую и добавил спокойнее: – Я приду через полчаса где-то или раньше даже. Оксан. – Он подозвал её к себе, они отошли, и он шепнул: «Выстрелы услышишь, не дергайтесь, оставайтесь тут, сидите тихо, пока я знак не подам. Поняла? Но это на всякий, может, ничё не будет. Улыбайся сейчас». – Саня подмигнул ей и наигранно улыбнулся.

Оксана кивнула и, странно улыбаясь, пошла к остальным. Саня спустился по лестнице. Девчонки закурили.

– Не, прикиньте, а Светка с Ирэн на вызове и не знают, чё по чём, – вспомнила Безумная.

– А кто знает? – вздохнула Оля Огинская и оглядела всех. – Или кто-то знает? Колитесь давайте! – Она пристально посмотрела на Немку и сестру.

– Да я так же, как все, только что пришла, – начала оправдываться Немка, – меня Саня привёл. Оля с Женей тут уже были, – продолжала она тревожным голосом, показывая на Безумную, Оксана молчала.

– Же-еньк?! – Огинская обратилась к ней так, будто та точно знала, но молчала.

– Я не знаю, я тоже пришла потом, – спокойно ответила Женя.

– Оль, во-первых, тихо, во-вторых, чё за допрос тут устроила? – спросила Оксана и добавила: – Мне Саня сказал. – Она говорила и на ходу придумывала свою версию: – Что после убийства Ва́гина это началось… ну, всякая херня эта, помните, вчера говорили… Центр объявил Уралмашу войнушку, то-сё. А Уралмаш же беспредельный, они отве́тку дали. А мы под Уралма́шем, вот и приходится гаситься, – уверенно сказала Оксана и выдохнула.

– Вот херня. Они чё, убивать нас собрались? Я знаю этих отморозков, им человека угондо́шить, что два пальца… – продолжала возбужденно Оля Огинская.

– Пошла вразнос, ты чего?! – осадила её Женя.

– Жень, это ещё те скоты! Я как-то была на одной такой стрелке! Мама мия, санта лючия! – ответила Оля Огинская.

– Помолчите, девки, сказали же, тихо сидеть. – Оксана сурово посмотрела на сестру.

Раздались несколько выстрелов, но стреляли не рядом. Девчонки взвизгнули.

– Тцыть! Тихо! – скомандовала Оксана, понимая, что именно об этом предупреждал Саня.

Они затихли и забились в дальний угол балкона, Оксана аккуратно подошла к краю и выглянула вниз. Кто-то подбежал к подъезду, за ним прошли несколько человек, потом всё стихло.

– «Сюда не рыпнутся, они вообще не знают этот адрес!» – Оля Огинская, кривляясь, повторила слова Сани.

– Да, про стрельбу он не говорил, – заметила Немка, и все замолчали.

– Говорил, – ответила Оксана, – и просил не дергаться, если услышим что-то, а сидеть тихо. – Последнюю фразу она сказала с нажимом и с укором посмотрела на сестру, девчонки обернулись на неё, словно ждали ещё новостей.

– Так?! И чё ещё он говорил?! – спросила Оля Огинская у сестры.

– Ничё больше не сказал, просто чтобы не дёргались, если услышим выстрелы, – оправдывалась Оксана и жалела о том, что проговорилась.

– И как это понимать? Если они не знают адрес, а всё равно тут стреляют? – спросила Оля Огинская.

– Да откуда я знаю, я столько же тут, сколько и вы все. Давайте ждать, только не войдо́сь, может, это вообще не они, – ответила Оксана.

– Не они?! А кто тогда? Бесят вообще! – сказала Оля Огинская, посмотрела на всех, театрально замахала руками и замолчала.

Прошло минут двадцать. Они шушукались, ходили по балкону, по площадке рядом с ним, курили и тихо переговаривались. Потом приехал лифт, девчонки насторожились, шаги направлялись к ним, они замерли, но тут же успокоились, когда услышали Санин голос.

– Девочки, это я. – Он был спокойнее, чем в прошлый раз.

– Слава богу, – ответили девчонки в голос, но негромко.

– Не замерзли? – поинтересовался он.

– Есть немного. Можно идти вниз? – спросила Женя.

– А где стреляли? – перебила её Оля Огинская и глянула на Аню, та стояла, кутаясь в пуховик, ноги у неё замерзали, но она больше дрожала от страха, чем от холода.

– Поблизости, не здесь, – ответил Саня.

– А слышно было, как рядом совсем, – засомневалась Оля Огинская.

– У страха глаза велики, не придумывай. Всё нормалёк, пошли в офис, – спокойно ответил Саня. – Ты чего, перепугалась? – спросил он Аню.

– Есть немножко, – ответила Аня охрипшим голосом.

– Нам, пожалуйста, сто грамм за храбрость. – Оля Огинская уже дурачилась, но было видно, что ей тоже страшновато.

– Пошли, сто грамм. – Он посмотрел на девчонок, подмигнул Ане, приобнял Олю Огинскую за плечи, и они пошли к лифту и лестнице.

– Офис, ёпть! – ухмыльнулась Оля Огинская, но Санину руку с плеча не убрала.

– А как надо? Ха́за, малина? – Саня переглянулся со всеми и улыбался, что разрядить обстановку.

– Сань, серьёзно, что это было? – начала расспрашивать Оксана.

– Да. – Он отмахнулся. – Разрулили, главное! – Он дал понять, что принял активное участие в спасении, но распространяться о деталях не стал, и они, кто на лифте, кто пешком, спустились вниз.

– Сегодня, наверное, только полночи работаем. На нервака́х все, – добавил Саня и просил передать это всем, кто не слышал.

– Ясен пень! – поддержала его Оксана, которой очень хотелось поспрашивать его, но, предприняв несколько неудачных попыток, он поняла, что от Сани правды, как от козла молока, и на время отстала.

* * *

Официально контора называлась массажным салоном, иногда эскорт-услугами. Прошло две недели Аниной работы. Она привыкла к новому образу жизни, подружилась с девчонками, ходила в магазины, готовила еду, стирала, гладила, мыла полы, занимала деньги, их опять не хватало, словом, жила как всегда. Всё это время старалась реже общаться с родственниками. Теперь она вместе с Ирэн снимала однокомнатную квартиру, точнее, гостиничный номер в новом общежитии ювелирного завода, на юго-западе, на улице Чкалова, в посёлке, который состоял в основном из одних деревенских домов, где жили цыгане. В городе это место так и называли – Цыганский посёлок.

Условия проживания были приличные: паркетный пол, всё новое, чистое, плата за жильё их устраивала, правда, кровать была одна и двуспальная, но такая широкая, что девчонок это не смущало, к тому же спали они под разными одеялами. Ирэн напоминала ей преданную подругу Иринку из училища, хотя временами была скрытной и серьёзной, но с ней – весёлой и легкой. Как-то днём они шли по посёлку, и Ирэн осторожно показала на красивый трёхэтажный дом за высоким забором.

– Ку́чинский, – сказала она.

– Чей? – спросила Аня, не особо понимая, о ком идёт речь.

– Миши Ку́чина дом, одного из главарей Центровых, – со знанием дела ответила Ирэн.

– О боже! Он тут прямо живет? – Аня оглянулась на дом, который они прошли.

– Не оглядывайся! Там камеры везде, ну их на фиг! – пугливо заметила подруга.

– Так запросто, с обычными домами, живёт такой бандюган? – снова спросила Аня.

– Тихо ты! А где ему ещё жить, он же местный? – ответила Ирэн.

– Ну, не знаю, на окраине где-нить, подальше от всех или в центре, – предположила Аня.

– Ва́гин в центре жил, и чё? – важно уточнила Ирэн. – Пошли отсюда!

– Вот именно… жил. – Аня заговорила тише и всё же незаметно глянула в сторону дома, Ирэн взяла её под руку, и они прибавили шаг.

* * *

Клиенты Ане попадались спокойные: обычные командированные в гостинице, одинокие тихие мужички в своей квартире, молодящиеся пенсионеры, трепетно ухаживающие за ней. Для себя она решила, что занимается этим только ради денег, всё, что она делает, не считается и ничего не значит. Она просто выживает как может, помочь ей никому и по-другому сейчас невозможно. Успокаивала она себя так каждое утро, когда приезжала с работы. Проходила мимо вахтёрши, мило здоровалась, а иногда, чтобы меньше думать, принимала на сон грядущий рюмочку ликера или вкусной лимонной водки.

Она начала курить, особенно когда нервничала, оставалась с клиентом один на один и когда нечего было делать до приезда охраны. Однажды их с Ирэн вызвали в частную гостиницу в районе Пионерки. Гостиница была странная, находилась на отшибе района и походила скорее на явочную квартиру в заброшенном корпусе двухэтажного дома. Их ждали, свет тускло горел, шторы были закрыты, мебели почти не было: железные кровати, стол, две тумбочки и несколько обшарпанных стульев.

Клиентов было двое, но одеты они были, несмотря на скромную обстановку, очень циви́льно, пахло от них дорогим парфюмом. Ирэн достался невысокий полноватый мужичок лет сорока, который важно расхаживал по номеру, покручивая в руках длинный браслет, похожий на женские бусы. Он сразу выбрал её и увёл в другую комнату. Аня получила высокого светловолосого мужчину, который походил, как ей показалось, на Роберта Бредфорда и Ричарда Гира одновременно, к тому же он был обходительный и приятный, ухаживал за ней, галантно подавал руку, смотрел в глаза, его левая рука, от кисти до локтя, была перебинтована. Звали его Виктор. Таких кавалеров Аня в своей жизни не встречала, она втюрилась сразу, забыв о том, что девочка по вызову. Краем глаза она разглядела на перебинтованной руке, чуть проглядывающие красные точки крови, а среди вещей, которые лежали на столе, пистолет, прикрытый газетой. Виктор тут же объяснил:

– Мы с Ленинграда, приехали на Урал, бизнес делать. Нарвались на ваших бандитов. Пришлось немножко повоевать. – Он приподнял забинтованную руку повыше.

Аня ещё больше прониклась к нему, кивала в ответ, глядела заворожёнными глазами на своего героя, который казался приличным мужчиной, который попал в переплёт. Виктор рассказал о матери, о дочке, которую очень любит и которая осталась с женой в Ленинграде, объяснил, что они в разводе, а он решил начать новую жизнь, открыл бизнес. Аня не поняла, что это за бизнес: он с кем-то договаривался, что-то находил и говорил об этом тому, кто не знает, в общем, сводил вместе двух людей, которые без него не смогли бы договориться. Кажется, это называется посредник, но то ли в строительном деле, то ли в нефтепереработке, то ли всё вместе, она не поняла.

Они сидели почти в полумраке, говорили, пили чай. Времени было много, девчонок заказали до утра. За разговором плавно перешли к сексу, который случился прямо на кухне. Аня давно не испытывала такого наслаждения от близости. Они целовались, обнимались, Виктор нежно гладил её и был очень ласковым. Несколько раз она случайно задевала больную руку, спокойно убирал её в сторону, не показывая вида, что больно, хотя раньше, во время разговора, несколько раз замирал и поглаживал больное место, было ясно, что рука его беспокоит.

Потом они легли, заговорили про неё, чего она хочет, где училась, и разные мелочи, о которых Аня давно никому не рассказывала. Под утро, где-то за час до того, как за девчонками должны были приехать, их разбудили Ирэн с толстячком и рассказали свой план. Решили, что девчонки попросят охрану довезти их до железнодорожного вокзала, потому что им надо купить билеты, а Виктор с Иванычем, так звали толстячка, заберут их у вокзала на машине. Иваныч с Ирэн поедут за город, на турбазу, Аня с Виктором – к ним домой, если можно или куда захотят. Аня удивленно посмотрела на Ирэн, та выглядела счастливой и спокойной, даже подмигнула ей, мол, соглашайся, всё хорошо. Обычно Ирэн всегда всё продумывала, не делала опрометчивых поступков, видимо, действительно её всё устраивало.

– Как скажешь, – ответила Аня, немного переживая за подругу.

– Да всё хорошо. – Ирэн успокоила её, подняла большой палец вверх, и они с Иванычем ушли на кухню.

– Ань, можно тебя попросить. – Виктор отвлёк Аню, обнял её, не давал подняться с постели.

– Конечно, – не раздумывая, ответила она.

– Можно мы поедем к тебе. Я только переночую, не волнуйся, я не обременю… просто нужно уехать отсюда. Ничего такого, просто… на всякий случай.

– Да говорю же, можно, – повторила она.

– На следующий день утром я уеду, ты не переживай. – Он поцеловал её и нежно погладил шею.

– Да, хорошо всё… – Она немного замялась и хотела объяснить, как лучше проходить мимо вахтёрши, но Виктор добавил:

– Не боись, Анюта, всё пропьём, но флот не опозорим.

– Хм, папа так говорил. Ты моряк, что ли? – радостно спросила она.

– Служил на флоте, – тоже радостно ответил он.

– Кла-ассно. – Она улыбнулась и посмотрела на него влюблёнными глазами. – Ну что, надо собираться? – Она прикрылась одеялом и дотянулась до одежды, которая лежала рядом.

– Эх, моряк, ты слишком долго плавал, – вздохнул Виктор и провел рукой по её спине, – давай собираться. – Он поднялся вслед за ней, но начал целовать её спину, Аня увернулась, объяснила это тем, что нужно успеть одеться, так как скоро приедет охрана.

Через несколько минут в дверь постучали. За девчонками приехал уставший и заспанный Саня, увез их к железнодорожному вокзалу, как и попросили. Почти сразу, под знаменитую «варежку» на привокзальной площади, подъехала машина с Виктором и Иванычем. «Под варежкой» в народе звали памятник танкистам, один из которых держал руку в большой рукавице, показывая всем, что вот тут нужно стоять и ждать. Виктор вышел из машины, посмотрел на рукавицу, сказал: «Надо же, так и есть», улыбнулся, подошёл и обнял Аню. Ирэн же, наоборот, села в машину. Договорились, что Иваныч привезет её завтра в целости и сохранности домой и заберет Виктора. Они укатили.

Аня с Витей поймали такси и поехали к ней. Она была счастлива, это был лучший день в её жизни. Они вышли около универсама, недалеко от дома, купили то, что нашли: окорочка, картошку, майонез, лук, морковку и непонятной свежести кусок колбасного сыра. В киоске прихватили бутылочку «Амаретто», сигарет, жвачку, вафли и шоколадные батончики. Она шла рядом с любимым мужчиной, он нёс сумку с продуктами, говорил, что накормит её вкуснятиной, они смеялись, вспоминали, какая неудобная кровать в гостинице и как они всё время проваливались к полу в сетке.

Вахтёршу миновали легко, вечер и ночь прошли для неё, как новогодний праздник: они готовили мясо по-капитански, как называл его Витя, вместе мылись под душем, смеялись, делали друг другу детский массаж «рельсы-рельсы, шпалы-шпалы», смотрели кино и просто валялись. Они даже сексом особо не занимались, больше говорили, целовались, обнимались. Она перебинтовывала ему руку, ругала тех, кто сделал такое с её Витечкой. Он рассказал, какой красивый Ленинград, как они обязательно будут гулять по нему.

На следующий день, с утра было такое яркое солнце, что грустить не хотелось. Они сидели на кухне и пили кофе. Виктор курил, смотрел на неё, чуть прищурив глаза, она почувствовала, что никогда его больше не увидит, но говорить ничего не стала.

– Красивые веснушки, – сказал он.

– Ты меня уговариваешь? – не сразу ответила она грустно.

– Нет, просто не хочу уезжать. Расслабился так… душевно отдохнули, да, но пора и честь знать, – не спросил, а скорее утвердил он.

– Отдохнули. Так не уезжай. – Её задел тон, каким он сказал последнюю фразу.

Виктор не ответил, поднялся со стула, наклонился, поцеловал её в макушку и начал одеваться.

– Я увижу, как ты пойдёшь вон по той дороге, – показала Аня рукой на вид из окна.

– Хорошо, а долго идти? Ближе дороги нет? – серьёзно спросил он.

– Можешь попробовать короче идти, но там редко машины бывают. Из дома выйдешь и иди прямо. Увидишь дорогу. Но лучше идти туда, откуда мы вчера пришли, там больше машин, хотя и дальше. Проводить?

– Не надо, разберусь, оставайся лучше в тепле и смотри, как я буду идти. – Он притянул её и увидел, что она готова заплакать.

– Ну, чего ты? Слёзки на колёсках. – Он поцеловал её.

– Ой, а как вы найдётесь с Иванычем? Он же хотел Иринку привезти и тебя забрать, – спросила она, и поняла, что совсем забыла о подруге.

– Не переживай, мы найдемся, и Иринка твоя никуда не денется. Иваныч ответственный товарищ, сказал – привезёт, значит, привезёт, – успокоил он Аню, посмотрел на неё и добавил: – Надо ехать, Анечка, надо ехать.

Она кивнула, вытерла слёзы, посмотрела, как он неловко надевает куртку, помогла натянуть рукав, махнула на прощание рукой, это вышло скорее машинально, и закрыла за ним дверь. Постояла в прихожей, послушала, как закрылся лифт, и пошла к окну. Увидела на подоконнике его синюю зажигалку, хотела догнать, но потом передумала, присела на широкий подоконник с зажигалкой в руке и стала ждать, когда он появится. «Наверное, пошёл на дорогу рядом с домом», – подумала она, когда так и не увидела его, закурила и налила себе чаю.

Остальное время она провалялась на кровати, слушала радио, курила, придумывала, как встретится с Витей. «Телефон! Он же не оставил телефон и не взял её адрес, вот же дура», – подумала она и начала тревожиться, почему так долго нет Ирэн. Она злилась на всё: на то, что доверилась первому встречному, что, скорее всего, её опять обманули, что пропала Ирэн. Последнее беспокоило её больше всего. Она вымыла посуду, сделала уборку, сходила в душ и поехала на работу. К её счастью, Ирэн оказалась там, она так обрадовалась, когда увидела её, та рассказала, что Иваныч никак не хотел её отпускать, дал денежек, чтобы она отдохнула в гостинице перед работой, купила себе что-то из одежды и не ездила домой.

Ирэн только об одном переживала, что не могла предупредить её, она протянула Ане листок с Витиным ленинградским номером телефона, сказала, что они улетают сегодня ночью, Иваныч отвалил ей помимо денег на покупки пять тысяч и обещал приезжать. От неожиданного счастья Аня не знала, куда себя деть, заходила по офису, запорхала. Работать совсем не хотелось. Зашел улыбающийся Серёжка, сказал, что трое сейчас поедут в общагу Лесте́ха, на два часа. Эти трое были: Аня, Светик и новенькая – Светка Беременная. Именно такой она и была: на третьем месяце беременности. Живот у худенькой Светы Беременной был немного заметен. Муж работу одобрял и даже однажды забирал её утром, девчонки хмыкали и удивлялись: маленького роста, дохлый какой-то, черноволосый неприятный тип, сверлил своими темными глазёнками и был не прочь завести знакомство с каждой из них.

Светка Беременная защищала его что есть силы, объясняла, что на работе его сократили, а жить на что-то надо. «Он всё понимает, что вы, девочки, он просто хочет по диплому работать и на достойном месте», – говорила она. «Ублюдок!» – сразу окрестила его Оля Огинская, пока Беременной не было. В этом мнении девочки были едины, никто из них не понимал, как можно отправить беременную, да и вообще жену заниматься таким делом.

– Шёл бы в бандиты или в мальчики по вызову, интересно, сколько бы он продержался, – заметила Оля Огинская и зло продолжила: – Мы же не хотим, мля, куда попало, мы же ждём предложения, у нас же диплом. Вон Димка-охранник, будущий юрист и выглядит как голливудский актёр, и то не стыдится у нас подрабатывать! Потому что мужик, а это ханы́га какой-то говённый!

* * *

Раз в месяц девочки проходили медосмотр в городской поликлинике, они приезжали и ждали своей очереди у кабинета гинеколога, как обычные работницы камвольного комбината, который находился неподалеку. Никто из девчонок не любил эти осмотры: приезжали туда уставшие, почти всегда после работы, посетители неприятно глазели на них, да и на улице уже было холодно. Глазеть, конечно, было на что, они вели себя соответственно и одеты были кто во что горазд: Ольга Огинская в этот раз поверх черных колгот в сеточку надела красные блестящие шорты и постоянно громко смеялась.

Поскольку они находились в поликлинике завода РТИ, что означало «Завод резиново-технических изделий», это смешило девчонок, у которых были свои ассоциации для этой аббревиатуры. Они шептались, хихикали, народ пялился, косился, но в основном люди прятали взгляды. Когда за ними приехала машина, и здоровый симпатичный охранник Дима заходил в поликлинику, посетители догадывались, что девчонки непростые. Дима важно и спокойно, проходил мимо всех, подходил к девушкам и монотонным красивым голосом говорил: «Машина внизу, кто освободился, может ехать».

– О да, Ромео, ещё одна Джульетта сейчас выйдет и с тобой… хоть на край света, – ехидно отвечала Оля Огинская, громко хохотала и шлепала себя по красным шортам.

Девчонки хихикали, Дима смущался, но виду не показывал, кивал, разворачивался и шёл обратно. Аня любила встречаться с Димой взглядами, это было нечасто, но, когда случалось, она чувствовала от него спокойствие и поддержку, он был добрый, даже не верилось, что он умеет драться.

– Эй, не заглядывайся так, это Светика хахаль, – одернула её Оля Огинская, когда увидела, как Аня посмотрела вслед охраннику.

– Просто посмотрела, нужен он мне больно, – ответила Аня.

– Почему мой? – тут же реагировала Светик писклявым голосом.

– Вы же с ним вечно трёте за жизнь, то́си-бо́си, – продолжала Оля Огинская.

– Мы не трём, у меня просто брат военный, а Димка учится на юриста, с ним интересно, – начала оправдываться Светик.

– Ню-ню-ню, – хотела было развить тему Оля Огинская, но из кабинета вышла Оксана и они направились к выходу, – а вот и Джульетта! Пошли, Ромео уже заскакивал.

– Какой ещё Ромео?! – ничего не понимая, ответила Оксана грубо, было ясно, что она не в духе.

– Да Димка наш. Машина пришла. Чё, дядя доктор расстроил? – спросила она, но увидела, что Оксана не настроена говорить, и переключилась на девчонок: – Вперёд, девки, навстречу коммунизму!

Они вывалились из поликлиники гуртом и поехали по домам. Вечером снова встретились на работе. Аню с Олей Безумной первый раз вызвали вместе. Заказ был в гостиницу «Большой Урал» на один час. Ей не нравилось это место, там всегда было неуютно и пусто, хотя пролеты лестниц в коридоре были широкие и царские, а просторные номера с высокими потолками и здание напоминали дворец. Ей всегда казалось, что она пришла в государственное учреждение или старую больницу. Селились там в основном кавказцы, поэтому местные прозвали гостиницу «Большой Кавказ».

Когда они зашли в номер, Аня обомлела: два мужика-кавказца огромного роста, похожих на больших орангутангов, ждали их. Сердце бешено забилось, они тревожно переглянулись с Олей, Аня с мольбой посмотрела на охранника Саню. Он подмигнул, шепнул, что будет рядом. На всякий случай подошёл к мужикам, сдвинул брови к переносице и строго предупредил их, чтобы «всё было в презервативе, никакого ана́ла и секса вдвоём». Саня сделал это специально для неё. Один из мужиков, особо грозного вида, с густыми бровями и грубыми чертами лица, пообещал, что «бэспрэдэла нэ будэт, брат, э».

– Посмотри, брат, на наши удостовэрэния, э. – Он показал Сане красные милицейские корочки.

Саня внимательно прочёл, недоверчиво усмехнулся, сказал «добро» и ушёл. Как только его не стало, мужики сняли брюки и накинулись на девчонок, как голодные. От обоих резко и противно пахло перегаром и луком с чесноком. Первый завалил Безумную на диван, второй, большой и грозный, схватил Аню и тоже кинул на ближайшую кровать.

– Я сама разденусь, – сказала она, ей было неприятно такое поведение.

– Давай! – нагло скомандовал он, она разделась, нашла презерватив и начала разрывать упаковку.

– Нэ, нэ! Я с гондоном нэ буду, – сказал её клиент категорично.

Аня испугалась, она не успевала позвать Саню, этот громила быстрее бы дал ей по голове, прежде чем она сделает какое-то движение. Она испугалась, не знала, что сделать, как вдруг услышала голос Безумной, которая быстро сообразила, в чём дело, и, не отрываясь от клиента, пришла на помощь.

– А вы что, не боитесь заразиться? Такой СПИД везде ходит. Мы уже были у парочки ребят, кто их знает, какие они. – Она блефовала.

– Какой ишо спыд? – ответил Анин «орангутанг».

– Болезнь такая, передается половым путем, помереть от неё можно вообще-то, – не отступала Безумная, хотя было слышно, что она тоже боится.

– Смотры, мнэ, если врошь! – «Орангутанг» злился.

– Зачем мне врать, я за вас же переживаю. Нам потом отвечать. – Безумная продолжала своё дело с другим клиентом и убалтывала Аниного.

– Давай свою рэзинку! – недовольно бросил Ане «орангутанг».

Аня надела презерватив и поняла, что проблемы только начались. Она терпела многое, но первый раз в жизни по-настоящему поняла, что такое изнасилование. Ничего поделать было нельзя, она сжала зубы, вспомнила злосчастный анекдот про то, что «если насилуют, расслабьтесь», попробовала сделать это, но не получилась. «Орангутанг» поворачивал её в разные стороны, каждое движение отдавалось болью. Спустя какое-то время он начал трогать её сзади:

– Давай зад, э! – скомандовал он.

– Что? – переспросила Аня, не понимая, чего он хочет.

– Ты чо, тупая?! Зад давай! – услышала она крик.

Соседняя парочка закончила упражняться, Безумная одевалась, мужчина наливал им выпить.

– Тенгиз! Ты что делаешь? – крикнул приятелю клиент Безумной.

Но тот будто не слышал и со всей силы ударил Аню по заду, она вскрикнула, чудом вырвалась от него, забилась в угол кровати и попыталась проскочить к двери.

– Вот твар! Ты знаэшь, кто я, сучка?! – «Орангутанг» начал размахивать руками, лицо его исказилось, он и в самом деле стал похож на орангутанга.

Приятель его немного растерялся, в это время Безумная подлетела к этому громиле, глазами показывая Ане на дверь.

– Вы сзади хотите? Давайте со мной, я профессионал в этом. – Она встала рядом с громилой и говорила первое, что приходило в голову. – Я лучше всех это делаю, зачем вам неопытная девочка? – Она легла под «орангутанга».

Приятель опешил, он смотрел на Аню, извиняясь и не понимая, что происходит. Было ясно, что он, скорее всего, подчиненный этого громилы и знает, на что способен этот товарищ. Аня оделась на скорую руку и с сапогами в руках вылетела из номера. Она тут же столкнулась с Саней, которому показалось, что в номере кричат, и он решил проверить.

– Что с тобой?! Что там? Где Оля? – быстро спросил Саня и нащупал пистолет во внутреннем кармане куртки.

– Он ударил меня, Саня! Он хотел без презерватива и анал, он прямо, он… изнасиловал меня. – Она начала всхлипывать.

– Вот, сука! С презиком был? – переспросил Саня.

– Да! Оля меня спасла, она сейчас с ним… аналом занимается, Сань… – Аня говорила путано, надевала сапоги.

– Иди в машину, я сейчас. – Он говорил это, на ходу переложил пистолет в ближний карман и зашёл в номер.

Она побежала вниз. На вопрос Юры-водителя, что с ней, ответила, что там беспредел и машину лучше не глушить. Через некоторое время в дверях показались Саня и Оля.

– Прокурор он из Грузии, ёпть! – Саня ругался редко, но метко.

– Чё там, Сань? – спросил Юра тревожно.

– Да твари! Сейчас на разборки поедем, я Мише позвонил, чтобы поднимал бригаду. Этих зверей уболтал, чтобы ждали, мол, сейчас им других девочек привезём. Олю еле забрал. Анал им нужен!

– Не хренас-се?! Совсем озверели, – только и мог сказать Юра.

– Тока ты, это, держи язык за зубами, поял? – грубо, но не зло сказал Саня, – сам знаешь, и девочки, вы там, в конторе тоже, особо не распространяйтесь.

– Конечно! – в голос ответили девочки, которые сидели, как прилипшие друг к другу, и стучали зубами то ли от холода, то ли от страха.

– Оль, спасибо тебе, – тихо сказала Аня Безумной, – мне так страшно стало.

– Да ладно тебе, любой бы так сделал. – Безумная действительно так думала, она не хвасталась.

– Не-ет, я бы так не смогла.

– Смогла-смогла. – Оля поцеловала Аню в макушку, приобняла её, так они и доехали до офиса.

На следующий день Саня рассказал, что через полчаса в номер к тем грузинам нагрянули Уралмашевские парни из «Школы самбо», забрали с собой этих кавказских «прокуроров», отметелили их по полной программе где-то за городом. Что было дальше, Саня умолчал, добавил только, что их милицейские корочки оказались фальшивые.

* * *

Когда женщины живут рядом, то чаще всего менструальный цикл у них проходит в одно и то же время. В их конторе на эти дни им давали выходные, в этот раз Аня с Ирэн остались дома, они ждали в гости подругу Ирэн, Наташку, которая недавно приехала из Югославии. Ирэн рассказала, что та ездила туда исключительно по работе: танцевала в ночном клубе. Родом Наташка была из городка, который находился рядом с Аниным Ко́шкино, но Ирэн сказала, что Наташка выглядит сейчас почти как столичная фифа, и это действительно было так.

В глаза сразу бросались светлые крашеные волосы, собранные в длинный хвост-шиньон, пухлые губы и крупные черты лица. Одета она была в белую искусственную, но красивую шубку, мех которой свисал небрежной бахромой, на ногах были чёрные замшевые ботфорты с высокими каблуками, лакированные чёрные шорты, с завышенной талией, черные ажурные колготки с люрексом, водолазка из нежного чёрного кашемира и золотистый большой кулон на груди смотрелись очень эффектно. Видно было, что вещи куплены не в России. Высокая зеленоглазая Наташка зашла и очаровала их открытой, чуть глуповатой улыбкой, из-за выпуклых скул она походила немного на воина-индейца. Фигура у неё была точёная, походка уверенная.

Как и сказала Ирэн, характер у подруги был боевой, обладала она особым обаянием: притягивала к себе людей и могла уговорить кого угодно на что угодно. Она изящно открыла замшевую чёрную сумку-ридикюль, с красивыми висюльками по бокам и золотистой застёжкой посередине, достала коричневые длинные сигареты из красивой пачки, присела на подоконнике в кухне и начала покачивать ногой, выпуская колечки сигаретного дыма. Они тут же продолжили болтать и пить «Амаретто» как ни в чём не бывало, Наташка очень легко влилась в их компанию.

– Девки, там, конечно, чётко, но страшно. Война везде. Всё время в напряге. – Наташка взахлеб говорила о Югославии.

– А чё напряжного, ты же говорила, всё путём? – недоверчиво поглядела на неё Ирэн и закурила любимый «Salem» с ментолом.

– Ир, ты чё, не могла я такое сказать?! Там в мирных жителей стреляют! Побегали мы, конечно… Прятались, нас даже чуть не убили. – Наташка вытаращила свои зелёные глазища, отхлебнула приличный глоток «Амаретто» и положила руку на грудь, будто ей трудно говорить.

– А что они делят, они ж Европа, там всё цивильно? – спросила удивленно Аня, плохо понимая международную обстановку.

– Не, ну вы тут чё, ваще от жизни отстали?! Там ещё хуже нашего. Тока-тока две войны было, Босния с Герцеговиной там…

– Господи, это ещё что? – продолжала удивляться Аня и посмотрела на Наташку, как на человека, который знает то, что не знает никто.

– Страны. Ну, это Балканы же всё, они вообще там все такие… хрен проссышь. Короче, там не одна Югославия. Все думают, там мир, дружба, жвачка, а они, оказывается, всю жизнь чё-то делят между собой. Сербы, хорваты, Косово-херосово… там все друг другу поперек горла, короче. Мусульмане, православные. Забодали они! Я, думаешь, чё свалила?

– Не платили, может… Или что… били? – предположила Аня.

– Ой, девки… всякое было, – спокойно ответила Наташка.

– Чё, били, правда? – с сочувствием в голосе отреагировала Ирэн, Аня качала головой.

– Не меня… Тронул бы меня кто! Сразу бы убила! Да, и… меня было кому защитить… Я свалила, когда они резать друг друга начали. Это, девки, вообще страшно, мать моя женщина… Да и… пару раз не платили, было дело.

– Резать?! Натурально?! – переспросила Аня и посмотрела на Наташку в упор, Ирэн тоже сидела, слушала и удивлялась.

– Пс-с, – присвистнула Наташа, немного хвастаясь, – ну, вы ваще новости не смотрите, что ли? Там такие заму́ты идут! Они исполняют не дай боже́. – Она чувствовала себя героем положения и поняла, что нашла благодарных слушательниц. – Ну, представляете, жили-жили люди, хера́кс их зарезали всех! Всю семью!

– Бляха-муха! – только и могла сказать Аня.

– Так там стреляют каждый день, ни по разу. Непонятно, откуда масли́на прилетит. Без разбору палили!

– Маслина? – спросила Аня.

– Пули это, блин! Девки, вы реально тут расслабились. К нам в клуб, на бэ́тэрах мужики приезжали, а вы говорите…

– На чём? – опять спросила Аня, она начинала понимать, что это что-то связанное с военными действиями, вспомнила, как амози́тский десантник Гоша говорил что-то подобное.

– БТР, машина такая, как танк, здоровая. Короче, едут на них солдаты, в оружии, автоматы там, тоси-боси, прикинь. И так каждый день, ну почти. – Наташка рассказывала, словно это было обычным делом.

– Страшно, Наташ? – спросила Аня.

– Сначала страшно было, потом привыкли. – Наташке нравилась роль рассказчицы, она уже не красовалась, а делилась наболевшим.

– Я бы сразу свалила, – выдала молчавшая долго Ирэн.

– Думаешь, мне нравилось? Или думаешь, я лапшу вешаю? – возмутилась Наташка, которая решила по тону Ирэн, что ей не доверяют.

– Да нет, просто не понимаю, как такое можно терпеть, – отпарировала Ирэн.

– А как свалить? Гу́льденов-то не было. На дина́ры не проживешь. Инфляция страше́нная. Дождались зелёных, сговорились там с одним, местным, он помог с билетами.

– Рисковая ты, Натаха… – поддержала подругу Ирэн.

– Что есть, то есть, кто не рискует, тот не пьёт, – ответила Наташка и налила всем.

– Давай за тебя выпьем. За возвращение, – констатировала Аня, Ирэн кивнула и взяла рюмку.

Пили не торопясь, Наташка угощала фирменными заграничными сигаретами, Аня, которая решила бросить курить, не удержалась и попробовала.

– Слушайте, а от вас можно позвонить? – спросила Наташка.

– Внизу, на входе телефон, – нехотя сказала Ирэн.

– Тут такая история: одни чуваки, из Одессы. Мы с ними в Свердловск летели. Они на пару дней сюда, хотели отдохнуть.

Ирэн с Аней недовольно переглянулись: зачем с юга ехать на Урал, и сразу за этой мыслью пришла другая – работать не хотелось. Аня при слове «Одесса» вспомнила Вовку и грустно улыбнулась.

– Девки, да в сауне просто зависнем, никакой работы. Не кипиши́те! – заверила Наташка.

– А сколько их? – спросила настороженно Ирэн.

– Двое. Нормальные парни, приличные. Просто отдохнём, без всяких тра́хов, – защищала парней Наташка, было слышно, что ей хотелось повеселиться и кто-то из парней был явно ей симпатичен.

– Ладно, звони, – ответили девчонки под напором Наташкиного обаяния.

Аня сходила с Наташкой на первый этаж, та позвонила, Аня объяснила вахтёрше, что к ним сейчас подъедут два молодых человека, пробудут недолго и уедут. Вахтерша что-то пробурчала под нос, но Наташа мило улыбнулась, подарила импортную шоколадку, и старуха сменила гнев на милость. Они поднялись наверх и начали прихорашиваться к встрече гостей.

Через час парни приехали. Таких холёных кавалеров не бывало в окружении Ани, они были модно одеты, пахло от них вкусно. Однажды только, когда Аня со Светой были на заказе, Ане понравился один галантный и очень импозантный мужчина, дорого одетый, ухоженный, в квартире у него было всё заграничное. Она тогда решила, что так, наверное, живут богатые люди, ощутила, что мужчина этот ей не по зубам. Она тогда сильно напилась на заказе. Парни эти были такие, как он, только моложе, похожие на маменьких сынков, уверенные в себе, знающие дворовые словечки.

Перед приездом Наташка коротко рассказала, как познакомилась с ними, как они пили в самолёте виски, о том, что у парней шоколадная жизнь, крутые родители и денег до хера.

– Привет, дева́чки! Славик, – представился самый смелый и энергичный.

– Хм, дева́чки?! – улыбнулась в недоумении Аня, но ей понравилось необычная интерпретация слова, только не понравилась нагловатая интонация, с которой говорил Славик.

– А чё такого? Красиво звучит. Дева́чки. – Он повторил понравившееся Ане слово.

– Забавно, но как-то неприятно ты сказал, – ответила Аня.

– Да ладно тебе, не придирайся. Это Марик! – перебила беседу Наташка, представляя второго парня.

Судя по всему, Марик, оказавшийся Марком, запал на Наташку ещё в самолете и сейчас крутился вокруг неё и был рад, что она позвонила. Наташка тоже была рада его вниманию, но особо этого не показывала. Ирэн смотрела пристально на Славика, потом на Марика, но решила не напрягаться. Оба парня шутили, смешили девчонок и предложили покурить анаши. Аня съежилась, анаша представлялась ей страшным наркотиком, она сказала им об этом, они рассмеялись, тут же сделали какой-то приспособление из бумаги и закурили. Аня сидела и смотрела на всех испуганными глазами.

– Да ты чё, Анёк, ты попробуй, пыхни разок! – предложил Славик запросто.

– Не-е, ещё подсяду, – пугливо заметила она, и раздался общий ржач.

– Ты серьёзно? Да это баловство, ты чё?! – разгорячённая и улыбающаяся во весь рот Наташка протянула ей скрученную сигаретку. Аня выдохнула, словно ей нужно было сделать что-то ужасное, но любопытство и общие уговоры подействовали. Она затянулась. Вкус был непонятный: ни горький, ни сладкий. Она поморщилась, над ней снова заржали. Они вообще всё чаще и чаще хихикали, по мере раскуривания по кругу одной сигареты.

– Чё вы ржёте? – спрашивала она, но в ответ компания заливалась смехом.

Она ещё раз затянулась травкой, как все называли сигарету с анашой, и тоже ни с того ни с сего захохотала вместе со всеми. Потом они выпили и решили ехать в бассейн «Нептун», отмечать, как оказалось, день рождения Марика. Аня и Ирэн решили, что купаться не будут, надели туфли и красивые платья. Когда они появились в своих нарядах, разгорячённая анашо́й публика покатывалась со смеху.

– В сауну в платье?! Сильно! – заметил Марик, показал жестом «во» и продолжал ржать.

Тут же они решили, что только так и надо ездить на день рождения, где бы он ни проходил. Вызвали такси, и полупьяная компания на двух машинах: Наташа с Мариком и девчонки со Славиком, укатили в «Нептун», в котором находилась самая большая в городе сауна. Ирина с Аней чуть скривили лицо перед входом, они были здесь не раз, но делать нечего, пришлось смириться. Охранник на входе пристально осмотрел компанию, они сказали, что у них заказан большой зал с бассейном, он стал равнодушным, показал, куда пройти.

Возле большого бассейна был накрыт стол: пивные кружки, банки пива, сушеная рыба, стаканы, бутылка шампанского, ликёр, фрукты и конфеты, рядом со столом стояла открытая упаковка баночного пива. Марик, Славик и Наташа вышли к столу в простынях, Аня с Ирэн оставались в платьях. Все опять стали смеяться и уговаривать их переодеться. Девчонки согласились, замотались в простыни и, хотя месячные подходили к концу, договорились поглядывать друг за другом, чтобы не оконфузиться. Туфли они снимать не стали и выхаживали вдоль бассейна на каблуках, как модели по подиуму. Правда, когда пошли в сауну, туфли пришлось снять, стало совсем жарко.

Наташка с Мариком обнимались и целовались всё активнее, Ирэн со Славиком разговаривали, Аня решила не мешать им, бродила по залу, смотрела вокруг, останавливалась у стола, выпивала, ела фрукты, конфеты, поддерживала диалог, если спрашивали, и смеялась, скорее из чувства приличия. Становилось неуютно и тоскливо, она пожалела, что не осталась дома.

– Отдыхаем, дева́чки! – на весь зал кричал Славик, когда выходил из парной и с ходу выпивал банку пива.

– Ура-а! – отвечала ему пьяная разгорячённая Наташка и в один из таких выходов скинула простыню и голая плюхнулась в бассейн.

– Ой! – Девчонки взвизгнули.

– Кто с нами? – Славик и Марик разбежались и последовали примеру Наташки, оба были в плавках.

Ирэн с Аней посмотрели на них, улыбнулись, прошли к столику, налили себе шампанское, закурили и смотрели на купающихся.

– Ириш, кинь пиво! – попросил Славик.

– Одно? – спросила Ирэн.

– Можешь вместе с собой, – ответил он и хитро улыбнулся.

– Не, я не такая смелая, – сказала она, показывая на Наташку.

– А ты попробуй, вдруг понравится? – сказал он, поглядывая на парочку в воде, которая целовалась и обнималась.

– Не-е, я не готова. – Ирэн кинула Славику банку пива и кокетливо улыбнулась.

– Смотри, я долго ждать не люблю, – с провокационной интонацией ответил он и поймал банку.

Наташка с Марком продолжали обниматься, Славик открыл пиво, отпил немного, поставил банку на край бассейна и начал плавать, отплыл далеко, потом снова подплыл к месту, где сидели девчонки, резко выскочил, подбежал к Ирэн, схватил её на руки, и, не успела она очнуться, как они уже плескались в бассейне. Она визжала, кричала и ругала Славика разными словами, он не отпускал её, потом она шепнула ему про критические дни, он быстро понес её к лесенке на выход, выскочил из бассейна и галантно протянул руку. Долго извинялся, вытирал её полотенцем, и они ушли сохнуть в парную.

Наташка с Марком, вдоволь накупавшись, вышли из воды, выпили по бокалу и удалились. Аня осталась одна. От нечего делать она принялась рассматривать бассейн, считать плитки на полу и лампочки, каждый раз сбивалась. Прошла по краю бассейна, померила расстояние в ширину и длину, снова выпила, закурила, попробовала пускать колечки, как делала Наташка, у неё не получалось, она затушила сигарету, сходила в душ и начала одеваться. Решила взять такси и ехать домой. Только оделась, почти одновременно из противоположных углов холла вышли две парочки: обнимающиеся Наташка с Марком и просто идущие рядом Славик и Ирэн. Они не успели ничего сказать, как в дверь громко заколотили.

– Откройте, милиция! – услышали они грубые мужские голоса.

– Ёпть! – ругнулся Славик и тихо добавил: – Если что, вы нас не знаете, мы приехали из Одессы, просто летели вместе, вообще не общались, ясно? – быстро сказал он, обращаясь к Наташке.

– А чё такое?! – спросила она, не то тех, кто был за дверью, не то Марика.

– Скажи, что одеваетесь и откроете! Не открывай пока минут пять, – шепнул Марик, чмокнул Наташку в щечку, они со Славиком схватили одежду и быстро убежали через другие окно в соседней комнате.

Девчонки стояли посреди раздевалки, как вкопанные, не знали, что делать. В дверь заколотили сильнее.

– Да, сейчас откроем, мы раздетые! – развязно крикнула Наташка в направлении двери и тихо сказала девчонкам: – Девки, простите, я не думала, что так выйдет. Короче, это мои попутчики, вы их не знаете.

– Так мы их и так не знаем, – подтвердила Аня, девчонки начали одеваться, она стояла и ждала их.

– Бли-ин! Думала, нормального мужика нашла! Что за херня опять?! – Наташка ругалась, одевалась медленно, в дверь опять заколотили.

– Да чё не имеётся-то! Дайте трусы хоть одеть?! – злилась Наташка.

– Не заводись! – сказала Ирэн.

– Не, а на каком основании?! Я чё, не могу спокойно отдохнуть в сауне? – возмущалась Наташка полупьяным голосом.

– Можешь. Не надо под шкуру лезть. Мы ж не знаем, что случилось, может, кого-то ищут, – ответила Аня, пытаясь быть спокойней.

– Мля, как меня это всё достало, а?! – ворчала Наташка.

– А чё там может быть? Ну, правда? – переспросила Аня, пытаясь понять, но скорее она боялась, что её могут забрать в милицию.

– Операция какая-нибудь. У них эти операции каждый день, чё забыла. Готовы? Я пошла открывать, иначе хуже будет, – ответила Ирэн, посмотрела на девчонок и пошла к двери.

– Хрен с ними. – Наташка глянула в зеркало, скривила лицо, махнула рукой, отодвинула Ирэн и открыла двери.

У дверей стояли пять омоновцев по два метра ростом. Четверо быстро прошли вовнутрь.

– Проверьте всё, – сказал один из них, походивший на командира, обращаясь к своим подчиненным, и тут же грозно посмотрел на девчонок, – паспорта показываем!

– А что, собсна, случилось? – спросила Наташка.

– Ничего, спецоперация, проверяем места общего пользования. Кто-то ещё есть с вами?

– Нет никого. Ну, точно, операция. – Она показывала Ирэн жестом, что та была права.

– Вы тут что, ночью одни мылись? – спросил командир.

– Одни, – уверенно ответила Наташка, не давая никому ответить.

– Странно. – Он пристально осмотрел девчонок, проверил паспорта и скомандовал: – В машину всех!

– Э, на каком основании? Что за операция? Я не собираюсь никуда ехать, я отдыхаю! – возмутилась Наташка.

– Слышь, барышня, прекрати вякать! – резко ответил командир омоновцев, и подошёл ближе.

– А то что? – не унималась Наташа.

– Бо́рзая, что ли? За сопротивление властям устроить? – сурово сказал командир.

– Всё-всё, сдаюсь! Но можно же повежливее общаться, – пробурчала она.

– Можно, если осторожно, – отрезал командир и повел их банную команду на выход.

Аня молчала, её тихонько потрясывало, она лихорадочно смотрела по сторонам и покорно шла по холлу бассейна. Народу было много. Она пыталась вспомнить, что натворила за последнее время, но ничего, кроме того, что устроилась в «Мальвину», вспомнить не смогла.

– Мы работаем в горячей доставке, если что, поняла? – шепнула Ирэн, будто подслушала её мысли.

Они стояли у двух огромных специальных милицейских машинах, похожих на грузовые. Порог, на который им нужно было шагнуть, находился у них как раз на уровне глаз. Как на него встать в платье без специальной лестницы, Аня не понимала.

– Первая под завязку! – крикнул кто-то, показывая, что мест в первой машине нет. – Во вторую давай.

– Ну-ка, прими в первую самую нетерпеливую! Пусть попарится, может, поумнеет. – Командир показал на Наташку, и двое бойцов легко забросили её в первую машину.

– Э! Ты ч-чё?! Повежливее. Т-те чё, больше всех надо?! – орала Наташка, не успев понять, кто и куда её несёт, но дверь за неё захлопнулась, а что там было дальше, Аня и Ирэн не узнали.

Зато им показали на вторую машину. «Господи, не буду больше курить поганую травку. Сейчас увезут куда-нибудь, будут бить, посадят ещё. Куда вот опять влезла, дура?!»

– И вы чё теле́житесь?! – крикнули сзади, по всей вероятности это относилось к ним.

– А как тут заходить? У меня руки даже не дотягиваются до дверцы, – ответила Аня, не понимая, как забираться на высоченный порог машины.

– А какого хрена в сауну каблуки и платье напяливать? – вопил тот же командный голос.

– И как быть теперь? – чуть не плача ответила Аня.

– Помогите забраться, чё рты раззявили?! – продолжал командовать грозный голос.

– Ну, правда, высоко так, – начала объяснять Аня, и её так же, как Наташку, подхватили сзади, стоящие на машине подали руку, и она очутилась внутри. Ирэн закинули таким же образом. В машине они обернулись в поисках места, присесть было негде, мужчины и женщины плотно стояли рядом.

– А как тут держаться? – спросила она непонятно кого, попыталась искать хоть что-то, за что можно было бы удержаться.

– Вручную, – ответили из толпы.

– Как это? – переспросила она, понимая, что действительно схватиться можно только за тех, кто рядом.

– Как все, – ответил тот же голос с усмешкой.

Всю дорогу они держались за руки, заваливаясь на того, кто рядом, извинялись, снова заваливались, покачивались, и плотно прижимались друг к другу. Вокруг них ругались, матерились, одни негодовали, по какой причине их забрали и куда везут, другие просто без причины проклинали тех, кто их сюда загнал. Ехали недолго, минут через двадцать, машина остановилась, двери открылись, все стали спрыгивать вниз, она тоже прыгнула и попала в объятья парня-омоновца, сказала ему «спасибо», повернулась, поискала глазами Ирэн, та стояла рядом.

– Проходим, не задерживаемся! Мальчики направо, девочки налево! – сказал кто-то из милиционеров.

– Вы чё, поссать нас привезли? – ответил развязно худощавый парень из толпы.

– Слышь, дохо́д, ты у меня сейчас не только обоссышься, но и обосрёшься, похоже! – ответил один из милиционеров.

– Сержант! – осадил его другой, и Аня узнала в нём того, кто проверял их паспорта в бассейне, а потом просил помочь сесть в машину.

– Опаньки, в натуре, ментовка, – сказал неприятный парень, от которого сильно несло перегаром, он еле стоял на ногах, Аня поморщилась.

Было темно, она пошла вслед за остальными, к зданию милиции, никак не могла понять, в каком районе находится, поискала глазами Наташку, не увидела, зато разглядела парней, которые шли впереди и были очень похожи на Марика и Славика.

Никогда в жизни она не попадала в милицию. Был всё же один случай, когда она проходила свидетелем по делу о краже: в поезде, когда ехала домой, в плацкартном вагоне, с бывшей одноклассницей Валькой Никоновой. Аня редко общалась с одноклассниками, после того как стала учиться в городе. Они случайно оказались вместе, но она была рада ехать с кем-то из своих, так как поезд приезжал рано утром на их железнодорожную станцию 101-й километр, как называлось Ко́шкино, и стоял одну минуту. Если бы кто-то подстраховал, чтобы не проспать остановку, было бы здорово.

Их ко́шкинская библиотекарша Верка однажды ошиблась. Она подрабатывала, ездила в Свердловск, возила оттуда вещи на продажу. А когда ехала назад, ей некому было подсказать, проводница уснула, и она вышла раньше на четыре километра, не знала, что машинист специально (так бывало в их краях), притормозил для рыбаков на остановке 105-й километр. Пришлось с большими тяжеленными сумками, по темноте, идти по рельсам до станции, брат, который встречал её на мотоцикле, не понял, что случилось, и уехал. От станции до дома, она ревела, несла поклажу по очереди: то одну, то другую. Оставить сумки боялась. Намучалась, бедная.

Поэтому Аня была рада, что ехала с Валькой. Поезд подходил к их остановке, они вовремя вышли в тамбур и ждали. Валька ни с того ни с сего сказала, что мать купила ей клёвые сапоги, мол, «приду на диска́ч, увидишь», Ане показалось странным, что Валька с раннего утра такая возбужденная, тараторит без умолку, а за всю дорогу о подарке словом не обмолвилась. К тому же Аня знала, что Никоновы жили прижимисто, даже бедно, детей наказывали за любую мелочь, нужно было очень постараться и много чего сделать, чтобы отчим отпустил в кино хотя бы свою дочь, не то чтобы Вальку, и мать её была такой же. О подарках в семье только мечтали.

Сапоги на дискотеку Валька надела: это были яркие модные красивые итальянские сапожки. Но не мать их купила Вальке, а, как оказалось позднее, она увидела их у соседки по купе, недолго думая стащила рано утром, пока все спали. Аня стала невольной и заочной свидетельницей происшествия. Вообще, Валька подворовывала ещё в школе. Аня всегда выгораживала её, потому что не верила, что Валька и вообще человек может красть у своих, тем более разную мелочь типа ручки, тетради, стирательную резинку. Теперь она убедилась – Валька может. Девушку, которую она обокрала, Аня отлично помнила: приятная, спокойная, с длинной толстой косой, училась в институте на бухгалтера, жила в соседней деревне. Девчонка всю дорогу угощала их конфетами и чаем, они мирно беседовали.

После поездки Валька пришла к Ане в общежитие, принесла какие-то сухие баранки, они пили чай, говорили о всякой чепухе, только не о главном. Попросить за себя Валька, видимо, не смогла. На следующий день им надо было вместе ехать три часа в пригородной электричке из Свердловска в Егоршино, давать свидетельские показания, потому что именно там находилось линейное отделении милиции, на участке которого произошла кража. Кто придумал, что свидетелю и обвиняемому нужно ехать вместе, Аня подумала уже потом, когда ехала обратно, но всю дорогу: туда и обратно она промучилась. Валька всё время манипулятивно громко молчала. Ане временами даже было стыдно и неловко, будто это она виновата в том, что Валька украла сапоги, живёт так тяжело, и нужно было вовремя её спасти.

Врать Аня не любила, да и защищать Вальку не хотела, к тому же вспомнила кражи в школе, как плакали маленькие девчонки, у которых Валька крала мелочь на обеды, пенал, ручки и разные школьные принадлежности. Валька и тогда смотрела на всех спокойно, такими же невинными глазами, как сейчас на Аню. И становилось неприятно, но вдвойне невзлюбила она Вальку после того, когда услышала в милиции, что потерпевшую девочку мать воспитывает одна, покупала сапоги на деньги, которые откладывала целый год, ждала именно их, обменивала по ба́ртеру, договаривалась несколько раз, хотела порадовать дочь, подарила на день рождения.

В дороге Валька недолго делала вид, что переживает, чувствовалось, что она не собирается раскаиваться, а позже начала рассуждать о том, что живёт как может, что жизнь – такая штука, приплела отчима, выяснилось, что он их бил, и «сама понимаешь, как тяжело жить, тем более в городе». Она попыталась расспросить Аню, что та сказала следователю, но делала это так же, хитрила и виляла вокруг да около. Аня начала что-то объяснять, но вышло, что она оправдывается, она скомкала разговор, сказала, что не знает, что будет, и не стоит загадывать. После поездки они больше не встречались. От матери Аня узнала, что поездной воровке дали два года условно, она заплатила компенсацию, сапоги вернула, но со сломанными замками. Случайно они сломались или нет, никто не знал, но Аня была уверена, что Валька сделала это назло. Спустя некоторое время Аня поняла, что и её могли обвинить в краже сапог, она решила никогда не связываться с такими скользкими типами, как Валька Никонова.

Сейчас, в отделение милиции Свердловска, она опять испытала то же чувство, но теперь недоумевала, что могла натворить. Она даже додумалась до того, что кто-то узнал, что они со Светкой Мышкиной воровала два года назад колбасу в супермаркете «Мария», теперь ей предъявят это, и ни за что ей не объяснить, что она просто хотела есть. Потом подумала, что не надо было обвинять Вальку, так как у самой рыльце в пушку, и пришла расплата за то, что она осуждала других. Она вспомнила фильм «Интердевочка» и поняла, что её, как героиню фильма, которую играла Лена Яковлева, замели в милицию и будут допрашивать по всем статьям. Может, кто-то проследил за ней и сдал органам?

Она начала думать, как бы она сыграла эту роль, что бы сказала, но тут они зашли в здание, прошли по коридору и её втолкнули в маленькую вонючую камеру, в которой было темно, свет пробивался только сверху, из одного окошечка с решеткой. Аня решила, что, возможно даже, её будут пытать.

* * *

В камере размером три на три метра их было человек пятнадцать, присесть было негде. Ирэн не было, Аня сильно захотела в туалет, огляделась, поискала хоть что-то напоминающее его, не нашла. Увидела, как одна из девиц присела в углу со словами «да пошли они все» и сделала то, чего хотелось Ане.

– Может, спросить? – Она оглянулась и увидела перепуганные лица таких же, как она, подошла к двери и постучала.

– А можно в туалет? – спросила она осторожно.

– Я т-те постучу! – грубо ответили за дверью.

– Мне бы… нам бы… в туалет! – ещё раз повторила она уверенней.

Она постучала и спросила ещё раз, никто не ответил. Постучала сильнее. Опять тишина. Терпение заканчивалось, время шло. Аня подумала немного, снова огляделась и со словами «извините, девочки, сил терпеть нет», пристроилась в том же уголке, где только что была девица. Никто не сказала ни слова, даже поддержали, мол, что ещё остается делать, некоторые отвернулись и сделали вид, что ничего не происходит. Тут же рядом пристроилась ещё одна девушка. В полу оказалась небольшая дырочка, видимо, это был тюремный туалет.

– Надо же! А если кто по большому захочет? – спросила она, глядя в эту дырочку и поправляя одежду.

– Да им по хрен! – ответили в толпе.

– Вы не знаете, зачем нас сюда? – спросила Аня.

– Погоди, щас начнётся то́си-бо́си, трали-вали, – ответил тот же голос.

– Нет, правда, чё случилось-то? – Она снова пыталась понять.

– У них это называется… операция «Паутина»: гребут всех, кто попадётся, потом сортируют и отпускают, если ничего не найдут. Сейчас сама увидишь. – Ей начали объяснять из разных углов камеры.

Не успела Аня дослушать ответы, как дверь открылась, и несколько человек, в том числе её, позвали на выход. Их вели по коридору, на второй этаж, тут же, мимо неё провели её нового одесского знакомого Славика. Он был в наручниках, посмотрел на неё и подмигнул. Аня смотрела испуганным взглядом. Её привели в комнату и велели ждать. Рядом, за соседним столом, допрашивали девушку, которая, по всей видимости, тоже ехала с ней. Минут через десять появился человек, который командовал в «Нептуне». Он представился, Аня не успела разобрать слова, он попросил паспорт, она протянула, он посмотрел на фото, на Аню, снова на фото, на Аню и отдал паспорт другому сотруднику.

– Извините, служба, скоро вернем. А вы могли бы дать вашу сумочку? Это просто обычный осмотр, – объяснил он.

– Д-да, берите. – Она протянула сумку, и единственное, за что она боялась, это то, что он увидит прокладки и ленту презервативов в потайном кармане.

Следователь, как назвала она его про себя, обшарил сумочку и тут же вернул. «Может, не заметил», – подумала она. Он спросил, где и кем она работает, где живёт в Свердловске, как давно, знает ли Валерия Дыбе́нко. Аня сказала, что Дыбе́нко не знает, а когда следователь показал фото Славика и спросил, знаком ли ей этот мужчина, она, несмотря на то, о чём просили парни и Наташа, тут же сказала, что это один знакомый, зовут его Славик, он из Одессы. Рассказала, что знает его несколько часов, что они отмечали день рождения его друга Марика у них в квартире, а потом поехали в «Нептун».

Следователь тут же показал фото Марика, она кивнула. Он задал несколько дежурных вопросов, она отвечала машинально, дрожащим голосом, не задумывалась о том, что говорит, но на вопрос о своей работе ответила, как договорились с Ирэн. Следователь сказал, что не стоит заводить знакомства с подозрительными типами и приглашать первых попавшихся в гости, потому что они могут оказаться наркоторговцами. Аня слушала его в напряжении, диком волнении и отчаянии.

– Вы про них точно больше ничего не знаете, Анна? – Он заглянул в её паспорт, который вернул коллега.

– Не-ет, я всё честно сказала. – Аня преданно посмотрела в глаза следователю.

– Верю. Аккуратнее всё же надо быть с друзьями, а то ведь можете загреметь по статье, – сказал следователь с укором, но по-отечески, видно было, что он устал говорить эти слова или совсем не хотел этого делать.

Она кивала и молчала, слова не шли на ум. Думала об одном: «Лишь бы отдали паспорт и отпустили, лишь бы отдали паспорт и отпустили. Никого левого больше не пущу в дом, никого, пошли всё…». Аня действительно перепугалась, она сидела бледная, измученная, сама не своя.

– Я же вижу, вы нормальная девушка, Анна. Давайте без чудачеств… Знаете, сколько к нам таких попадает? Потом не объяснишь, что не хотели или как так получилось, – продолжил он устало.

– Я п-понимаю, – пролепетала она, не очень понимая, о чём он говорит.

– Вы видели, что делают наркоманы за дозу? Да что говорить. – Он махнул рукой.

– Я правда понимаю! Я больше не буду, – проговорила она, скорее от того, что ей было неловко от того, что он думает, что ей всё равно.

– «Не буду», – передразнивал он. – Взрослый человек… Ладно, поверю. – Он всё ещё держал паспорт в руках, будто специально выжидал, и Ане казалось, что сейчас в его руках вся её жизнь, он глубоко вдохнул, тяжело выдохнул и медленно протянул ей паспорт.

– А куда мне сейчас? – Она взяла его и тоже выдохнула.

– Домой, куда, – сказал он и усмехнулся.

– А… хорошо, с-спасибо, – немного заикаясь, ответила она, не поверив своему счастью, долго шла по коридорам, спросила, как пройти к выходу, увидела заветную дверь и выскочила из милицейского участка.

Было раннее утро. Она быстро прошла к дороге, оглянулась, увидела железнодорожный вокзал: она стояла с другой его стороны, но тоже на улице Челюскинцев. Открыла сумочку, достала кошелек: деньги были на месте. Она долго соображала, в какую сторону ехать, потом поняла и перешла дорогу, чтобы поймать такси.

– Девушка, можно с вами познакомиться?! – услышала она женский голос, оглянулась и увидела Ирэн, которая так же, как она, шла по снегу в туфлях, платье и кожаной куртке.

Никогда она не рада была так Ирэн, как в это утро.

– Поехали скорей отсюда! – крикнула она Ирэн, девчонки обнялись и через минуту сидели в такси на заднем сиденье.

По радио Амира́мов пел свой хит «Молодая». Они не любили эту песню, скривились, засмеялись и запели в голос.

* * *

С Наташкой встретились через несколько дней, накануне Нового года, она рассказала, что тоже пробыла в милиции недолго, что от Марика ни слуха ни духа, девчонки решили, что приключений им на работе хватает, и встретили новогодний праздник втроем. Приготовили салатов, запекли окорочка с картошкой, купили шампанского, ликёров и повеселились на славу: взрывали хлопушки прямо в квартире, кидали серпантин друг в друга, зажигали бенгальские огни, танцевали и пели.

Проснулись втроем на двуспальной кровати, всё было в конфетти: пол, постель, прихожая, кухня, ванная, туалет, подоконник, посуда, мебель, вещи и они сами. Смотрелось сказочно, они посмеялись, удивились и никак не могли вспомнить, кто придумал рассыпать везде конфетти. С огромным трудом они вымели эти маленькие разноцветные кружочки отовсюду, точнее, подметала в основном Аня, Ирэн помогала ей убирать на кухне, Наташа валялась, ныла, что у неё раскалывается голова, что она не может пошевелиться и её всё время тошнило.

К вечеру немного пришли в себя и сели пить чай, Наташка сказала, что в Турции можно прилично заработать, на днях она туда улетает, и позвала с собой Ирэн, та сказала, что подумает, но может, чуть попозже. Аня немного обиделась, что её не позвали, но поняла, что у неё нет денег на билет, загранпаспорта и вообще страшно уезжать далеко, особенно после югославских рассказов Наташки.

Через пару дней, когда они приехали на работу, выяснилось, что всех вызвали на «субботник».

– Чё ещё за фигня?! – возмущалась Светка Беременная.

– Светочка, смирись, так надо, – коротко объяснил Серёжа, который опять был за охранника и водителя второй машины.

– Ничёс-се, надо, а чем я детей кормить буду? – поинтересовалась она.

– Светочка, у тебя ж ещё нет детей. И это, между прочим, тоже деньги… как говорится, услуга за услугу. Это же крыша: они вас защищают… если что. Кто-то, может, забыл про это, – объяснил он с нажимом в голосе.

– А это что, не ребёнок? Да пошли они… – Она показала Серёже на свой живот, он улыбнулся, сказал, что он в машине и чтобы они подходили, Беременная добавила, передразнивая его своей интонацией: «Если что»?! А если ничто?»

Деваться было некуда, они ехали в баню, на окраину города. Это было свежесрубленное здание, внутри вкусно пахло смолой и деревом, это немного радовало, но Светка Беременная заходила в баню, бубня под нос проклятия в адрес «бандитской крыши» и медленно раздевалась. Все остальные: Светик, Женя, Ирэн, Оксанка с Безумной и Олей Огинской – уже бывали на таком «субботнике», Аня же, как и Беременная, приехала впервые.

Эти «субботники» Михаил Викторович регулярно устраивал для тех, кто крышева́л его контору. Почти всегда это были одни и те же парни из «Школы самбо».

– Думаешь, кому-то охота сюда ездить? – возмущалась Оля Огинская, раздеваясь в предбаннике, пока никто из крышевателей не пришёл. – Нравится, не нравится, соси, моя красавица, как говорит наш Серёжа.

– Фу, Оля, опять с юмором ниже плинтуса, – фыркнула Светик, морщась от услышанного.

– Да ладно вам, щас это самое и будет, – продолжала Оля Огинская и расхохоталась, показывая на накрытые столы, на которых стояла закуска.

– Так что, матюгаться налево, направо и вести себя, как последние шала́вы? – парировала Светик.

– Ой, фу-ты, ну-ты, пальцы гнуты! – не сдавалась Огинская-младшая.

– Оль, ну правда, Светик дело говорит, давай не будем, итак тошно, – заметила ей сестра.

– Мля, умираю! Девочки-целочки! Одна – беременная, другая трахается без ума каждый день, – сказала она, показывая на Безумную, – а я что? Я на этом «субботнике», между прочим, третий раз за два месяца?! Меня больше всех задолбало это, на хрен! – Она стояла голая и последние слова говорила, обращаясь к двери, в которую должны были войти непрошеные гости.

– Олечка, пошли лучше поплаваем, пока эти засранцы не приехали. – К ней подошла Безумная и дурашливо сделала легкий массаж спины.

– Пошли, маню́ня! Тут у них такой бассейн… не утонуть бы, не то что поплавать? – Они пошли к бассейну и захохотали, потому что знали, что бассейн маленький, два на два метра.

Остальные медленно раздевались, заворачивались в простыни. Женя прошла в парную, Светик сидела на скамейке и подпиливала ногти пилочкой. Ждать пришлось недолго, минут через десять послышались шаги и мужские голоса. Дверь открылась, с улицы потянуло белым паром. Аня сидела в простыне, рядом со Светиком, сжалась от холода и неизвестности, но увидела лица входящих и немного успокоилась. Почти все парни были молодые и симпатичные, лет двадцати пяти.

– Заходи, скорей, пар уйдет! – сказал чей-то голос.

– Ты чё, сюда париться пришел? – ответили ему и парни заржали.

– Девчонки раздетые, му…ила! – ответил первый.

– Пардо́ньте! Не подумал. За му…илу и ответить можно, – извинился второй, и мужики заржали снова.

– Не ругаться при дамах, давай выставляй бутылки, – сказал голос, который начал первым.

Они прошли, поздоровались, поставили на стол спиртное, начали снимать верхнюю одежду. Среди них был мужчина лет сорока, высокий, темноволосый, с легкой сединой, первый голос, очевидно, принадлежал ему.

– Леонид, – представился он и пристально посмотрел на Аню, все пошли к столу, парни начали раздеваться дальше.

Судя по тому, как он посмотрел на неё, она поняла, её выбрали. Он сразу сел рядом, они разговаривали и выпивали, он оказался приятным собеседником, рассказал про то, как тренирует этих ребят в спортзале музыкального училища, чем отличается карате кёкусинкай от обычного карате и что охранники Саня и Дима, тоже занимаются у него. Леонид нравился Ане всё больше и больше. В бане были небольшие отдельные комнатки, девчонки и парни отходили в эти комнатки парами и возвращались за стол.

Было так же, как с клиентами, только никто никого не ограничивал по времени и, казалось, не заставлял. Вообще, все старались договариваться по взаимной симпатии, если можно было назвать происходящее симпатией. Они с Леонидом тоже уединились, он оказался ласковым и нежным, всё время гладил её, обнимал, они даже целовал в губы. Он дал ей номер телефона своей тренерской комнаты, сказал, чтобы она звонила, если будут проблемы или если захочет увидеться. «Субботник» закончился через три часа.

* * *

– Варька, привет! – Аня звонила в Амози́тск из автомата, который был в пятнадцати минутах от дома, на углу универсама.

– Ут-ти бох, ты куда пропала?! – отвечала Варя на другом конце провода.

– Я приеду в пятницу, на денёк. Может, у Машки остановлюсь или у тебя, можно? – спросила она осторожно.

– Давай. Только у меня никак, ты же помнишь… общага. Тока родне можно. Я скажу Махе, к ней точно можно, – ответила она.

– Ага. Чё голос невесёлый? – заметила Аня и решила, что Варя грустит из-за неё.

– Да надоело всё. Заколебалась! – в сердцах проговорила Варя.

– Приеду часам к шести, расскажешь, – сказала Аня.

– Давай! Я Махе позвоню, предупрежу, – ответила Варя веселее.

– Да я сама, а то начнёт опять дуться, что тебе позвонила, а ей нет, да и мы как-то расстались, надо прощупать почву, как там она, – проговорила Аня.

– Да нормально она, – ответила Варя, и она замолчали.

– Чё не так? – спросила первой Аня.

– Да нет, – замялась Варя, – просто… узнать хотела, как ты, не знала, как лучше спросить.

– Ты чё, нормально всё у меня. – Аня вспылила. – Чё не хочешь, чтобы я приезжала?

– Не-не, ты не думай. – Варя начала оправдываться. – Приезжай давай, и сразу ко мне. Можешь и пораньше, я в пять уже дома, отпрошусь, вместе пойдем к Машке.

– Слушай, я подумала, давай я к ней сразу, она же у автовокзала живет, мне удобней, и ты подгребай, как освободишься, – на том и порешили, Аня повеселела, но положила трубку в недоумении, ей не понравилось, что Варя о чём-то не договаривала.

Она набрала номер Машки, та неожиданно, несмотря на то что расстались они странно, очень обрадовалась, сказала, что ждёт их с Варькой, что ночевать только у неё и без возражений, на вопрос, почему Муха такая грустная, отмахнулась, сказала, что потом поговорим. Аня положила трубку, ей стало легче от разговора с девчонками, идти домой не хотелось. Ирэн уехала к Наташиной подруге, армянке, которая держала коммерческий киоск, так в народе называли комо́к, он стоял на площади автовокзала. Армянка приехала из Москвы, навезла товара и показывала в первую очередь всё своим. От неё Ирэн сразу собиралась ехать на работу.

У Ани было пара часов. Бродить по улице холодно, пойти было некуда, кроме родного училища культуры, которое находилось от её нынешнего проживания в нескольких метрах. Ей очень хотелось сходить к педагогам, тянуло в любимую сто восьмую аудиторию, посидеть, подышать, посмотреть на стены, но не знала, как придёт, что скажет? Она постояла, посмотрела на двери универсама, из которого выходили люди, и только решила зайти, как услышала мужской голос.

– Кузина?! Ты ч-чё здесь делаешь? – радостно окрикнул её молодой мужчина, в котором она не сразу узнала красавчика, дамского угодника и её однокурсника Игоря Ефименко.

– Ой, Ефименко! Блинство! Ты откуда здесь, ты ж вроде неместный? – спросила она, поглядывая на большую клетчатую китайскую сумку, которую он держал в руке.

– Да ты чё, Кузина, как неродная, давай обнимемся?! – Он подошел, обнял, лукаво улыбнулся своей фирменной улыбкой с ямочками на щеках, которые сводили с ума всех девчонок, Аня вспомнила, что, когда он улыбался, выглядело это будто он хитрит, и невозможно было разгадать, врёт он или говорит правду.

– Ты как здесь очутился? Рада тебя увидеть. – Она с удовольствием и небольшим смущением поддалась его объятиям.

– Да ты тоже вродь неместная? А я теперь рядом живу, в общаге ювелирки, – показал он на здание, в котором жили они с Ирэн, – подженился вродь как, живём.

– Класс! Молодца. – Она еле выдавливала слова, с каждой минутой понимала, что сейчас нужно будет что-то говорить о себе, и она не знала, что.

– Забегай, как будет время, спросишь на вахте, фамилию назовёшь, меня все знают. Ты извини, спешу, – дружелюбно пригласил он и, на её счастье, собрался уходить.

– Хорошо-хорошо, конечно. Как-нить зайду, я тут рядом… – Она осеклась, врать Аня не хотела, но он стоял так близко и встреча была такой внезапной, что она всё ещё была растеряна.

Игорёк ещё раз обнял её, и они попрощались. Аня выдохнула, но увидела, как он возвращается решительным шагом.

– Ку́зина, у т-тя всё ништяк? Чё-то ты хреново выглядишь. – Он пристально посмотрел на неё.

– Да, всё нормально, Игорёк, просто… замёрзла. – Она глупо заулыбалась и заморгала глазами, ещё немного – и она расплачется, так хотелось ей уткнуться в близкое тёплое плечо, рассказать ему всё, что мучило её и как ей живётся.

– Смотри мне! Иди давай в универсам хоть, погрейся! И заходи, жена у меня нормальная, своя в доску, слышишь? – погрозил он ей пальцем, снова улыбнулся лукавым взглядом, но теперь этот взгляд был для неё неопасен.

Игорёк ушёл в направлении их общего дома. Теперь она знала, что в училище не пойдет ни за что, она быстро направилась к автобусной остановке, решила перекусить в центре, в кафешке на Ва́йнера, и ехать на работу. По дороге вспоминала, как они дружили с Игорьком и как почти все девчонки увивались за ним. Он не был в её вкусе, и это было взаимно, поэтому дружба у них завязалась сразу. Ещё на абиту́ре они с ним и с Наташкой Аскаловой и Иринкой, поняли, что у них общий юмор, взгляды на жизнь и на творчество.

Они вместе сдавали вступительные экзамены, поступили, жили в общежитии, репетировали и постоянно что-то придумывали. Однажды решили разыграть однокурсника, худенького, невысокого ростом Толика: подкараулили его около общежития, хотели напугать, переоделись до неузнаваемости, решили, что он не догадается и не сделает ничего в ответ, а потом они заржут, мол, прости, мы не хотели потренировать мастерство актёра, проверяли, поверишь или нет. Они даже начали развивать тему, что Толик не мужик. Аскалова всю дорогу трещала о том, что у него «кишка тонка, чтобы защитить девушку», но Толик так навалял им, что мало не показалось. Первым делом он схватил за шиворот Ирку, вместе с Аскаловой и повёл их в милицию, по дороге они раскололись, попросили у Толика прощения и весь обратный путь удивлялись и хохотали, как это произошло. Хорошо, что «потерпевший» был человек добрый и мягкий. Игорёк при этом тогда успел улизнуть от его цепких лап и сразу прибежал к Ане, которая не ходила на дело, считая несусветной глупостью пугать людей, особенно тех, с кем вместе живёшь и учишься. Зато когда вся компания, вместе с Толиком, вернулась к ним в комнату, и они подробно рассказали друг другу всю историю, они с удовольствием пили чай и смеялись надо всем, что случилось. Толик отнесся с пониманием к их дурацкой шутке и всех простил.

С Игорьком они придумывали зачи́ны по режиссуре. Никогда она не забудет, что сделали один, по мотивам мультфильма «38 попугаев», про мартышкин привет. Все играли животных. Она была мартышкой, Варька слоном, Аскалова удавом, а Игорёха попугаем. Ирка была режиссером зачи́на. Ржали, как сумасшедшие! Дольше ржали, чем репетировали. Варька в прямом смысле залезла с головой вовнутрь нового модного аскаловского свитера, который та пожертвовала для зачи́на, рукав его был для неё хоботом, она делала голосом вальяжную гнусавость слона, точь-в-точь как в мультике: «Удав, ты передавал мартышке привет? А она его… потеряла». Мартышка-Аня сделала на голове прическу: большой лохматый хвост, который спадал на голову, как фонтан, под верхнюю губу засунула свой маленький тоненький капроновый носок. Получилась настоящая выпуклость и челюсть мартышки. Только над этой челюстью они хохотали минут пятнадцать и не могли начать репетировать, всё время останавливаясь и продолжая ржать, когда кто-то вступал с мартышкой в диалог.

Сейчас, когда она встретила Игорька, ей хотелось вспомнить эти и другие моменты, поговорить, узнать про однокурсников, просто быть рядом, но она чувствовала, что нынешней жизнью перечеркнула прошлую. А теперь нужно было подбирать слова, быть той, кем она не была, ходить по району, чтобы не встретиться с ним, по крайней мере, в ближайшее время.

* * *

Приехала в офис рано, но долго гулять по январской улице было невозможно. Игорёк не выходил из головы.

– Где вы все ходите, телефон разрывается?! – накинулся с порога необычайно оживленный и нервный Саня.

– Привет! Да я раньше на полчаса пришла, – оправдывалась Аня и прошла в комнату, за ней в дверях появилась Светик.

– Всё! Поехали, – сказал он, обращаясь к Свете, и резко развернул её у входа.

– Что случилось? Ты чё такой? Дай хоть отдышаться, – спросила Светик, Аня стояла в дверях и смотрела на них, тоже ничего не понимая.

– В машине отдышишься. Погнали! – резко ответил он и сказал, обращаясь к Ане. – Я скоро буду, жди, поедем на Белоре́ченскую, там один заказал. Спокойный, по голосу. По дороге Оксанку забросим. Ждите, я скоро. – Он крикнул в сторону комнаты девчонок и они ушли.

Аня чмокнула Оксану в щёку, сходила в туалет, решила выпить кофе, в комнате были они одни.

– Взбудораженный какой-то Санёк, – тихо заметила она.

– Да, Мишка опять бесится. Звонили эти козлы афганские, с Походной. Придётся вечером туда ехать, – ответила Оксана недовольным голосом.

– Чё за козлы?! Это не те, про которых Оля твоя рассказывала, ну… она тогда ездила, ругалась ещё, – с ужасом спросила Аня, вспоминая крики и маты Оли Огинской, после той поездки.

– Те самые! Ты не была там? – Оксана вздохнула.

– Нет. Ой, а что ещё и афганцы – наша крыша? – спросила Аня, с тревогой в голосе, она вспомнила амози́тского афганца Гошу, с его дикими замашками.

– Да я уже запуталась, на Уралмаше тоже вроде афганцы. Не пойму толком. А этим Миша должен, похоже. Короче, когда хотят, тогда вызывают. Нечасто, но… хватает. Им всё по хера́м! Один только этот Миша Многочлен ещё тот хер.

– Господи, это тот самый?! – С каждой Оксаниной фразой Аня волновалась всё больше.

– Ну да, у него… реально двадцать сантиметров! Да ещё толстенный такой, мля. – Оксана показала размер мужских причиндалов Многочлена.

– Мамочки! – испуганно взвизгнула Аня.

– Не ссы, Безумную на него пустим. Это её любимая тема, – успокоила Оксана.

– Ну да… – Настроение у Ани становилось хуже.

– Да фиг с ними! Я, знаешь, чё тебе хотела рассказать? Только никому вообще, никому, даже Ирэн! – Оксана заговорила тише.

– Слово пацана! – шутливо ответила Аня и с радостью переключилась на другую тему, Оксана улыбнулась.

– Я замуж… выхожу в марте. Завтра заявление подаём, – радостно, но осторожно сказала она.

– Ух ты! Блин! Класс! – Аня снова взвизгнула, но Оксана показала пальцем «тсс» и кивнула в сторону двери.

– Тише ты! Он бывший клиент, но не знает, что я всё ещё работаю. Я с Мишей поговорила, что буду только днём выходить и в гостиницы не езжу.

– Ох! Так как же ты… работаешь-то… – Ане было неловко говорить Оксанке очевидные вещи.

– Да знаю, стрёмно это всё, но родителям надо оставить деньжат. Не хочу я у него просить. Январь доработаю и уйду, – твердо заявила она.

– Прости, я это… так. На самом деле чётко всё ваще-е. Как в «Красотке». – Аня улыбнулась.

– Да ну тебя! – Оксана замолчала и ответила немного грустно, будто не верила своим словам: – Но… он правда хороший. Умный, добрый, у него свой бизнес в Москве.

– В Москве?! Так ты уедешь?

– Не сразу, конечно, но… да. Заявление подаем, послезавтра он уезжает, приедет в феврале… в конце.

– Так вы здесь хотите свадьбу справлять? – Аня немного расстроилась.

– Это я попросила. Ему неважно, где, мы просто хотели быстрее всё оформить… Ну, чтобы всё путём. Тут мамуля, друзья, родня, то сё. Тебя тоже позову, готовься.

– Классика! – Аня не верила и верила, было радостно за новую подругу, но и тревожно одновременно.

– Из его родни никого не будет. Дорого всех везти, да у него в Москве только мама, да две тёти. Короче, с ними и с друзьями там, потом отметим, а после свадьбы в Эмираты.

– Куда? – спросила Аня, она заметила, что Оксана не называет имя жениха, но она не настаивала.

– В Эмираты. Это на юге, с Турцией там рядом, – объяснила Оксанка, сама не очень понимая, где это.

– А, понятно, что ничё не понятно. – Аня хитро посмотрела на Оксану, девчонки прыснули смехом и начали болтать о разных мелочах.

– Я смотрю, весело вам. – В комнату зашёл серьёзный Саня.

– А чё грустить? – ответила Оксана.

– Да ничё-ничё, вечером, похоже, тоже веселуха будет, – сказал он с сарказмом и налил себе кофе.

– На Походной? – спросила Оксанка и стала серьёзной.

– Да придётся ехать, иначе войнушка типа. Они же упёртые, мля, ты же знаешь, им же Уралмаш поиметь, как два пальца… спят и видят, – сказал Саня в сердцах, девчонки не особо поняли, но переспрашивать не стали, они знали, раз Саня сердится, всё не просто.

– Сань, а чё Мишка «Школу самбо» на них не напустит? – спросила Оксанка голосом знатока.

– Ксюш, вот я тебе сейчас объясню, а потом тебя придётся убить? – чуть шутливо, с неохотой, ответил Саня.

– Да не боись, я в теме, – не унималась Оксанка.

– В теме она! Между прочим, я тоже «Школа самбо», раз ты в теме. Мало тебе меня?.. А Мише, на хер не надо дёргаться лишний раз. Это его расклады мутные, может, не хочет раньше времени ки́пиш поднимать… не знаю, блин, – попытался объяснить Саня.

– Расклады Мишины, а жопы наши! – зло ответила Оксанка.

– Да эт ясно, Ксюш, он же… ты ж знаешь, вечно понты колотит. Но я прикидываю… он просто бздит Уралмаш лишний раз тревожить, – тихо проговорил Саня. – Посмотрим. Если там вообще беспредел и шо́бла отмороженная, другой базар будет. – Он дал понять, что не будет больше ничего говорить про это.

– Подожди, я не догоняю, так эти с Походной, под Лебедевскими афганцами или прямо Лебедевские и есть? – не унималась Оксанка.

– Вот на фиг тебе это надо, Ксюш? Меньше знаешь – крепче спишь, – резко сказал Саня, но чувствовалось, что ему хотелось поговорить.

– Не, ну, понять охота, Сань. Ты объясни! Это же Вити Ка́синцева люди, да? – любопытствовала Оксанка.

– Вити?! Ну, ты даёшь! Ксюш… это всё одна холера: что те, что другие, – ответил Саня.

– Говорят, Ка́синцев вообще беспределит, Лебедев всё-таки хоть по-человечьи, – ответила Оксанка, в меру своего понимания, но Саня не дал ей договорить.

– По-человечьи? Уралмаш ещё всем даст прикурить. Полюбэ́! Так что давай, Ксюха, замнём, для ясности, – ответил Саня и показал большим пальцем за свою спину, в сторону кабинета начальства, давая понять, что здесь лучше не болтать лишнего.

– Да его же нет сегодня, – ответила Оксана, имея в виду Котофеича. – Я только стала что-то понимать. Сань, а этим получается всё равно, Ка́синцеву? Они же на Таганской захватили дома и живут спокойно. – Оксанке было интересно, она не унималась.

– Ну и чё? На одних отмороженных всегда найдутся другие! – ответил Саня.

– Так оно, но пистолетик не помешает при таких раскладах, да? – спокойно и с пониманием заключила Оксана.

– Я вообще-то без волы́ны не дышу, – ответил Саня и похлопал по внутреннему карману куртки. – Давайте собирайтесь, сейчас допью кофе и поедем.

Оксана ещё немного поуговаривала его, но Саня молчал, как рыба, улыбался и велел сменить пластинку. Они уехали, сначала остановились у длинного девятиэтажного дома.

– Ну, давай поке́дова, увидимся скоро, – сказала Оксанка, вышла из машины, вслед за Саней и помахала Ане рукой.

Через минут пять вернулся Саня, увидел тревожный взгляд Ани, улыбнулся и решил её ободрить:

– Ладно тебе, чего раскисла? Сколько раз туда ездили, всё обходилось, – сказал он, имея в виду предыдущий разговор про Походную улицу.

– Но ты говоришь, там отморозки, – продолжала она тревожиться.

– Да не волнуйся, они понты́ колотят. Не принимай всё близко к сердцу, Анечка, жизни не хватит.

– Сначала рассказали, теперь не волнуйся, – ответила она, тяжело вздохнула и спросила: – Ты поэтому такой заведенный?

– Да ну их, – ответил он и переключился на водителя: – Нам вот тот дом, пятый подъезд.

– Близко так? – удивилась она.

– Да мы уезжать не будем. Потом возвращаться долго. Так же заберу вас: сначала Ксюху, потом тебя, – объяснил он, и они вышли.

Клиент оказался спокойным мужчиной невысокого роста, худенький, лет тридцати. Вёл себя галантно, обращался с Аней, как со своей девушкой на свидании: они даже перекусили, он рассказал, как живёт, что интересного происходит в мире, выбирал новости хорошие, всё делал вежливо, с особенной заботой. Помог ей в ванной, включил воду, смотрел на неё так, будто это была их обычная встреча.

Всё прошло быстро и незаметно, и хотя особых эмоций мужчина у неё не вызвал, Аня поняла, что такой, наверное, и должен быть идеальный муж. Она даже немного загрустила, когда нужно было уходить. Странно было, что такой приятный парень зовёт к себе девочек со стороны, было ясно, что он нормальный мужик. Они об этом немного поговорили после секса, когда пили чай с печеньем, которое он сам накануне испек. Звали парня Алексей, работал он в частной технической фирме, пытался создать свою. Рассказал, что жена не дождалась его, когда он остался на сверхсрочную службу в Афганистане, особо не хвалился заслугами, жену не ругал, объяснил, что денег на ребёнка даёт, квартира у неё есть, отношений он никаких пока не хочет, решил пожить один. Аня поняла что, скорее всего, он не может забыть жену и боится новой боли.

Алексей также осторожно заметил, что не понимает, почему такая классная девчонка занимается этим делом, сказал, что не осуждает её, но переживает и готов помочь, если что-то будет нужно, записал ей на листке номер домашнего телефона и попросил звонить, если будет туго. Никогда никто из клиентов не вел себя так. Ане в какой-то момент поняла, что, может, как Оксанка бросить всё, начать жизнь заново, с этим Алексеем. Ей не захотелось уезжать, она вообще заметила, что часто становилась сентиментальной.

Звонок в дверь показался резким и чужим. Это был Саня, уезжать пришлось. Они с Алексеем пристально посмотрели друг на друга, он поцеловал её в щёку, улыбнулся, шепнул на ухо: «Звони!», Саня заметил необычное нежное расставание и на выходе из квартиры, в подъезде, ревниво подколол Аню, она не ответила, даже замечталась, опять вспомнился встреченный накануне Игорёха, захотелось сохранить то редкое тёплое и домашнее, что появлялось в её жизни.

– Ань, ты чего?! Я тебе говорю! – повторил громко Саня, она остановилась на выходе из подъезда, повернулась к нему, чтобы ответить, он увидел, что она плачет.

– Э-э, подруга, так не пойдет! Ты раскисла совсем. Хороший мужик? – Он приобнял её и прижал к себе. – Не реви, дурёха. Ну, чё ты, Анька? – добавил он, немного отстраненно. – Я бы на тебе женился, ей-бох, женился бы. Честно слово!

Они постояли у входных дверей, Аня вытерла слёзы, захотелось спросить Саню, почему он на ней не женится, но она не решилась, он потрепал её по щеке, поправил воротник куртки, сказал, что всё образуется, и они поспешили к машине, где сидела Оксанка.

* * *

В офисе их ждали только для того, чтобы отправить на Походную. Поехали восемь девчонок, среди них была Аня. Котофеич лично сопровождал их, но от этого было не легче. Сказали, что он сам будет разговаривать с главным. Оля Огинская собиралась выходить, приходила в себя после получасового сна и ворчала.

– Я туда не поеду, мне и так по ночам х… снятся, а у этого ещё такой. – Она не договорила, её прервала Оксана.

– Не гони, Капустин, трахнем – отпустим! – Она подтрунивала над сестрой.

– Трахнут, а не трахнем. Они нас, а не мы их. – Оля Огинская продолжала негодовать, никто не останавливал их, все чувствовали себя именно так.

– А что тебе не нравится? Всё, как всегда, – продолжала насмешливым тоном Оксана.

– Миша обещал перетрещать, что пару часов там только. Не всю ночь, как эти беспредельщики хотели, – поддержала беседу Безумная.

Аня приводила себя в порядок, подкрашивалась. Настроение улетучивалось с каждой минутой.

– Отвечаешь? А по-моему, это ложь и провокация. Ну что, бабоньки, кто с Многочленом? – нервно спросила Оля Огинская.

– Только не я! – ответила Светик.

– И не я, – откликнулась следом Женя.

– Так он же, сука, ещё и мине́т захочет. В больших количествах! – заявила Оксанка, и Аня широко раскрыла глаза, предчувствуя ужас того, как это всё может происходить.

– Не боись, Анька, есть у нас страстные мине́тщицы! – успокоила её Оля Огинская и показала на Безумную.

– Да-да, Оля, только этот будет всех пробовать, ты же его знаешь. Пока шесть раз не кончит, не успокоится, – парировала Безумная, не обижаясь.

– Да уж, особенно новеньких. Эта падла ненасытная, – констатировала Оля Огинская и пожимала плечами.

– Шесть раз?! – переспросила Аня.

– Слушайте, хватит жути нагонять, и так стрёмно, – заявила, сидевшая тихо Немка.

– Ой, какие мы словечки знаем! – подколола Оля Огинская.

– Хоро́ш собачится, девки! Щас всех раком поставят, и дохорохо́ритесь! – подвела итог Безумная.

– Девочки, – сказала тихо Оксанка, когда все были в сборе, – помните, этих козлов? Это же они в Трансагентстве на Большакова девчонку изнасиловали. Сначала выпороли ремнями, потом по кругу пустили. Афганцы херовы.

– Как выпороли? – Аня не знала, что и думать про монстров с Походной.

– Ремнями, до полусмерти, как. Обкуренные были, твари… Им же по хрен, – ответила серьёзно Оксанка.

– Мамочки! Это те самые, к которым мы сейчас едем? – с ужасом спросила Аня.

– Ну, не совсем… Они афганцы, но люди Ка́синцева, а в Трансагентстве ещё отморозок чужой чей-то был, – отвечала Оксана.

– Ничего не понимаю… а теперь-то кто там? – спросила растерянная Аня.

– Слушайте, это когда всё было? Месяц назад. Им уже вломили, будь здоров. Аньк, ты чё? Нас много, охрана с нами, Миша, – подмигнула ей Безумная, но улыбаться Ане не захотелось, остальные молчали.

– Поехали, девочки. – В комнату зашёл Михаил Викторович в сопровождении небольшой компании.

– Миша! Всё нормально будет?! – спросила Оксана решительно.

– Девочки, спокойствие, только спокойствие! Видите же, я сам еду. – Он говорил нарочито спокойным голосом, но все понимали, что это ничего не значит.

– Это и напрягает, – заметила Оля Огинская язвительно.

– Оленька! Мы будем близко, никуда не уедем. Димка вон разминку провёл! – Котофеич заулыбался и стал ещё больше походить на кота. – Всё путём, Димон?! – спросил он Диму.

– Всё путем, Михаил Викторович. Всё под контролем, – заверил охранник Дима грозным голосом, выглядел он тоже солидно: большой и внушительный, казалось, что как только войдёт, все разбегутся.

– Ну, вот и славненько, тем более у нас ещё теперь Юра есть. Знакомьтесь. – Котофеич показал на нового охранника и велел ему пройти поближе.

Юра был симпатичный, как и Дима, только совершенно другой: невысокого роста, худенький, черноволосый и кареглазый. Он посмотрел на девчонок, понял, что особого впечатление не произвел, скорее они не поверили, что щуплый и безобидный парень сможет их защитить, но когда Юра цепко и зло зыркнул на разглядывающих его девчонок, стало ясно, что он порвет любого, кто будет ему возражать.

– Ну как? – спросил Миша, понимая, какой эффект произвели поза и взгляд Юры.

– Ух ты, офигеть! Я аж чуть того, чуть… не испугалась? – оценила новенького Оля Огинская, девчонки рассмеялись и обстановка разрядилась.

– Так что… погнали! – резюмировал Миша и пошёл вперёд, за ним двинулись остальные.

– Как на разборки едем, – тихо пробубнила Немка, покачала головой и покорно пошла за всеми.

– Погнали, Михал Виктыч! – весело ответила Светка Беременная.

– Ты моя малышка, – сказал он ласково и хотел шлёпнуть её по заду, но перехватил взгляд Оли Огинской, понял, что не стоит, они ушли.

– Нет, а как вот в этот раз выбирали, кто туда поедет? Мож, посчитаемся? На золотом крыльце сидели: Мишки Гамми, Том и Джерри, Скрудж Макдак и два утёнка, выходи, ты будешь Понка». – Она нервно показывала руками на девчонок и никак не могла смириться с тем, что приходится ехать, никто её не слушал.

– Мишкины Гамми мы и есть, – нехотя улыбаясь, сострила Безумная.

– Оля, не начинай, знаешь, какие там базары шли? – тихо, чтобы никто не слышал, сказал оставшимся Саня. – Они вообще хотели всех выстроить в шеренгу и посмотреть… выбрать типа. Миша им чётко базар просеял: кого привезу, того привезу.

– Ага, просеял… лебеду на берегу. – Оля Огинская слушала его с суровым лицом и подняла вверх средний палец правой руки, обращая его к тому, кто ушёл.

– Три утёнка там, Оля, – сказала Безумная и пошла за остальными.

– Где? – спросила Оля Огинская, не понимая, о чём речь.

– В считалочке… три утёнка, – спокойно, без эмоций, повторила Безумная.

– Да и хер с ними! «А ты не лётчик, а я была так ра-ада, любить козлёнка из лётного отря-яда! А по осанке не видно, кто с Лубянки, Анке! А я во сне с тобой лета-ала, дура!» – громко, нервно и весело запела Оля Огинская, Саня обернулся и показал жестом, что не стоит так громко петь, она стала петь чуть потише, но всё же закончила куплет.

Они вышли их офиса, Саня закрыл двери на ключ, и все расселись по машинам.

* * *

В огромном холле на Походной улице два часа, о которых с большим трудом договорился Котофеич, прошли как показательные выступления ансамбля песни и пляски, под управлением главаря этой шайки-лейки Михаила Многочлена. Он ходил, командовал и смотрел: все ли при деле, кто к кому пошёл и, главное, кто к нему будет следующей. Периодически он громко объявлял о своих заслугах, мол, у него была пятая и кого бы ещё попробовать.

Всё это происходило в здании, похожем на Дворец культуры. Холл был огромный, там же находилось кафе, конференц-зал – вся территория, была в их распоряжении. Окна на первом этаже были не завешаны, все, кто там был, ходили голые или полуголые: девчонки, Миша Многочлен, его разухабистая братва, или, как он их называл, братки и пацаны. Ане очень не нравилась эта атмосфера, она вспомнила день, когда её вывозили из воинской части и солдаты пялились на неё. Она считала себя тогда проституткой, стало не по себе от того, что прошло совсем немного времени от тех пророческих мыслей. Она сидела и боялась сделать лишний шаг, у неё был маленький перерыв. Один из братков подошёл к ней, взял за руку, она вздрогнула, но пошла, продолжая размышлять о том, что теперь актёрские навыки пригодятся, как никогда, и сколько ещё этих «Ричардов третьих» будет в её жизни. Чувствовала себя тряпичной куклой: шла за тем, кто вел, старалась не показываться на глаза Мише Многочлену. Он всё разглядел, кто не был с ним сегодня.

– Захарыч, ты чё это у меня тёлку увёл? – крикнул он бесцеремонно тому, кто вёл Аню.

– Я не увел… – мялся Захарыч и не хотел отдавать Аню.

– Слышь, солнце! – обратился Многочлен к стоящей рядом с ним на коленях Безумной и, показывая на Захарыча: – Пойди с пацаном, у тебя хорошо получается, но я эту хочу. Мне шесть раз надо кончить, а мы чё-то подзастряли с тобой. – Он махнул Ане, чтобы шла к нему, она осторожно подошла и безропотно заняла место Безумной.

Главарь тут же решил поменять дислокацию и повел её на кожаный диван, который располагался поблизости, но в самом центре. Мимо них ходили все, кто хотел, было неудобно, страшно и неприятно. Она помнила слова девчонок о том, что после шестого раза этот гад успокаивается и становится добрым. Когда Миша Многочлен приблизился к ней, она поняла, что Оксанка не врала насчёт размера. Делать было нечего, она представила, что её могут пустить по кругу или забить ремнями, если она не удовлетворит этого придурка.

Ане казалось, что прошёл час, прежде чем Многочлен заорал «ура», наклонился к ней, сказал, что она «солнце и молодец», тут же отошёл, начал хвастаться всем, что опять смог шесть раз подряд. Аня поняла, что можно идти, быстро начала искать глазами одежду, никак не находила. Многочлен зашел в кабинет поблизости и вышел в спортивных штанах.

– Пошли, солнце, я тебе налью, – сказал он Ане.

– Можно только я оденусь? – осторожно спросила она.

– Конечно, ты чё?! Я чё такой страшный? Не дрожи, солнце! Ты молодца, иди одевайся! – похлопал он её по голой заднице.

– Всем одеваться и пить! – скомандовал он на весь холл, несмотря на то что кто-то ещё не закончил, потом повернулся к Ане и сказал: – Приходи в кафе, солнце. Она кивнула и ушла искать одежду.

Она уже оделась и раздумывала, что же сделать, чтобы не идти в кафе с Мишей Многочленом, как зашли Михаил Викторович, Дима с Саней и новенький Юра, который снова осмотрел вокруг своим фирменным взглядом. Аня обрадовалась, быстро пошла к ним, показывая, что готова ехать. Остальные девчонки ходили полуголые, но тоже были рады уехать. Обычно девочки не ходили в таком виде перед охраной, да и охрана всегда стояла в стороне, но сегодня был особенный случай: Котофеичу нужно было показать, что он не боится «быков с Походной», пришёл вовремя и делает, как договаривались.

Аня обменялась с Саней и Димой привычными подтверждающими, что всё в порядке, взглядами и жестами, и пошла в машину. К Михаилу Викторовичу вышел Миша Многочлен, они пожали друг другу руки, выяснили, что «базара нет» и сейчас все выйдут. Братки Многочлена по привычке, а может, была договорённость, подтягивались к общеё сходке. Чувствовалась напряженность, и, как потом выяснилось, не зря: «Быки с Походной» наглели, пришлось ждать полчаса, пока последняя девушка, а это была Оля Безумная, выйдет из кабинета наверху. Как потом она рассказала девчонкам, с ней одновременно были двое.

Хреновы афганцы беспреде́лили. Никто не мог себе позволить задержать девчонок без основания и не платить, но они, хотя и пожали руки, договор нарушали. «На дурняк шли», – как говорил Саня про такое. Мало того, что были двое на одну, они запугали Олю, велели не говорить или соврать, что потеряла серьги и долго искала. Оля Огинская была предпоследней, кого забирали, она решила дождаться Безумную и, как потом объяснила девчонкам, придумала по-своему отомстить этим ублюдкам. Месть, по её мнению, выглядела так: Оля подошла к Мише Многочлену вплотную, хитро, безобидно и мило улыбнулась, нагло посмотрела ему в глаза и, как накануне в конторе, ни с того ни с сего громко запела: «А ты не лётчик, а я была так ра-ада, любить козлёнка из лётного отря-яда! А по осанке не видно, кто с Лубянки, Анке! А я во сне с тобой лета-ала, дура!»

Это было смело ещё и потому, что обстановка была накалена и любая глупость могла стать последней каплей: Михаил Викторович и охрана были готовы пустить в ход оружие в любую минуту, даже если афганцы ответили бы не сразу, последствия могли быть непредсказуемыми для всех. Но Оля любила ходить по краю и не особенно вникала в такие нюансы, а после того как спела, остановилась, провела сверху вниз, указательным пальчиком по голому торсу Миши Многочлена, дошла до причинного места, потом вернулась к груди, щелкнула его по соску, резко развернулась и пошла к выходу. Сделала она это быстро и очень эффектно, если учесть, что была на высоких каблуках, в чёрных кожаных шортах, и с длинным, почти до талии, белым хвостом-шиньоном волос. Никто не успел опомниться, только Котофеич незаметно усмехнулся в усы и тут же, понимая возможные последствия, прикрикнул на Олю.

– Ты чё себе позволяешь?! В офисе поговорим! Живо в машину! – и тут же миролюбиво добавил, обращаясь к Мише Многочлену: – Да у неё крыша поехала, не обращай внимания, она у нас городская сумасшедшая. – Он покрутил у виска, развел руками и добавил: – Приглянулся, видать.

– Но-но! Борзя́нки объелась, телочка, – ответил Многочлен, но тон голоса Котофеича успокоил его, да и злости у него уже не было.

Оля Огинская тем временем подошла к машине, ища в карманах сигареты, не нашла их, руки и ноги у неё тряслись, кто-то из девчонок протянул сигарету.

– Девки! Ой, меня трясет, я еле сдержалась сейчас, чтобы этому мудозво́ну по ха́ре не съездить. Но я отомстила, девки. Все видели! – гордо заявила она, стоя у машины, около которой стояли девчонки, она прикурила.

– Да ты чё?! Серьёзно?! Чё сделала? – спросила сестра.

– Потом всё. У Сани спросите, не могу говорить. – Она закурила и посмотрела по сторонам.

– Молодец! Устроили, блин, пикник на обочине! – ответила злая Оля-Немка, и села с сигаретой в машину.

– Какой потом, говори, давай! – не унималась Оксана.

– Курите на улице, девочки! – умоляющее попросил Юра-водитель.

– Ой, ты тут ещё развайдо́сился, мля?! Чуть войнушка не началась, а он тут?! – нагло ответила Оля Огинская и начала рассказывать про свой подвиг, Немка вышла из машины, они закурили ещё по одной, дожидаясь остальных.

Аня смотрела на девчонок из другой машины, говорить не хотелось, она попросила водителя включить музыку немного погромче, он включил. По радио играл красивый, раздирающий душу джаз.

* * *

Приехали в офис. Передохнули час, постоянно болтали о том, что было на Походной, а потом Аню, Светика и Женю вызвали в гостиницу «Центральная», они стали нехотя собираться.

– Ну и ночка, – сказала Аня усталым голосом.

– Обычная, чё ты, – так же устало ответила всегда спокойная Женя и зевнула.

– Если не считать, что перед этим два часа прошли, как год, то да, – заметила Светик.

– Точно! Как выжатый лимон, вообще нет сил, – подтвердила Немка, которая успела прикорнуть и проснулась, когда услышала, что девчонки уезжают, – как не хочется работать, ой как вы сейчас поедете…

– Не деморализуй их, а то совсем хреново будет, – сказала Оксана, которая прилегла на кресле.

– Какой там морализуй, в натуре, сахар сладкий, – вставила Оля Огинская, которая тоже собиралась заснуть на диване, никак не могла лечь так, чтобы на лице не оставалось следов сна.

– Ой, молчи уж, бестолочь, – поправила её сестра.

– А чё, я дело говорю, да, Светик? – ответила младшая Огинская.

– Спи давай, мы пошли деморализовываться, – засмеялась Светик, и они ушли.

Приехали в гостиницу, мужики, которые вызвали их, оказались небуйные, номер у них был большой и уютный, как квартира, закончилось всё быстро, клиенты уснули, девчонки позвонили в контору, сказали, что закажут такси и сами разъедутся по домам. Саня занервничал, когда услышал это, и долго ворчал про то, что такси никто не оплатит, чтобы они не придумывали, и для чего тогда водитель и он сам так долго их ждали. Пообещал быть через десять минут и рассказать им лично, что он думает по этому поводу.

Решили дождаться, Света пошла в туалет, Женя в ванную, Аня подошла к большому окну с балконом и остановилась. В номере было темно, свет горел только в коридоре и чуть попадал на красивые шторы, она отодвинула их и посмотрела на улицу. Тихо падал снег. Из соседних комнат доносился мужской храп. Ей вдруг очень захотелось домой, в деревню. Она постояла немного, глубоко и тяжело вздохнула и поняла, что нужно идти.

На телевизоре увидела большую пачку денег по сто и двести рублей. Задумалась, оглянулась, постояла в нерешительности и быстро пошла, потом вернулась и взяла триста рублей. «За моральный ущерб, – подумала она, – с ко́ммерсов не убудет». Потом ей стало стыдно, она чуть поколебалась, но объяснила себе, что за засранцев с Походной заплатили другие, пусть не засранцы, но один фиг, мужики. Потом всё же заколебалась, решила положить деньги обратно, но появились девочки, и она не решилась.

Пока шла по обшарпанным лестницам гостиницы, думала об украденных деньгах, додумалась до того, что на эти деньги можно купить килограмм сливочного масла и два килограмма сахара. А вообще, мужики сами бы дали ей эту мелочь или даже больше, если бы она попросила. Тут же вспомнила ворованную колбасу из супермаркета «Мария» и сделал новый вывод, что она теперь не только проститутка, но ещё и воровка. Поняла, что надо вернуться и положить деньги обратно.

– Ты чего такая хмурая? – прервала её мысли Светик.

– Девочки. – Она остановилась на последней ступеньке и еле выдавила из себя: – Я у этих триста рублей взяла на телике. – Она достала деньги и протянула девчонкам: – Думала… на такси поедем, то-сё, – зачем-то соврала она.

– Ну и чего грустить? – бодро спросила Женька.

– Иди возьми ещё, всем на такси не хватит! – засмеялась Светик.

– Спрячь! И не говори никому, а от этих не убудет, – подтвердила Женька.

– Я больше не буду, девочки! Я никогда… я больше… никогда, – оправдывалась Аня, вспоминая, как студенткой давала себе такой же зарок.

– Да прекрати ты! Это компенсация за сегодня. На молоко и шоколадки. За вредность, – продолжала Светик.

– Вы думаете? Ну ладно. – Она всё ещё сомневалась, отвечала неуверенно и медленно убирала деньги в карман. – Спасибо вам.

– Нам-то за что? – спросила Женя.

– За всё. – Она сказала это тихо, посмотрела на девчонок устало и хотела ещё что-то сказать, но подъехала машина, они увидели, как Саня вышел и махал им рукой.

– Выдумали сами ездить, тоже мне, – продолжал ворчать он, но его никто не слушал, девчонки садились в машину, он ещё немного побурчал, хотя видел, что все уставшие и замученные, – и давайте больше не возвращаться к этой теме.

– А помните, Олька сегодня выдала про лётчика-то? Здо́рово. – Аня тихо запела первой, девчонки подхватили: «А ты не лётчик…». Саня, сидевший на переднем сиденье, только покачал головой. Рабочий день, точнее, ночь, заканчивались.

* * *

Накануне Восьмого марта Света пригласила Аню отдохнуть на турбазу «Хрустальная». Она рассказала, что некий Рудик подвозил её недавно на машине, они познакомились, и он отчаянно набивался в ухажёры, просил, чтобы она поехала с ним, а если боится, может взять подругу. Света объясняла, что знала только, что он татарин, нормальный, очень смешной, всё время веселил её, добродушный, приятный и вежливый. А ещё то, что он бизнесмен и ненаглый, и если им не понравится там, он увезет их домой, а заодно намекнул, что будет с другом. Аня согласилась. Пришлось соврать в конторе, что работать в этот день они не могут, мол, критические дни, то-сё.

Решили, что как-нибудь выкрутятся потом, если месячные и вправду придут, и в субботу днём укатили на «Хрустальную». Ехали на четырех машинах: к ним добавилась компания друзей Рудика: трое мужчин и три женщины. Друга, с которым хотели познакомить Аню, звали Гена, он выезжал из города на час позже. Аня легко подружилась с Рудиком, всю дорогу они со Светой хохотали без умолку над его шутками. Он действительно оказался милым, рассказывал анекдоты, делился историями из детства и юности, и если что-то и преувеличивал, то только потому, что очень хотел понравиться Свете, это было видно, но меру он знал.

Турбаза «Хрустальная» считалась одной из достопримечательностей города, области и всего Урала, недалеко от неё проходила граница между Европой и Азией, там поставили памятный знак, около которого всегда останавливались молодожены и те, кому хотелось поглазеть. Турбаза давно прибывала в запустении и потихоньку разваливалась. Особенно явно это было видно тогда, когда они зашли в первый номер: стены облупленные, обои старые, местами прожженные, кровати железные, оконные рамы еле держались, казалось, если подует сильный ветер, они выпадут. Но им сказали, что лучшие номера на сегодня заняты, Рудик тут же сострил про то, что раз приехали на турбазу, то хорошо, что это не палатки, мол, будет, что вспомнить, и они остались. Компания поддержала его, решили побольше выпить, чтобы не обращать внимание на неудобства и веселиться. Так и сделали.

Аня вспомнила, как весной 1989 года приезжала сюда с однокурсниками на подработку, на Международный слёт туристов, и это совпало с проводами зимы. А следующей весной, на этот же праздник, она не поехала, была со своим первым мужчиной… Мужчиной… м-да, своим… Но сначала был слёт. Они помогали организаторам в театрализованном открытии. Аня играла роль Зимы, Вадик Богдачёв – Деда Мороза. Они въезжали на центральную площадь турбазы на настоящих собачьих упряжках. Собаки были красивые – лайки, их пригнали специально с Северного полюса, как ей сказали, может, и соврали, но приятно было в это верить.

Стоять на санях было совсем не страшно, и гордо, по огромному периметру выстроились участники из разных стран и городов, все аплодировали им, будто они были самыми главными. Видимо, от этого эффектного заезда она замечталась и забыла текст роли. Вадик шептал, наводил жестами и словами, пытался выручить её, она же глупо стояла и смотрела на зрителей, на него и никак не могла вспомнить, как бы ни силилась. Потом нашлась, еле-еле собралась духом и что-то промычала. Стыдно было, хоть на месте провались, до сих пор ничего вспоминать не хотелось, кроме въезда на собаках, рядом с Вадиком.

Теперь она приехала с непонятными мужиками, занимается чем попало, и что будет, тоже было неясно. Она рассмотрела своих спутников внимательней: это были обычные мужики и женщины, почти все одеты в кожаные куртки, от них вкусно пахло ароматным парфюмом, выглядели они прилично, и как выяснялось потом, дружили с детства и несколько раз были за границей. Последнее для неё было просто чудом, недосягаемым и загадочным. По мере знакомства становилось понятно ещё и то, что все мужчины были женаты и не на тех, с кем приехали. Постепенно к Ане приходило осознание того, что сегодняшний отдых кажется, ничем не будет отличаться от её нынешней работы.

Мужчины начинали смотреть на неё сальными глазами и недвусмысленно улыбаться, до неё доходило, что она опять вляпалась, но она хорошо помнила, что Света заверила её, что никто не заставить ни с кем спать. Она успокоилась, решила посмотреть, что будет, а попозже пойти прогуляться по окрестностям, подышать свежим воздухом, найти то место, где было открытие слёта и вообще пораньше лечь спать. А пока можно было пойти в сауну, просто помыться, подышать и полежать в парной, поесть со всеми шашлыков.

Компания сидела за столом в холле сауны, похожем на предбанник. Дамы были в простынях, кавалеры в плавках, кто-то накрывал на стол, носил мясо на мангал и к столу, передавал соль, все суетились, готовились, настроение было радостное. Она сначала немного напряглась, но увидела Свету с Рудиком, которые смеялись, улыбнулась им в ответ, тоже переоделась в простыню, под которой был купальник, и смело направилась в парную. Она посидела минут пятнадцать, поняла, что не выдерживает, выскочила, смело сняла простыню и нырнула в бассейн. Поплавала немного и раскрасневшаяся расслабленная, почти без макияжа пошла обратно в компанию. Открыла дверь и увидела за столом незнакомого мужчину. «Это ещё кто?» – подумала она и начала искать место, куда бы присесть.

– С лёгким паром! – сказал Рудик. – Это Гена собственной персоной, знакомься. А это Анечка.

Они с Геной кивнули друг другу в знак внимания: мол, приятно. Было видно, что симпатия была обоюдной. Аня забыла, что хотела уйти, тут же стало неловко от того, что косметика смылась, и лицо стало красным.

– Посмотрите, какой у человека здоровый румянец на лице, – обаятельно улыбнулся Гена. Аня смутилась ещё больше.

– За здоровье и накатим! – крикнул кто-то из компашки.

– Тебе бы только пить, – осадил его Гена и посмотрел на Аню.

– Не, а чё, кто не хочет, я не заставляю! – крикнул любитель выпить.

– Может, шампанского? – спросил Гена.

– Можно, – еле слышно ответила она, не узнавая своего голоса.

Он налил ей шампанского, все выпили. Чувствовалось, что собирается компания давно и часто, все знали, что делали: выпивали, закусывали, выходили на улицу, курили, падали в снег сразу после парилки, бултыхались в бассейне, смеялись и даже танцевали. Аня с Геной уже сидели рядом и один раз сходили вместе в парную. Он рассказал, зачем нужен веник, и показал, как нужно правильно париться: крутил веником в воздухе, проводил им по её телу, сначала будто гладил, потом слегка ударял привычными ударами, легко, а потом сильнее, но не больно.

От его внимания, бани и спиртного Аня разомлела, он наклонился и поцеловал её. Поцелуй был таким сладким, что она не заметила, как в парилку зашли Света с Рудиком. Они засмеялись, что стали невольными свидетелями интимной сцены, тут же Рудик перевел разговор на пар и то, что он ничего не видел из-за него, а вообще хорошо в бане. Потом все снова вышли к столу, говорили, сидели, затем изрядно выпившая компания разбрелась по номерам. Гена пошёл к ней, но сначала немного поминдальничал, сказал, что ему негде спать и не могла бы она выделить ему соседнюю кровать, хотя и так было ясно, что номер этот был его или предназначался для того, кто приедет к нему.

Аня улыбнулась и согласилась, потом они долго целовалась, она принимала его объятия с желанием, она соскучилась по взаимности и ласке, ей казалось, что она, наконец, счастлива, может уйти с работы, и они с Геной будут вместе. О чем она только не подумала, после того как они нанежились и лежали в кровати. Гена спал, а она уснуть не могла. Воображение разыгралось.

Встала, закурила, выпила шампанского, которое взяли с собой из сауны, посмотрела, как он спит. Вспомнила Виктора. После того как он несколько раз не ответил по ленинградскому номеру телефона, который дала Ирэн, она бросила эту затею, переживала, поняла, что её опять обманули, и перестала ждать. Сейчас она была абсолютно уверена в том, что Гена тот, кого она ждала всю жизнь. Она ещё долго смотрела на него, потом прилегла, он тут же, не просыпаясь, обнял её, и они уснули. Проснулась Аня от того, что её будила Света. Гены рядом не было.

– Ну, ты и дрыхнуть! – возмущалась Света.

– А сколько времени? – Аня еле открыла глаза, голова раскалывалась.

– Десятый час.

– Всего-то?

– Всего-то. На работу же сегодня, ещё до дома ехать. Пока соберёмся, пока дорога. Давай завтракаем, и Рудик нас увезёт, остальные тут ещё сутки будут. Их, вон, переселили в хорошие номера, они дальше гужба́нят.

– Хорошо, я сейчас, быстро. А Генка где? – Она начала лихорадочно искать свою одежду.

– Он рано уехал, не хотел тебя будить, сказал, что ты очень сладко спала. – Света говорила искренне, без всяких подколов, и сделала акцент на слове «очень».

– Да? – расстроилась Аня, но обрадовалась его вниманию.

– Да ты не волнуйся, они работают с Рудиком в одной конторе, так что знаем, где его искать.

– Ну да… – протянула Аня и начала одеваться.

– Ты не раскисай, всё нормально. Ты чё, влюбилась? Они все женатые мужики, между прочим, – спокойно сообщила Света.

– И Гена?! – удивлённо спросила Аня, будто он не имел на это никакого права, Света кивнула. – И Рудик?! – ещё более удивлённо спросила Аня.

– А то! Давай приходи, как оденешься, спросишь внизу, где кафе, мы там.

– Угу, – пробурчала Аня.

Настроение было испорчено. Она и подумать не могла, что её Гена может быть женат. «Как же так? Как же так можно… К жене, наверное, покатил. Восьмое марта справлять… говнюк», – она вспомнила всё, что было накануне, и поняла, что опять накололась. Быстро оделась, умылась, не стала краситься, пошла искать кафе, где завтракали Света с Рудиком. Немного заблудилась, но всё же нашла их. Они были такие же весёлые и довольные, как вчера. Ане стало немного обидно, она не понимала, почему Рудик женат, а Светка такая спокойная, «я бы так не смогла», – подумала она, но вида не подала, угрюмое лицо объяснила похмельем. Они позавтракали и поехали. Около часу дня она была дома, Ирэн не было, она завалилась и проспала до четырех.

* * *

Приехала на работу в дурацком настроении, пробурчала еле слышно «привет» тем, кто был в комнате. Света уже была там. Аня села на любимое Оксанкино место: мягкое кресло у окна, оно было свободно. Девчонки молча проводили её взглядом. Было странно тихо. Света достала «Таис Афинскую» и сделала вид, что ей интересно читать, каждый был занят собой, никто не рвался общаться. Аня не предала этому значения, отвернулась и сделала вид, что устала. Спустя минут десять тишины поняла, что молчание затянулось, подумала, что она сделала что-то не так, все на неё обиделись, как это бывало с ней в школе, когда девчонки объявляли байкот, ни с того, ни с сего.

Расспрашивать действительно никого ни о чём не хотелось. Она осмотрелась, всё вроде было нормально. Решила, что ничего особенного не случилось, и прилегла в кресле. Почти полчаса просидели в мёртвой тишине: никто не звал, никуда не ехали. Ане надоела это и она начала первая.

– Слушайте, а чё такое? Восьмое марта вроде – и тишина?

– Так в том и дело. Не наш день. Любящие супруги отдают дань уважения женам. Супружеский долг, так сказать, отбывают, – с сарказмом ответила Безумная.

– Аа-а?! Оригинальная версия. Позже, значит, начнётся, на ночь глядя, – тоже попыталась сострить Аня. – А где Огинские? Чё-то Ольгуню давно не видела. Сейчас бы ляпнула что-нибудь, приколистка наша, – снова начала наседать на девчонок Аня.

– Ты чё, не в курсях? – обратилась к ней Безумная.

– А чё такое? – в недоумении переспросила Аня и поняла, что не зря предчувствовала, видимо, всё же что-то случилось.

Девчонки переглянулись. Снова наступила тишина.

– Да чё молчите? Чё случилось? – громче спросила Аня.

Было видно, что все знали, но никто не хотел говорить или не знал, с чего начать.

– Свет! Чё случилось? – Она встала и подошла к Свете.

Света сидела, закрывшись книгой, глаза у неё были на мокром месте. Остальные тоже начали всхлипывать. Она поняла, что они с самого начала так и сидели, просто Аня со своей разбитой любовью не заметила этого, когда вошла.

– Девочки! Что случилось, прошу вас?! Скажите! – Ане даже показалось, что у неё кто-то умер и они не хотят говорить. – Девочки! – крикнула она громче.

– Не кричи! – начала говорить Женя. – Оксанку… нашу… Огинскую нашли на дороге, на трассе… мёртвой.

– Ка-ак? – У Ани горло сжалось в комок, и подступили слёзы. – Она же собиралась… она же, она замуж должна была идти, свадьба же… – Она говорила, всё, что приходило в голову.

– Завтра похороны, – сказала Немка.

– Ей же в апреле двадцать пять… было бы. Мы пойдем на похороны, девочки, да ведь? Мы же должны. Я знаю, где она живёт, у неё мама такая хорошая, я её знаю. Оксанка её мамуля всё время звала, – сквозь слёзы говорила Аня.

– Миша сказал, ни в коем случае, – сказала Немка.

– Как?! Мы же вместе, я же их знаю всех, друзей её на Пионерке. Я же жила у них. Она мне столько сделала, – будто отпрашивалась у девчонок Аня и плакала.

– Тебе тем более нельзя, Ань. Миша сказал, чтобы никто не смел носа совать, и Оля попросила. Лучше потом сходим на могилку. Сейчас нельзя. Можно в ментовку загреметь и всех за собой увезти… – объяснила Безумная.

– Господи, да что же это такое, а?! – не успокаивалась Аня. – Не по-человечески это всё…

– Так у нас всё не по-человечески, Ань, такова селяви, – ответила Безумная.

– А что случилось, знает кто? – спросила Аня.

– Пропала она, начали искать. Звонить везде, в морги, больницы. Оля вчера приезжала к Мише, рассказывала, советовалась, деньги просила, мы скинулись немного.

– Как же так? – продолжала причитать Аня.

– Вот так. Никто её не видел, нигде не было. Прикинь, мать с ума сходила?! А ты сейчас заявишься, да она с тебя не слезет. Чё ты ей скажешь? Ты уверена в себе? – добавила Немка.

– Ой, мамочки! – только и выдавила из себя Аня.

– Вчера вечером на Кольцо́вском тракте нашли, на обочине. Избита сильно и изнасилована. Оля на опознание ездила, говорит, на себя не похожа вообще, – продолжила Женя.

– Мамочки ро́дные! Кто ж это сделал? – тревожилась Аня и про себя подумала: «Гусёна, Гусёна, как же так…»

– Да хоть кто мог, ничё не ясно. Миша подключил братву, никого пока не нашли. Он сказал, не лезть в это дело и никому ничё не говорить, – настаивала Немка.

– Да кому говорить-то… – сказала Аня куда-то в сторону и спросила: – А Оля как?

– Никак, бледная, как тень пришла. Нам немного рассказала, Юрик её потом увёз, – сказала Женя.

– Хорошо, хоть наши помогают. Надо передать Оле деньги, – ответила Аня и подумала, что Оксанка могла поехать подзаработать без конторы, одна и попасть в переплет.

Совсем недавно они сидели с ней здесь и говорили, что всё будет по-другому. А вчера она тоже могла попасть в такую историю, как Оксанка. Она посмотрела пристально на Свету, искала поддержки. К ним заглянул грустный Серёжка и скрылся, она окликнула его, хотелось поговорить об Оксанке, но он безразлично посмотрел на неё, показал жестом, что не хочет говорить. Она задумалась, мысли прервал голос охранника Димы.

– Ань, тебя просят, поехали.

– Меня?! Господи, у меня уже что, персональный клиент есть? – Она недоумевала, сейчас ехать не хотелось.

– Ну, он объяснил, какую хочет девушку, Миша решил, что тебя, – ответил Дима и слегка покраснел. Аня поняла, что хотят девушку с пышными формами. Она знала это и не обижалась.

Дима особо не общался, разве что со Светой, а сегодня пришёл и стоял, как потерянный ребёнок. Он знал, что работа у девчонок не сахар, но сегодня Диме явно хотелось поговорить про Оксанку, и он не знал, что сказать.

– Мише виднее, – ответила Аня, чуть задираясь, но не на то, что её так представляют мужчины и начальник, а что сейчас, в такую минуту, надо куда-то ехать. – Подожди пару минут, Дим, я приду к машине, – ответила Аня помягче, сходила в туалет, умылась, подкрасилась и пошла.

– Ну да, а это… Оксанку… говорят, сильно побили? – спросил Дима, который поджидал её у машины.

– Да, избили страшно и… изнасиловали. – Она сказала, и последнее слово застряло в горле.

Когда подъехали к улице Свердлова, Аня порадовалась тому, что это центр и дом приличный, но когда начали спускаться в подвал пристройки к дому, она насторожилась и подозрительно посмотрела на Диму.

– Это котельная, Ань, не боись. Просто мужик на смене, заказал девушку на час. – Дима опять смутился, будто уговаривал её, это было что-то новое.

– Твою ж мать! Дебилизм! На какой ещё смене? – ругнулась она, понемногу понимая, куда именно её Миша отправил и почему Димка так вёл себя, но делать ничего не оставалось, она шла.

– Ну чё ты, он же тоже человек. Платит, как все, – снова попытался разъяснить Дима.

– Блин! Он чё, на последние заказал? – сказала она почти про себя, и они подошли к месту.

Навстречу вышел простой работяга, очень похожий на колхозников из Ко́шкино. Хорошо, что было темно и Ане не пришлось изображать радость, зато она перестала думать об Оксанке, переключилась на странную котельную и мужика. Кругом были котлы, трубы, оборудование, тут же стоял стол и стул. Непонятно откуда шёл пар, но было чисто, тепло и сухо. Аня вдруг согрелась и успокоилась, она подумала, что так, в подвалах, наверное, жили в военное время, во время бомбежки.

Дима взял у мужика деньги и ушёл, краем уха до неё донеслись слова про то, что всё будет как надо. Как это интересно и кому, и где будет происходить это «надо»? Мужичок оказался заботливым и приятным, показал ей, где душ, диван, на котором отдыхает и телевизор. Сначала Ане стало жалко себя, она чуть не разревелась, но тут же придумала, что недавно здесь будто бы была бомбежка, всех друзей убило, осталась она одна, и надо было жить дальше. В этих странных предлагаемых обстоятельствах её уже не смущала убогая обстановка, Аня «спасала родину и себя». От кого спасала, она не придумала.

Не заметила, как пронеслось время, мужичок продолжал быть вежливым, обнимал и ласкал её, напоминал афганца Алексея с Белоре́ченской. Потом они попили чаю в старых, но чистых зелёных эмалированных кружках, мужичок всё приговаривал, что он постоянно здесь всё моет и протирает, извинялся, объяснял, чтобы она не обращала внимание на то, что это котельная. Такая его отцовская забота была искренней, ей даже стало стыдно за свои мысли, а от спёртого подвального воздуха и горячего чая она разомлела.

Когда приехал Дима, она была уже одета, попрощались с мужичком, словно соседка, зашедшая на огонёк, решила, что позвонит афганцу Алексею в выходной, договорится сходить в кино, тут же ей стало смешно от этой мысли. Пока шли до машины, Дима сказал, что сейчас она с Ирэн едет на следующий заказ, в гостиницу «Свердловск». Аня не успела опомниться, как они приехали, гостиница находилась в нескольких шагах. Там тоже всё прошло быстро. После гостиницы Аню, Светика и Женю вызвали на квартиру в элитный район. Это был дом, рядом с главной площадью, 1905 года, на улице Антона Ва́лека. Гуляла золотая молодежь, как сказал Саня, который приехал за ней в гостиницу.

Аня была уже совсем уставшей и податливой, никаких эмоций не испытывала и только немного смутилась, когда поняла, что в двадцать один год она выглядела замученной жизнью тёткой и слово «молодёжь» к себе не применяла. Света с Женей тоже выглядели женщинами взрослыми, хотя было им по двадцать шесть. В машине они уговорили друг друга, что им плевать, «где наша не пропадала», и «молодежь, так молодежь».

Шёл четвёртый час утра. Аня подкрасила ресницы, девчонки тоже приходили в себя, накануне они два часа упражнялись в бассейне «Нептун». В общем, все из последних сил пытались дожить до утра. В дом, к которому они подъехали, было просто так не попасть, Аня много раз проходила мимо, всегда хотела посмотреть, как живёт элита города, но территория для простых смертных была закрыта. У подъезда их встречал высокий слащавый парень, Аня назвала его про себя пижоном. Он захотел расплатиться на месте и отправить охранников домой, но не тут-то было, Саня сказал, что поднимется в квартиру, ему важно понять, можно ли там оставить девчонок, в общем, всё как всегда.

Парень заволновался, начал уговаривать Саню, чтобы он был спокоен, но Саня ответил, что уже начинает беспокоиться, сейчас они уедут, и никаких разговоров не будет. Парень тут же согласился, на девчонок он не смотрел, то ли было неважно, кого привезли, то ли вызывал первый раз, а может, боялся, что соседи увидят или услышат, и делал вид, что это ни к нему. Они поднялись наверх, Саня вошёл в просторную квартиру.

То, что она была шикарная, было видно уже по прихожей: кухня соединялась с залом модными арками вместо дверей; мебель и стены выглядели дорого. Он заглянул в комнаты, везде было спокойно, в спальне негромко играла музыка, в общей зале сидела компания из пяти парней лет шестнадцати-восемнадцати, кто на диване, кто на полу. Они смотрели боевик по видеомагнитофону, выпивали и немного напоказ, по-детски ржали. Чувствовалось, что компания сидит с вечера. Саня рассказал правила, пригрозил, чтобы только один молодой человек был с одной девушкой, никаких левых, аналов, всё в презервативе и дальше по инструкции. Всё рассказал и ушёл, удостоверившись, что его правильно поняли.

Как только за ним закрылась дверь, парни сразу оживились, будто только этого и ждали, видео стало не таким интересным, все начали глазеть на девчонок. Аня тоже разглядывала, в основном квартиру: она никогда не видела, чтобы зал и кухня были как одна комната, без стен. Необычная планировка ей нравилась. Девчонкам предложили выпить, они отказались, Света смело и немного нагло спросила, обращаясь к компании молодых людей, которые неловко и стыдливо поглядывали на них.

– Кто тут из вас девушку-то заказывал? – Она спросила, как старшая пионервожатая в столовой.

– Да ладно вам, прям сразу так?! – засмущался слащавый парень, который их встречал.

– А чего тянуть? Пошли давай, – предложила Света и взяла его за руку, Женя с Аней ухмыльнулись над Светкиной выходкой.

Парень удивленно посмотрел, пожал плечами, но не отказался. Аня не успела понять, чего Светик так рвется в койку, но та подмигнула и шепнула ей: «Они неопытные, быстро закончим и отдохнем». Аня кивнула, посмотрела на недотёпистого, чуть полноватого салагу лет восемнадцати, он слегка наклонился в её сторону, и Аня приняла это как сигнал к действию. Вдохновлённая Светкиной решительностью, обратилась к нему.

– Пойдем? Говори куда.

– Пойдёмте, – промямлил он, и Аня поняла, что он действительно салага.

– Подождите! Э! День рождения-то, ващета, у меня. Я не понял, девчонок мне заказывали! – нагловато крикнул пьяным голосом оказавшийся высоким, когда встал с пола, полуподросток, уже не пацан, но ещё и не мужчина.

– Чё, тебе одному? Ну, ты, зёма, даёшь?! – ответил насмешливо кто-то из парней.

– Тебе как главному к тёте Жене. Она у нас специалист по молодым именинникам, – продолжала шутить Света.

Все рассмеялись: Аня с Женей оттого, что Света вдруг расшутилась и была смелой, а парни – от нелепой просьбы и в основном от шатания именинника, который так стремительно встал с пола, что еле держался на ногах. Но он обрадовался, что его не обидели, и начал делать такие движения, будто пританцовывал от счастья, не зная, как подойти к Жене. Парочки разошлись по комнатам, которых в квартире было предостаточно, остальные продолжили досматривать видео.

Анин салага попросил не включать свет, и она обрадовалась. Ясно было, что парень был стеснительным и робким, наверное, сыном какого-нибудь партийного лидера или «вышки», которые жили в этом же доме, подумала Аня. Он всё время спрашивал её, как лучше лечь, куда положить руку, хорошо ли ей, постоянно гладил её, делал это нерешительно, не сразу, но очень старался. Пахло от него вкусным парфюмом, и, как Светик заметила, он был неопытным в делах секса. Аня хвалила его, немного расчувствовалась и подумала, что могла бы всё-таки быть неплохим учителем. От этой мысли стало весело и грустно одновременно. Закончили они позже всех, Светик уже стучала в комнату.

– Эй, студентики, вы чего там? Время заканчивается. Пора! – крикнула она.

– Иду, – ответила Аня, встала с постели, и ей стало неловко, она решила объяснить своему юному другу, – ты прости, мы не целуемся.

– Я понимаю. Тебе надо уйти, да? – осторожно спросил он.

– Конечно, – улыбнулась Аня и продолжила одеваться.

– Ты, это… ты хорошая. Тебе не надо этим заниматься. Тебе надо это бросить, – решительно сказал он. Она посмотрела на него и увидела в темноте его глаза, но не растерялась от такого искреннего честного взгляда.

– Спасибо, я постараюсь, – ответила она, всё же чмокнула его в макушку, погладила по голове и ушла.

Давно никто не говорил с ней с такой детской и отеческой заботой. Они отъезжали от дома, и она с грустью подумала о том, что никогда не будет жить в такой шикарной квартире, и о том, что нужно бросать работу. Через полчаса она была у себя дома и моментально уснула, как только легла.

* * *

Оксану похоронили на Широкоре́ченском кладбище, из них никто туда не поехал. Миша ушёл в запой, девчонки на работе купили бутылку вина, сидели, выпивали и вспоминали Оксанку: кто-то рассказал, что перед тем, как она пропала, была в большой компании, в шикарном и пафосном ресторане Свердловска, «Пекине». О нём рассказывали разные небылицы, что там, в центре зала стоял огромный аквариум, зал украшен позолотой, а посетителям подавали дорогущие морские деликатесы, сырую рыбу, разные экзотические кушания, чуть ли не кузнечиков. Ирэн была там однажды, говорила, что ела диковинные японские блюда деревянными палочками, называются суши. Ане раньше хотелось попасть туда, но теперь желание пропало.

Они обсуждали то обстоятельство, что в ресторан она, скорее всего, ходила не с женихом. Вообще, странным было и то, что Оля Огинская говорила, что на похоронах никакого жениха не было, Оксанка ничего не рассказывала о нём, о свадьбе. Аня не понимала, кому верить. Как могла умная, пробивная и продуманная Оксана уехать с кем попало? Аня скорее поверила бы, что с кем угодно из них такое могло случиться, чем с Оксанкой. Всё оставалось загадкой, узнать было негде, и это тяготило.

В четверг Аня работала, как обычно, на пятницу отпросилась и днём уехала в Амози́тск. В пять вечера она уже сидела у Машки, спустя немного времени подошла Варя. Встретились, как обычно, обнялись, пошли на кухню, Машка привычно дожаривала картошку, на столе стояли огурцы с помидорами, разносолы Машкиной матери, салат из крабовых палочек, лечо, рыбные консервы, красиво нарезанные хлеб, шмат сала и репчатый лук. В середине стола возвышалась литровая бутылка разведённого спирта «Рояль», поллитровая смородиновая настойка и уже початая бутылка ликёра «Амаретто».

– О! Наливайте-ка мне импортного ликёрчика. Хочу-хочу! Нечасто мы это пьём, разве что угостят, – радостно потирала руки Варя, имея в виду «Амаретто».

– Так, я не поняла, «Рояль» уже не котируется? – наехала на неё Машка.

– Ма-аш! Ну, неужели с этой вонючки резиновой начинать? Сама же знаешь, что лучше ликёр, чем денатура́т, – сказала Варя, показывая на спирт.

– Да не ссы, на дне уголь лежит, я ещё «Зу́ко» сейчас туда набодя́жу, и будет ништяк. – Маша достала пакетик сухого концентрированного сока «Зу́ко», высыпала в бутылку с разведённым спиртом и подвела итог: – А запивать будем компотом из варенья.

– Ой, Макарыч, вечно ты со своими агрономическими идеями, – продолжала ворчать Варя.

– Я посмотрю, как ты будешь уплетать эти идеи. – Она накладывала Ане и Варе на тарелку маминых разносолов.

– А чё, вы не хотите «Амаретто»? – спросила расстроенно Аня.

– Да всё хотим. «Рояльчик» на потом. – Машка заботливо размешала варенье с водой для запивания и погладила бутылку со спиртом. – Пусть стоит, много – не мало, – приговаривала она.

– Только не обижайся, Мась, я от души! Мы же мечтали, помните?! Ты даёшь, конечно, наготовила… а до «Рояля» ещё дойдем, – цокнула от удовольствия вкусно поесть Аня, приобняла Машку и разлила «Амаретто» по рюмочкам.

– Просто с таким трудом доставала эту спиртягу, – сказала Машка.

– Успеем, не грузись, – присоединилась Варя к Ане, раздала всем наполненные рюмки, они выпили.

– Не грузись! Не грузись, не грузин! – подхватила Аня и засмеялась.

– Ни грузин, ни апельсин. – Машка включилась в игру, они расхохотались на ровном месте, как дети.

– Апельсин! Ноль один! Тугулы́м! – Девчонки наперебой выкрикивали всё, что приходило в голову, и хохотали.

– Тугулым не в тему, ой, хватит, у меня живот болит, – резюмировала Варька, хихикнула, и они как-то резко перестали играть в игру, которую спонтанно начали.

– Ой, как же хорошо, девочки!.. – проговорила Аня грустно.

Тут из комнаты донёсся плач, потом выбежал Валерик. Он подрос, стал ещё забавней, Машка взяла его на руки, начала приговаривать, что совсем забыла мать о ребёнке, чтобы он её простил, вытерла ему слезки, и он успокоился. Аня поняла, что соскучилась по Валерику, позвала его к себе, протянула какое-то печенье, захваченное с собой, он сначала пугливо, но всё же пошёл. Она обняла его, поцеловала, наговорила разных детских лепета́лок. Аня была рада вернуться: Машкина кухня, Валерик на руках, кошка Ши́лка под ногами, Варя с Машкой курили у окна привезённый ею «Salem», на столе жареная картошка. Всё такое родное.

Машка прервала её мысли, рассказала, что с Борей они по-прежнему в ко́нтрах, что приезжает он только на выходные, на несколько часов, играет с сыном, привозит еду, гостинцы, недавно подарил ей золотые серьги, но она решила, что продаст их, заодно оба обручальных кольца, и купит собаку. Боря был не против её чудачеств, объяснял это тем, что сыну нужна живая душа рядом, а заодно и охрана. Собаку решили взять большую, белую.

– Ну, вы, Макаровы, как всегда, оригиналы, – удивилась рассказу Аня.

– Не, а чё это золото лежать будет? Мне его подарки не нужны, кольца ничего уже не значат, серьги я такие носить не буду, никогда он не умел выбирать мне подарки, зачем взялся? А так… пусть хоть золото пользу приносит.

– А как большая собака будет жить в этой квартире? Что-то я не помню, чтобы ты вообще собак любила? – спросила Варя.

– Полюблю. И вообще, места всем хватит, – заворчала Машка, улыбнулась и предложила: – Ну-ка, гости дорогие, давайте вздрогнем-ка?!

– Ты как на свадьбе, – улыбнулась Аня, и они выпили.

Аня немного рассказывала о работе, девчонки понимающе кивали, но, когда она дошла до Оксанки и «субботников», слушали особенно внимательно, с ужасом в глазах. Машка, похоже, была рада, что её не взяли, и Аня чувствовала, что делится тем, чего они никогда не испытают, но ей было от этого неуютно и нехорошо, потому что хвалится здесь было нечем, они все понимали это. Потом она рассказала об Игоре Ефименко, о своих переживаниях по поводу того, что он живёт рядом, и как быть, если снова встретятся.

– Подумаешь, может, и не встретитесь. Если что, соври, что живу рядом, работаю с утра до ночи, видеться некогда. Ой, тебе же из дома письмо? – вдруг вспомнила Машка и побежала в зал.

– Письмо?! – Аня не понимала, радоваться или огорчаться.

Машка принесла конверт. Аня узнала красивый материнский почерк, начала читать, оказалось, что на следующей неделе у родного брата Кольки свадьба и её ждут. Она не смогла читать дальше.

– Э! Ты чего? – спросила Машка.

Аня протянула ей письмо. Машка прочитала начало вслух.

– Блин! Ну и чё такого? – удивилась она.

– Да ты что? Как она поедет? Как им всем в глаза смотреть? – ответила Варя за Аню. – Я её знаю, не сможет она.

– Мля, а чё такого-то? Это же классно! Съездишь домой, развеешься, – уговаривала Машка.

– Я не смогу так, ты чё?! Это я с вами смелая, а там… не буду я брату свадьбу портить, – решительно сказала Аня, налила себе полную рюмку ликёра и махом выпила.

– Э, стой, а мы?! – закричала Машка, Аня грустно улыбнулась и налила всем.

– Ну, за то, чтобы мы чаще встречались, – сказала Машка, и они выпили.

– Ты не решай сейчас, подумай пока, – начала осторожно Варя.

– Даже думать не буду, я не выдержу. Они все чистые, честные, а я? Как я буду матери с отцом в глаза смотреть? Что я им скажу? Что их дочь проститутка? – Аня говорила и волновалась ещё больше.

– Не, ну ты ду-ура, ваще! – Машка заговорила громко и с напором. – Ты тут вообще ни при чем, жизнь наша такая, бл…ская! Наша жизнь, поняла?! А вообще, нахрена им это всё знать?

– Это да, – подхватила Варя, закусила картошкой, огурцом и снова разлила ликёр по рюмкам. – А чем это пахнет? Подгорает, что ли, или мне кажется? – спросила она.

– Ой, ё-моё, у меня же окорочка в духовке! Поставила хрен знает когда, не могу дождаться, видать, подошли. Плиту надо меня менять нафиг. – Машка засуетилась и начала доставать куриные окорочка, которые немного подгорели с одной стороны, и добавила Варе, которая пошла с Валериком в зал, потому что форточку пришлось открыть. – Варь, включи там ему «Чудеса на виражах», он любит мишку Балу́.

– Да знаю. – Варя занялась видеомагнитофоном.

Машка выложила три окорочка прямо на сковороду с картошкой, остальные в отдельной тарелке поставила рядом с плитой, противень кинула в раковину.

– Давай помою, – предложила Аня.

– Да на фиг надо! Завтра помою! – спокойно ответила она и, радуясь, что осталась с Аней один на один, спросила: – Усатый-то не приставал?

– Не-е, слава богу, я не в его вкусе, – усмехнулась Аня, которая совсем забыла про то, что Машка знает Котофеича.

– Ну, хорошо! Денег-то хватает?

– Да, ничё не хватает, Маш. Одежду покупаю у знакомых комерсов. Дорого всё. Знаешь, как наши девки одеваются? Хочется же соответствовать. Сама смотри, в чём хожу, не особо-то и вы́франтилась. Платья вечернего нет, в рестораны не хожу. Да какое там!

– Ой, Ань, а ты в «Пекине» этом была? – спросила Варя, которая пришла из зала и услышала про ресторан.

– Дался всем этот «Пекин». – Машка была недовольна, что её прервали.

– Ну здрасте! Недавно по телеку Шереме́т рассказывал, чё-то там с бандитами было, – продолжила Варя.

– Ой, девочки, давайте не будем, Оксанка же наша, про которую рассказывала, в этом ресторане была накануне, а потом нашли её такой, – ответила Аня, не договаривая.

– Девочки, да везде страшно. В Амози́тске вон шайка появилась, в подъездах караулят бабок и пенсию отбирают, – поделилась Варя.

– Твари! Бабу́лек-то пожалели бы, – ответила захмелевшая Аня.

– Ань, забыла сказать, мамка твоя звонила недавно, – сказала Машка.

– Господи, – выдохнула Аня, – чё говорит?

– Тебя спросила. Я сказала, что ты в Свердловске, работаешь, мол, обещала приехать и что у тебя всё хорошо. Как договаривались, чё, – выпалила Машка.

– Спасибо, Маш. – Аня опять стала грустной.

– Девочки, вы на окорочка налегайте, я чё, зря готовила? – заботилась Машка.

– Мы и так. – Варька уминала «ножку Буша» и, когда прожевала, спросила Машку: – А ты помнишь про проводы зимы? Частушки нашла?

– Точно! Ты же не слышала ещё. У меня, короче, на плясовой будет конкурс и там ещё номера. О, я сейчас, заодно, зацените. – Она подмигнула Аньке и пошла за листками с частушками, которые она подбирала для праздника, по работе.

– Давай тара́нь. У нас в массовом отделе полставки дали, я Макаровой предложила, она теперь мне помогает готовить программы к праздникам, – объяснила Варя.

– Здорово! – ответила Аня, но грусть подступила ещё больше.

– Да подожди, надо ещё послушать, чё она там принесёт, – ответила Варя, не замечая её грусть, Машка ушла рыться, искать нужные листы.

– Моих детей не видели? – спросила Аня, имея в виду драмкружковцев из четвёртой школы.

– Как?! Пашка помогает нам на всех праздниках, на этом тоже будет. Он вообще первый помощник, везде участвует. Машка к нему клинья подбивает, – отвечала Варя, слова про Пашку сказала нарочито громко и с усмешкой.

– Опять?! – возмущенно удивилась Аня.

– А чё Машка? Ему семнадцать лет, у него там всё в порядке, – ответила Машка, не отвлекаясь от поисков и понимая, о чём речь.

– Ищи давай, любитель народного творчества и маленьких мальчиков, – весело ответила Варя и наклонилась к Ане: – Я знаешь, что…

– Не, а чё я-то сразу? Он тогда уже был не мальчиком и сейчас здоровый конь, – перебила Машка из комнаты, девчонки поняли, что она не даст им поговорить.

– Совратила-совратила парня, – парировала Варя, – давай уже, находи свои частушки. Только, Маш, чтобы были реально старинные, не придуманные, ты помнишь. – Варя глубоко вздохнула и добавила для Ани: – У нас там тема такая, хотим показать реальную жизнь того времени. Короче, я знаешь, о чём хотела поговорить, – быстро сменила тему Варя и тихо продолжила, пока Машка не слышала.

– Да, я в курсе, мать писала. Всю библиотеку перерыла, пока нашла. На, смотри! – закричала довольная Машка, которая не дала им пошептаться и нашла наконец среди исчерканных тетрадных листов с частушками то, что искала, она протянула листы Варе.

– Не, а чё смотри, ты спой! – велела Варя, недовольная тем, что ей не дали договорить, но радостная от того, что добилась от Машки результата.

– Момент, – сказала Машка, тут её не нужно было уговаривать, тем более на кухне, она налила себе остатки ликёра, выпила, встала в центре и запела: – Я иду, а бабы судят – плохо одеваюся, я за ваших сыновей замуж не собираюся!

– Вот! Очень актуальная частушка, – показала Аня жестом большой палец вверх и подколола Машку: – Надо ещё Пашку гармонистом сделать, а ты бы пела.

– Блин, коза, ну, не перебивай! – завопила Машка, Аня усмехнулась.

– Всё-всё, слушаем, давай сначала, – начала уговаривать её Варя, сдерживая смех.

– Я иду, а бабы судят – плохо одеваюся, – запела опять Машка.

Машка окончила музыкальную школу, слух у неё был прекрасный, пела она красиво, но почти всегда театрально, удержаться от смеха было сложно. Выглядело это смешно: Машка в любимом драном халате, который был чем-то измазан, лицо сосредоточенное, серьёзное, вместе с тем доброе, щека в кетчупе. Аня прыснула.

– Так! Я вам чё тут, клоун? – возмутилась Машка, но была довольна, что Аня не грустит.

– Машуня, всё, я больше ни-ни. Прости, меня на «ха-ха» прибило, – сказала Аня, они переглянулась с Варей, которая тоже еле сдерживалась от смеха.

– Ну, правда, серьёзней, Ань, – немного наигранно сказала Варя, желая поддержать поющую подругу и понимая, что Макарова уже настроилась и если её не дослушать, она пошлёт всех к едрене фене.

– Всё! Всем заткнуться, я пою! – торжественно объявила Машка, девчонки жестами показали, что молчат.

– Я иду, а бабы судят – плохо одеваюся, я за ваших сыновей замуж не собираюся, у-у-ух… – Машка пританцовывала.

На этот раз девчонки вытерпели и даже помогли ей с подпевкой «у-у-ух». Маша уверенно продолжала горланить на всю кухню:

– «По-о-одружка дорогая, нам обоим с тобой ноль – по измене получили, больно гордые с тобой у-у-ух! – голосила певунья.

Девчонки кивали ей, показывали жестом, мол, всё хорошо, давай дальше и снова подпевали «у-у-ух», Валерик не реагировал, видимо привык к материнским закидонам, и спокойно смотрел в другой комнате заграничные мультики про мишку Балу и его маленького друга Кита-Ветрогона.

– Бела маечка мала́, мала́ – не переделаешь! Меня миленький бросает – ничего не сделаешь, у-у-ух!

Было весело и душевно, Аня еле сдерживалась, чтобы не заржать, потому что Машка, кроме всего прочего, стояла в одном носке, притаптывала босой ногой, махала руками в такт и завораживающе качалась полным телом. Варя, слушала и делала то же самое, только сидя, а когда подпевала, переставала обгладывать куриную косточку, но держала её в руке. Было видно, что ей тоже смешно, но она знала Машкин характер и умудрялась вуалировать хитрое лицо под общее веселье.

– Горы кру́ты, горы кру́ты, горы с перекатами! Погуляешь – горя хватишь с этими ребятами! У-у-ух! – Машка заливалась соловьём, но после этой строчки вдруг замолчала.

– И чё? Всё? – спросила Варя и положила окончательно обглоданную косточку на стол.

– Чё, мало? Я ещё могу, – с небольшой обидой ответила Машка, взяла другой листок и спросила: – Надо?

– Да не-ет, я просто заслушалась, понять хочу, сколько частушек и куда их ставить, – ответила Варя, немного оправдываясь.

– Машка, пела офигенно! Мне нравятся эти частушки, я таких не слышала. Актуальные, главное. Когда, интересно, их придумали? – подбадривала подруг Аня и подумала, неужели раньше было то же самое, раз люди сочиняли такое.

– Да фиг их знает. Ну, всё, берём? – настойчиво спрашивала Машка.

– Берём, но это как-то… не вяжется с проводами Зимы, Маха! – деликатно начала Варя.

– Ить-тить, твою мать! Почему? Там же гулянье идёт… очень даже оправданно такое спеть, – защищала почти свое творчество Машка.

– Идёт, но там другое. – Варя продолжила объяснять, но Машка выскочила из кухни.

– Да, Маш, я знаю, куда мы это вставим, это в другой номер пойдёт, к теме Масленицы, на всякие тёщины вечёрки, разгуляй там, заигрыши. Подожди. – Варя побежала за ней, Аня следом за ними, приговаривая: – Девочки, чё не так-то? Кле-евые частушки.

Они недолго упрашивали Машку не сердиться, обнимали её, щекотали, что-то вспоминали из репетиций в училище, нахохотались вдоволь, по очереди катали Валерика на спине и шее, подбегали с ним к Машке. Она больше не обижалась, Аня попросила её, если мать снова будет звонить, сказать ей, что письмо она взяла, обязательно ответит и перезвонит. «Рояль» так и не открыли, а вот бутылку смородиновой начали. Ночевать решили у Машки, когда уложили Валерика, закрыли двери, чтобы он не слышал, тихонько пели зонги из «Трёхгрошовой оперы» и продолжали болтать.

Машка рассказала, как хочет отремонтировать квартиру, когда появятся лишние деньги, Варя поплакалась о том, что очень хочет замуж, а новый сосед по общежитию, он же ухажёр Костя Маковихин, маменькин сынок и мямля. Когда Машка ушла в туалет, Аня тихо спросила Варю, почему та была такая тревожная, когда она звонила по телефону и что хотела ей рассказать, когда Машка ушла искать частушки. Выяснилось, что пожаловаться на то, что ничего не выходит с соседом и что Машка с Борей ругаются не на шутку. Аня кивала, поддакивала, со всем соглашалась, а когда появилась Машка, они продолжили говорить про ремонт. Уснули в четыре утра, на следующий день вечером Аня уехала, договорились, что в конце мая, на день рождения Машки, обязательно приедет.

* * *

Гена не появлялся, Рудик же дружил со Светой на всю катушку, та даже серьёзно подумывала уйти из конторы, а для продуманной Светы это было непростое решение. Останавливало её только то, что она не была совсем уверена в нём и ждала момента. Первым её недовольством было то, что она купила шикарную чёрную шубу из козлика, длинную, в пол, которая ей очень шла, а Рудик не дал на это ни рубля. Аня восторгалась умению Светки копить, ей самой едва хватало на проживание, не то чтобы на большие покупки. Света была гораздо практичнее и напористее, как и другие девчонки в окружении Ани.

Но, несмотря на то что Света и Аня была из разной породы людей, в последнее время они тесно сдружилась. Аня несколько раз приезжала к ней в гости, познакомилась с семьей: отцом, матерью, двумя братьями. Мама с папой жили почти всё время за городом, на маленькой старой даче, у старшего брата была семья, он жил отдельно, младший жил в трехкомнатной квартире вместе со Светой. Вообще, все они были такими же, как Аня: простыми деревенскими людьми, но Света всегда держала голову высоко, делала вид, что она другая, покупала журналы «Бурда», шила себе из них последние новинки сезона да и разговаривала слегка высокомерно.

Но с Аней Света становилась более мягкой, рассказала, что давно и безответно любит женатого мужчину, зовут его Матвей, в прошлом он военный лётчик, как и Рудик, старше Светы на десять лет. Как Аня поняла, появлялся он, когда хотел и так же исчезал, Аня не спрашивала о нем, потому что, когда однажды попыталась, Света начала нервничать, закричала, стала сама не своя, Аня даже напугалась, но потом Света рассказала, что в тот день сорвалась, потому что устала. Она одна кормила семью, мать на пенсии, отец тоже и сильно пьёт, младший брат приходит домой только ночевать, съедает, что приготовлено, или то, что нашёл в холодильнике, и испаряется. Ещё поэтому она не спешила бросить работу и связать себя с Рудиком.

Аня продолжала смотреть на происходящее радужным взглядом, будто всё это было с кем-то другим. Примерно через месяц, в апреле, старая компания Рудика с турбазы «Хрустальной» снова позвали их на выходные, но уже в другое, более комфортное и приятное, место, но тоже за город. Аня согласилась, она надеялась, что приедет Гена, всё ещё строила планы и ждала его. И он приехал, но с другой девушкой, в два раза старше Ани, развязной, некрасивой и наглой. Не договариваясь, они с ним сделали вид, что плохо знают друг друга: он избегал общения, отшучивался, если вспоминали прошлую поездку, к Ане клеился их новый приятель Виталик, невысокого роста, полноватый и молодой красавчик.

Вечером вся компания долго не спала: пили, ели, сидели в большом холле, играли в бильярд, о чём-то болтали. Аня искоса следила за каждым движением Гены, но, когда он со своей спутницей ушёл, поняла, что окончательно проиграла, и решила напиться. Налила стакан водки, выпила его залпом, налила второй и снова выпила. Присутствующие посмотрели на неё удивленно, мужики сказали: «О-го-го!» Света молча покачала головой. Проснулась Аня в неизвестном номере, в обнимку с Виталиком.

Встала с постели резко, голова раскалывалась, хотелось пить, она смутно помнила то, что было накануне. «Да, Кузина, ты и тут пошла по рукам!» – подумала она. Виталик заворочался, она быстро оделась и выскочила из номера. В холле увидела общих друзей, они посмеялись над тем, как она вчера уходила спать, точнее, как её еле-еле уволокли и успокоили, потому что она собиралась петь, дать Генке по морде, и если бы не Виталик, неизвестно, чем бы всё закончилось. Ей стало стыдно, захотелось поскорее уехать.

Новые приятели сказали, что вещи у них, Света с Рудиком укатили, и если она хочет, то может поехать с ними через полчаса, после завтрака, или с Виталиком, когда он проснётся. Аня сказала, что поедет с ними, попила воды из графина, который стоял в холле, и пошла с новой компанией, которые с радостью рассказали ей другие подробности вчерашней ночи. Гену она не встретила. Когда приехала домой, застала расстроенную Ирэн, которая сказала, что контору закрывают.

– Как?! – не зная, то ли радоваться, то ли огорчаться, спросила Аня.

– Да, не переживай, это Мишка отходит от дел, но он передаёт нас другим. Работать будем, но в квартире, на Некрасова. Это рядом с Юма́шева.

– Значит, просто в другом месте? Пугаешь меня, блин, – ответила Аня спокойнее, хотя обе понимали, что когда-то всё это должно закончиться и нужно быть готовыми ко всему.

– Охранники те же… водители те же, может, из девчонок кто уйдет… не знаю. Оли Огинской точно не будет, она вчера заезжала, сказала.

– Да?! А куда она? – спросила Аня.

– Да чувак там какой-то у неё наметился, я не поняла толком, – сказала Ирэн, пожимая плечами.

– Вот бли-ин! Как некстати всё. Денег надо, – сказала Аня грустно и вздохнула.

– И я про то же, но не так всё плохо пока. Короче, велели прийти сегодня на Юма́шева, завтра скажут новый адрес, – подвела итог Ирэн.

– Ясно, – тоскливо ответила Аня, – может, поесть чё-нить сварганим?

– Давай картошку пожарю? – предложила Ирэн.

– О, чётко, – согласилась Аня.

– Я это… чё сказать ещё хотела… я в Турцию, к Наташке, поеду. Последнюю неделю дорабатываю – и тю-тю, – тихо сказала Ирэн, чувствовалось, что решение далось ей непросто.

– Ёпрст! А как же я? Как… с жильем-то? Хмм… – обречённо застонала Аня и добавила: – Вот же денёк сегодня?! Чё молчала-то?

– Да вот сегодня только подтвердилось, я и говорю. А до десятого апреля у нас уплочено же, а там… посмотришь, может, что появится, – спокойно ответила Ирэн, забравшись на их любимое место, широкий подоконник на кухне, и закурила в форточку.

– Я тебе должна тогда буду, – тут же подсчитала Аня.

– Да ну тебя, ничё не должна. Подумаешь! Кто знал, что всё так будет, просто сдашь хату комендантше, и всё. Ага? Чтобы к нам претензий не было, – спокойно попросила Ирэн.

– Конечно, сдам, мне одной не потянуть, – с сожалением в голосе проговорила Аня, понимая, что скоро придется расстаться, и, возможно, навсегда. Она подошла к Ирэн, положила голову на её маленькое хрупкое плечо, обняла.

– Т-ты чего? Хоро́ш, – видно было, что глаза у Ирэн тоже на мокром месте.

– Я подумала… мы, может, больше и не увидимся, – проговорила Аня.

– Да ну т-тя. – Ирэн наклонилась и тоже приобняла подружку.

– Не знаю, мне так кажется, – повторила Аня.

– Всё может быть. Ты, главное, побольше смейся, тебе идёт, когда ты весёлая. – Ирэн посмотрела в глаза Ане, улыбнулась.

– Хорошо, а ты не забывай нашу «отрядную, после одиннадцати», – напомнила Аня.

Они улыбнулись и запели ненавистную им, но популярную песню Ефрема Ами́рамова «Молодая»:

– Опачки! – сказала Ирэн, которая только что поняла и показала Ане на вид из окна, который каждый день открывается им с последнего этажа.

– Вот именно, – ответила Аня так, как пелось в этой песне, и тоже удивлённо посмотрела в ту же сторону, они засмеялись, потому что так и получилось, как в песне: они жили в Цыганском посёлке.

– Чао бамбино, Цыганский посёлок, – сказала Аня грустно.

– Да уж, грустить особо не будем, – вздохнула Ирэн, – но жилось нам тут хорошо, и хатка была что надо, ой. – Она радостно вскрикнула и спрыгнула с подоконника. – Забыла, у меня же дело к тебе.

– Ты чё так резко?! Напугала меня! – Голова с похмелья была, на удивление, ясная, но резких движений Аня сегодня побаивалась.

– Да это не страшное, – успокоила её Ирэн и ушла в комнату. – Я от армянки нашей вещи принесла, померить. Помнишь, у неё ещё киоск на автовокзале? Ну, которая в Турцию летает вечно, за товаром?

– Помню, конечно. Это мне, что ли? – Аня подошла к куче вещей.

– И тебе тоже. – Ирэн хитро улыбнулась.

– Ух ты, давай заказывай шмоточки. – Аня посмотрела на кровать, куда Ирэн выкладывала товар, который взяла у армянки.

Ирэн достала из большой сумки разноцветные блестящие пушистые вещи. Они начали выбирать, примерять, откладывать в сторону. Аня вертелась у зеркала, спрашивала цену, хмурилась, улыбалась, сводила брови вместе, но всё же выбрала белую нарядную атласно-кружевную блузку, как у Светы, и красивый чёрный пояс из искусственной кожи. Она долго не решилась их взять, но Ирэн настояла на том, что взять надо, потому что блузка действительно ей очень шла.

– Сразу другая стала. Цивильная, дорогая. Отпад! В этом сегодня и пойдешь, – заявила она, глядя, как Аня радуется, но боится признаться, что наряд ей к лицу.

– Да ты чё, его же гладить нужно? – нашла Аня глупую отговорку.

– Проблема, блин! Бери давай! Успеешь погладить. А я тебе вот что ещё подарю. – Ирэн протянула Ане свой джемпер из тонкой мягкой чёрной шерсти с цветочным рисунком ручной работы.

Аня посмотрела на Ирэн преданным взглядом: джемпер ей нравился давно, у неё такого не было, и нигде она не видела ничего подобного, это была явно штучная работа, к тому же он был нежный на ощупь, с красивыми вышитыми цветами. Ирэн он явно был великоват, она никак не могла придумать, что с ним делать, а сейчас всё решилось само собой.

– Ии-ир! – только и могла сказать Аня, взяла джемпер и снова обняла подругу.

– Да ладно тебе, – сказала Ирэн и объяснила, что договорилась с армянкой и деньги можно будет отдавать частями, а на неделе она их познакомит. Потом они решили, что Аня пойдёт гладить новую блузку, Ирэн пожарит картошку, они поедят её с майонезом и хлебом и они поедут на работу.

* * *

Контору на Юма́шева действительно закрыли, новое место находилось через одну остановку от прежнего, на улице Некрасова, ближе к железнодорожному вокзалу. Ирэн уехала в Турцию, Аня пожила до конца оплаченного срока на прежней квартире и с большой неохотой съехала. Долго не могла уйти, всё смотрела из окна, крутила в руках зажигалку, забытую Виктором из Ленинграда, потом бросила её на подоконник, закрыла квартиру на ключ, отдала его вахтёрше и поехала к Свете.

Свет жила на Пионерке, но это была другая её часть, где жила Оксанка, а между центром и железнодорожным вокзалом. Самое удивительное было то, что переулок, в котором стоял Светин дом, назывался Амози́тский, будто подсказывал, что Варя и Машка рядом. Со Светой договорились, что поживёт она у неё недолго, будет приглядывать подходящее жильё, но платить за коммунальные услуги. Работать на Некрасова они начинали через пару недель, было неясно, то ли там шёл ремонт, то ли ещё что-то утрясали. Девочки сидели по домам, до них доходили слухи, что кто-то ушёл в другое место, кто-то просто ушёл, Света с Аней ждали открытия.

Денег оставалось немного, они решили пройтись по центру, прицениться и продать Светкин ва́учер. Где был Анин, она не знала, нужно было звонить родителям, объяснять, как она живёт, куда его вложит, а ей не хотелось. Как и кому продавать ва́учер, толком не знали, просто пошли на Центральный рынок, потолкались среди народа, послушали, что говорят, увидели у́шлых скупщиков, замерзли, несмотря на то что стояла середина апреля, и чуть не передумали.

Торговых рядов на рынке было несколько, люди стояли тесно друг к другу, держали в руках товары: кофточки, брюки, шапки, сапоги, футболки. Среди торгашей Аня увидела знакомое лицо, это был её любимый педагог по режиссуре Людмила Николаевна Зёмина, не та, которая «помогла» уйти со сцены, а вторая, её коллега. У Ани защемило сердце, она даже узнала кофточку, которую та держала в руках, это была шикарная вещь, в которой она несколько раз приходила на занятия.

Аня помнит, как они с однокурсниками восхищенно следили за нарядами Зёминой. Одевалась она всегда в импортные шмотки, про неё говорили, что она баловень судьбы, жила на широкую ногу: высокая, статная, яркая, удачно вышла замужем, родила детей, жила в большой квартире, имела дачу, всегда была весёлой, всем нужной и при этом очень душевной. Когда она заходила в аудиторию или любой зал, всё начинало ходить ходуном, потому что энергия Людмилы Николаевны била через край, она всегда интересно рассказывала и, главное, показывала, была лёгкой, неунывающей и решительной.

Кого угодно Аня готова была увидеть на этом рынке с кофточкой в руках, но только не её, пожалуй, никогда бы ещё не вышла на такой рынок Неля Фёдоровна Доронина, их педагог по истории искусства и массовым играм, жена известного свердловского актёра, богемная штучка, большая модница и эстетка. Людмила Николаевна Зёмина была одного с ней поля ягода, человек со связями и обаянием, но более рафинированная, утончённая. Как её угораздило докатиться до такого, Аня не понимала. Она заметила, что одета Людмила Николаевна была совсем не по прошлому размаху, простенько и даже куце, стояла вся сморщенная, скрюченная, при её-то почти двухметровом росте! Она даже постарела.

Ане захотелось подбежать к ней, обнять, сказать что-то доброе, спросить, как она живёт, нужна ли ей помощь, но тут же она остановилась, стала прятать лицо, взяла Свету за рукав и попросила быстрее уйти из торговых рядов. Так же, как при встрече с Игорьком Ефименко, ей стало невозможно стыдно за то, чем она занимается. Она шла и думала: «Что случилось? Неужели Зёминой так плохо, раз у неё теперь «совсем другой коленкор», как она любила говорить». Аня не знала, что делать, решила только, что не расскажет об этом никому из однокурсников. Не только потому, что это делать некрасиво, но и потому, что увидела в лице Людмилы Николаевны страх того, что кто-то узнает её, и решила хоть в этом помочь любимому педагогу.

Света предложила пройти чуть дальше в центр, на улицу Вайнера, это был свердловский «Арбат», где толкались все, кому не лень, там они хотели поспрашивать другую цену. Они долго побродили, предложений было много, но один парень, с табличкой «куплю ва́учеры», приглянулся им больше остальных. Он был приятнее, толковее и предлагал за Светкин ваучер три тысячи рублей. Они могли за ночь заработать больше, но сейчас выбирать не приходилось.

– Девчонки, давайте не думайте долго, завтра цена может упасть! Вы же сами видите, какой дурдом! – уговаривал их парень, показывая рукой на окружающих.

На всю улицу истошно и нервно орала песня «Я тебя люблю за то, что я люблю тебя, я тебя люблю за то, что ты не любишь меня. Я тебя убью, за то, что я убью тебя, я тебя убью, как только поменяю коня…». Аня узнала, это была известная группа «Агата Кристи» из Амози́тска со своей песней «Истерика». Аня чувствовала то же самое, что пели парни: ей хотелось уйти куда подальше, выпить, покурить, поорать, но Свете об этом лучше было не заикаться, иначе она начинала нервничать и, не дай бог, сорвалась бы, как в прошлый раз.

Света вообще оказалась девушкой правильной и очень нервной. За эти дни она несколько раз срывалась, кричала на Аню ни с того ни с сего, извинялась и снова кричала. От извинения было не легче, но приходилось терпеть, деваться было некуда, атмосфера накалялась, денег не хватало, ели в основном картошку с дачи, майонез, хлеб и макароны. Вот и сейчас Аня чувствовала, что Света скоро взорвётся.

Они прошли по Вайнера ещё три раза, надо было делать выбор. Парень поглядывал на них, кивал, мол, пошли ко мне. Света никак не могла решиться, потом дёрнулась, сказала в сердцах: «да пошёл он», подошла к этому самому парню и продала ва́учер, за три тысячи двести рублей. Двести рублей она выторговала из вредности, они никак не хотели уступать друг другу, и неизвестно чем бы всё закончилось, если бы в какой-то момент парень не сдался и не протянул ей деньги. Света с гордо поднятой головой посмотрела на всех, кто стоял рядом, положила деньги в кошелёк, и они торжественно пошли в магазин покупать колбасу и другие немногочисленные продукты.

* * *

На деньги от этого ва́учера они питались неделю, потом контора на Некрасова наконец-то открылась, и, к общей радости, они вышли на работу. В небольшой двухкомнатной квартире в первый вечер собрались почти все. Охранники были те же: Саня с Юрой, водители: Юра-«старенький» и Борис-новенький. Охранника Димы пока не было, говорили, что он выйдет позднее. Саня был за главного, отвечал на звонки, а если его не было, просил это делать кого-нибудь из девчонок, чаще это были Женя или Света. Из прежних остались только она со Светой, Женя и Оля Безумная. Несколько раз приходила Светка Беременная, но живот у неё был слишком заметен, они договорились, что забирать её будут из дома, в том случае, если на неё будет спецзаказ.

Новеньких девчонок было двое: Лена, худенькая темноволосая девушка с зелёными узкими, миндалевидными глазами, остроносенькая и похожая на белочку, миниатюрная и даже хрупкая. Когда она начинала говорить, от неё трудно было оторвать взгляд, была в ней какая-то магия. На вид Лене было лет двадцать. Второй, Кристине, двадцать два, как она тут же при знакомстве сказала. Это была пышнотелая, но спортивная, даже накаченная блондинка, тоже невысокого роста, поведением она скорее походила на продавщицу ночного ларька, много и чуть хабалисто говорила, но не хитрила, не юлила и подкупала своей открытостью.

Когда Света с Аней зашли первый раз, Лена сидела на кухне и рассказывала, как недавно отдохнула за городом.

– Не, а чё, я же не дура, я поняла, чё им надо, – услышали они обрывки разговора. Аня встала рядом, молча слушала, Света начала наливать кофе.

– И чё им надо? – спросил улыбающийся Саня, довольный тем, что все девчонки рядом, можно спокойно вместе сидеть, пить чай на кухне и общаться.

– А то ты не знаешь? – хитро ответила вместо Лены Кристина и игриво посмотрела на Саню.

– Ну, за грудь потрогать, – предложил Саня, немного одуревший от того, что за ним никто не следит, не одергивает и можно говорить, что хочется.

– Эт-то ещё фигня. Они хотели, чтобы мы прямо в парке с ними, при всех, извращенцы! – негодовала Лена.

– Ну, я бы тоже посмотрел, – подначивал Саня.

– Посмотрел бы он, во даёт! – отвечала возмущенно Кристина.

– Сань, ты же не такой, не наговаривай на себя, чё к девочкам пристал?! – вмешалась Света, защищая новеньких и выкладывая на стол печенье, которое они принесли с собой.

– Да я так, болтаю, конечно, Светик. Ой, девчонки, соскучился я по вам, знакомьтесь, давайте садитесь. – Саня соскочил с места, на котором сидел, уступил его им, начал всех друг другу представлять и даже немного растерялся.

– Да, мы тоже соскучились, Саш, – поддержала его Света.

Он улыбался, смотрел на всех, особенно на Аню, влюблёнными глазами. Аня улыбнулась в ответ и немного смутилась, раньше он так не делал. Продолжили чаевничать, разговорились, стало всё как прежде и даже проще. Потом подъехали Женя с Олей Безумной, теперь её звали просто Оля, потому что Оль в новой конторе больше не было. И ещё здесь были окна, из которых открывался красивый вид на реку Исеть. Контора называлась теперь «Маркиза». Кто-то говорил, что такое название уже есть и им правильней было бы называться «Маркиза-2», но никого это особо не трогало. Они немного посплетничали про бывшего начальника Мишу-Котофеича, оказалось, что он и сейчас в деле, но издалека и с малой долей. Говорили про «крышу», которая осталась прежней, про Серёжку, которой отошёл от дел, да так отошёл, что никто, даже Миша, не знает, где он. Девчонки решили, что случай с Оксанкой не прошёл для него бесследно и всё может быть, что он решил соскочить с бандитской темы. Хотя всё это были домыслы.

Оказалось, что большую долю в деле купил Саня, он теперь главный босс, но охрану не бросает, будет сам принимать заказы, потом они кого-то возьмут, но пока доверить некому, да и лишних денег нет. В первый вечер они сидели без дела часа три, шутили, что клиенты пока их не нашли, надо нагреть место и подождать. Оля улеглась на диван греть место, кто-то дремал, просто сидел, решили подождать немного и, если что, ехать домой.

– Ничего, всё будет. Я много дал объявлений: в «Быстром курьере», «Ярмарке». На месяц вперёд проплатил, – оправдывался Саня.

– Да ладно тебе, просто место ненамоленное, – сказала серьёзно Лена.

– Ага. Пойду помолюсь, – заметил ехидно Саня, взял газету и пошёл в туалет.

Спустя некоторое время начались звонки. Первыми на вызов поехали Света с Аней. Никаких привилегий у них не было, просто мужчины, которые звонили, попросили девчонок постарше. Довольный Саня принял заказ, ему было забавно это делать, раньше он не обсуждал так досконально тех, кто звонил, теперь же, простодушный и соскучившийся по делу, он смело и открыто рассуждал об этом. Он предупредил всех, что говорить в квартире нужно негромко, соседи не должны догадаться, что здесь офис. Это было забавно, потому что как это можно было сделать, если вся работа проходила в основном ночью, а в современных домах слышимость была отличная, да ещё в ночной тишине.

Света и Аня под общее одобрение поехали на Эльма́ш, на Шефскую. Аня в белой блузке выглядела серьёзной и походила на учительницу, Света была в бордовом бархатном коротком платье, на шее у неё красовалось её фирменное колье. Все решили, что сейчас им начнёт везти, Саня поехал сопровождать девчонок на родной Эльма́ш. Место оказалось производственным предприятием, их заказали начальники, как они потом представились: Сергей Васильевич и Леонидыч. Первому было немного за сорок, второму – за пятьдесят. Они что-то отмечали на работе, домой идти не хотелось, решили пригласить девчонок.

Ане достался Сергей Васильевич, Свете – Леонидыч. «И хорошо», – подумала Аня, потому что Леонидыч внешне походил на её отца, Ане сделалось плохо, когда она его увидела, она подошла к столу, полному бутылок, и отхлебнула шампанское прямо из горлышка. Разошлись по кабинетам, ровно через час уехали. Леонидыч дал Свете свою визитку, предложил работать у него секретаршей, сказал, чтобы она звонили ему, подмигнул Ане, она с трудом выдавила из себя улыбку.

Дальше жизнь пошла по накатанной. Однажды их вызвали в баню на улице Первомайской, рядом со Светиным домом. Выглядело здание величественно, как музей или театр в Древней Греции. Построили его ещё в пятидесятые годы в стиле позднего неоклассицизма, как объяснила ещё на Юмашева умная Оля-Немка. Аня запомнила красивое слово. Они со Светой частенько ходили в эту баню мыться, по средам, в обычное женское отделение, на второй этаж. Теперь они приехали по работе в сауну, которая находилась на цокольном этаже. С ними была Лена. Из дверей сауны вышел приятный мужчина, впустил девчонок внутрь, рассчитался с охранником Димой, тот уехал.

Мужчина показал, где можно переодеться, где лежат простыни и куда им пройти, сказал, что они компанией сидят за столом, пьют пиво, пригласил присоединиться. Девчонки, ничего не подозревая, переоделись и пошли, куда сказали. Первой зашла Света и увидела… Рудика, Гену, Виталика и других общих приятелей. Светка замерла. Это был кадр, достойный кинематографа и кисти художника.

– Вот это номер! – первый очнулся Рудик.

– Привет, – сказала Лена, не понимая, в чем дело.

– Так-так, интересное кино, – добавил Гена и улыбнулся, было видно, что происшедшее его почти забавляло.

Света стояла и глупо улыбалась, ей было хуже всего, она за всё это время прочитала Рудику столько моралей по поводу того, что он женат и она не собирается его ни с кем делить, что он ведет неподобающий образ жизни. Играла, как бы сказал Саня, «девочку-целочку», теперь же случилась ситуация, которую не ожидал никто. Для Рудика, как и для Светы с Аней, это было потрясением, Аня даже испугалась, подумала, а что было бы, если бы это были их близкие или родня, как бы пришлось выкручиваться и смотреть друг другу в глаза.

Генка улыбался, глядел на неё хитро, ему явно всё нравилось, как будто он знал, и его предсказания сбылись. Он налил ей пива, дождался, когда она выпьет, молча взял за руку и повёл в парилку. Она пошла, как завороженная, в голове всё смешалась окончательно. Несмотря на то что Генка подло вёл себя в прошлый раз, ей было неприятно, но, как только он закрыл дверь парилки, они накинулись друг на друга, как пылкие и страстные любовники. Лена в соседней комнатке уединилась с Виталиком.

Света с Рудиком беседовали весь заказ, он чувствовал себя виноватым, решил, что Светке не хватает денег, поэтому она пошла на такую работу, просил прощения, всё время наливал ей и себе пива, а Светка, которая плохо переносит спиртное, почти залпом выпила две кружки. Рудик категорично заявил, что больше она никуда не поедет, Света резко ответила ему, кто он такой, чтобы указывать ей, к тому же оказалось, что он соврал, что занят сегодня, а сам пошёл в баню с мужиками и вызвал девочек. Он клялся, что девушку везли не ему, и правда тот, кто встречал их, объяснил, что остался без девушки и не успел сообразить, как Виталик увел Лену.

Они всё равно ругались, хотя и понимали, что тут нет ни правых, ни виноватых. Рудик долго умолял Свету позвонить ему завтра или когда у неё будет настроение. Телефона у Светы не было, она сказала, что ей неудобно звонить, она подумает, но не обещает. Когда Аня с Геной вернулись из парилки, они застали в самом разгаре эту почти супружескую сцену ревности. Генка тихо смеялся, Аня восхищалась тем, как Светка смогла остаться в такой ситуации победительницей.

Расставались было смешно и странно. Когда Света с Аней вышли из бани они сначала ругнулись матом, потом их накрыло нервным смехом. Лена пристала к ним с вопросами, Света ответила, что они чуть не попали, и сегодня в бане запросто могла быть компания её младшего брата или старшего. Но потом они успокоили себя мыслями о том, что старший был человеком серьёзным и женатым, а у мелкого на это денег не хватит. На что Лена заметила, что только что они вышли от серьёзных женатых мужиков, а с ними в компании мог быть кто угодно даже без денег. Света успокоила себя только тем, что её братья – ужасные скряги и на девочек тратиться не будут. На том и успокоились.

* * *

После сюрприза в бане Света с Рудиком серьёзно и долго говорили. Он сказал, что будет давать Свете больше денег, открывает на автовокзале небольшую закусочную, проще говоря – буфет для проезжающих, и ему нужны работники. Он позвал их с Аней. Было видно, что Рудик настроен решительно, и Аня со Светой договорились, когда будет ясно с этой закусочной, тогда они и уйдут с нынешней работы. Но Рудик не сдавался и запретил Свете работать, несколько вечеров заезжал, проверял, точно ли она дома, она даже поругалась с ним, сказала, чтобы он верил ей, но, как только он уезжал, сбегала в офис на Некрасова.

Деньги были нужны ещё и для родителей, а просить каждый раз она не хотела. Но девчонки поняли, что жизнь придётся менять и дело было не только в Рудике. То, чем они занимались, становилось всё противнее и не приносило ни радости, ни больших денег. Сане сказали, чтобы подыскивал им замену, тот очень расстроился. Ревнивый Рудик так шустро взялся за дело, что через пару недель пообещал, что можно будет посмотреть новое рабочее место. Девчонки неожиданно для себя обрадовались, хотя толком не понимали, что их ждёт. Они придумывали, как будут добираться до автовокзала, это было далековато от их дома, Рудик сказал, что первое время будет возить их, потому что всё равно нужно заезжать за продуктами, а это по дороге. До открытия оставалось время, и они продолжали работать в «Маркизе». Где-то числа восьмого мая, накануне праздника Победы, они поехали по обычному вызову. Клиенты, казалось, были спокойные. Два Андрея: один высокий, другой небольшого роста. Андрей Большой и Андрей Маленький, как Света и Аня тут же окрестили их между собой.

Маленький был особенно нервным и говорливым, он дал Ане свой номер телефона, настаивал на встрече на следующий день, сказал, что заплатит лично и больше. Они договорилась, и Аня приехала к нему домой, на Уралма́ш. Всё шло гладко, потом ему вздумалось поехать в их общий с Андреем Большим офис, в центре города, на улице Мамина-Сибиряка. Он объяснил, что хотел взять денег, чтобы расплатиться с ней, а заодно чтобы они посидели там, сказал, что в праздник в офисе никого нет и двухэтажный особняк в их распоряжении.

Аня согласилась, хотя вёл себя Андрей Маленький странно: то вдруг закричит на неё, то тут же извиняется. Перепады его настроения были слишком реактивные и непредсказуемые, но это не настораживали Аню, потому что в целом парень был весёлый, разговорчивый, отшучивался и обещал, что больше так не будет. Она верила ещё и потому, что таким поведением он немного напоминал Свету, да и Мамина-Сибиряка была в пятнадцати минутах от их дома, Аня согласилась. Они ехали на такси, всю дорогу Андрей рассказал, как он героически служил в афгане.

– Заткнись, сучка, без тебя знаю! – вдруг вскрикивал он на всю машину.

Аня смотрела на него, отвечала, что ей ничего не надо и она едет домой, он тут же умолял её остаться, а потом они подъехали к офису. Андрей выскочил из машины, артистично открыл двери, встал перед ней на колено и всё же уговорил пойти с ним. Когда зашли, он действительно вёл себя лучше, достал из потайного шкафчика спиртное, открыл шампанское, подал ей, налил себе водку. Поставил на столик коробку шоколадных конфет, стал рассказывать, как они нашли офис, как обустраивали его.

Офис был действительно хороший, он вдруг начал откровенничать про то, как они начинали своё дело, потом рассказал что-то смешное, они выпивали, хохотали. Аня забыла о его закидо́нах, ну, заносит мужика и заносит, с кем не бывает, но в одно мгновение, она не успела понять когда, он поменялся на глазах, резко стал злой, встал и куда-то вышел. Вернулся с чёрной большой палкой в руках, Аня видела такие у милиционеров по телевизору, никак не могла вспомнить, как они называются.

– Ты чё, сучка, выеживаешься?! Сейчас ты мне всё расскажешь! – Он больно ударил Аню чёрной палкой.

– Аа-ай! – только и успела крикнуть она, закрывая голову руками.

Это была мягкая резиновая дубинка, Аня поняла по удару. Но было не мягко, а больно. Он бил со всей силы, выкрикивал разные слова, вспоминал каких-то девок, которые его предали и бросили, говорил, что она такая же тварь. Аня кричала, просила его остановиться, плакала, взывала к тому, что ей больно, что она больше не будет. Он не слышал её, и спустя какое-то время она поняла, что просить бесполезно: он был невменяемый, но она всё равно просила, потому что не знала, что ещё делать.

– Пожалуйста, Андрей, не бей меня! Прошу тебя! – всхлипывала и причитала она из последних сил. – Что мне, что мне сделать, чтобы ты меня не бил?!

Аня была сильно напугана, в её жизни никогда такого не было, у неё уже не оставалось сил, и на секунду в голове мелькнула мысль о том, что он может её убить.

– Заткись, сука! Лучше молчи, иначе убью! – орал он, зверел всё больше и больше, бил палкой по ней и по тому, что попадалось, когда Аня уворачивалась.

Он наносил удары методично и жестоко, она свернулась калачиком, закрыла голову руками и терпела.

– Ты совсем охренел, что ли, придурок?! – услышала Аня мужской крик с другой стороны комнаты.

Её перестали бить, она медленно убрала руки от головы и сквозь туман увидела Андрея Большого. Тот долго боролся с Андреем Маленьким, кричал, чтобы он перестал, но Маленький никак не хотел уступать и успокаиваться. Он скрутил его и пару раз ударил этой же дубинкой.

– Беги отсюда, живо! – крикнул ей Андрей Большой.

Она еле встала с дивана, тело ныло, один глаз она не могла открыть, прихрамывала на одну ногу, огляделась, увидела сумочку, взяла её и пошла вниз. Уже на выходе услышала голос Андрея Большого.

– Деньги у тебя есть? – спросил он.

– Не надо мне от вас ничего, – прохрипела она.

– Стой, возьми у меня в кармане сколько есть. – Он продолжал держать двумя руками сопротивляющегося и матерящегося друга и показал Ане на карман своей куртки.

Потом раздались удары дубинки, и наступила тишина.

– Девушка, возьми деньги, не все такие мудаки. Смотреть же надо, с кем общаешься! Афганцев вообще надо обходить за километр! – Андрей Большой подошёл к ней, открыл сумочку и положил в неё несколько купюр.

Она была так напугана и рада, что вырвалась из этого кошмара, что даже не посмотрела на него, развернулась и пошла к выходу. Сначала никак не могла понять, где она, потом сообразила, в какую сторону идти. Голова кружилась, тело ныло, боль становилась сильнее, она понимала, что нужно скорее ехать домой. Вышла на дорогу, попыталась поймать машину, их было мало, но те, что притормаживали, проезжали мимо, когда видели, как она выглядит. Она потрогала лицо, по ощущениям всё было целым, только левый глаз плохо открывался, и руки были в крови. Она испугалась, достала из сумочки зеркало, глянула на себя: лицо было опухшее, в крови и уже начинало багроветь. Аня достала платок, плюнула на него красной слюной, немного протерла, но скорее размазала, но она хотя бы могла немного видеть дорогу. Решила идти до дома Светы пешком. Она закрывала лицо платком, склоняла голову и шла по тихим дворам и проулкам.

Когда пришла, Света открыла дверь, ругнулась, быстро завела её в квартиру, посадила на кухонный табурет, нашла в холодильнике лёд и начала прикладывать к лицу, потом поискала медяки, дала Ане, чтобы та тоже прикладывала их к уже появившемуся синяку. В это же время Аня, сбивчиво рассказывала, что произошло, в конце рассказа она не выдержала и заревела. Света успокоила её, решили, что сегодня Аня, конечно, никуда не пойдет, высказала, что зря она её не послушала и поехала к этому отморозку.

Глаз заплыл, вокруг него образовалось сине-красное пятно, видимо, внутри лопнули сосудики. Смотрелось всё это чудовищно. Они материли всех афганцев, Андреев и вообще мужиков, говорили, что больше никогда не поедут ни с какими клиентами вне работы, вспомнили Оксанку Огинскую. Света сходила в аптеку за бодя́гой и валерианкой, приложила примочку из бодя́ги к Аниному глаза, рассказала, как ей нужно будет самой периодически делать это, налила им чаю с валерианкой и спустя какой-то время уехала на работу. Аня долго не могла прийти в себя, всё тело ныло, она постанывала и ходила по тихой чистой квартире. Потом налила себе чаю, взяла печенье и села на диван, укутавшись в тёплое одеяло. По кабельному телевидению показывали какой-то фильм, ей было неважно, какой, главное, она была в безопасности.

* * *

Почти неделю Аня просидела дома, синяк спал, чувствовала она себя получше. Открытие буфета откладывалось, и пришлось повременить с уходом из конторы, зато Рудик нашел для Ани недорогую комнату, рядом с домом Светы, в районе УПИ, на углу Комсомольской и Малышева, в народе это называли УКМ, что означало незамысловатое – угол Комсомольской и Малышева. Это была отдельная, большая комната, в общежитии Уральского политехнического института, правда, с общим коридором, подъезд и комната напоминали общагу Лесотехнического института. Душ на этаже был, но лучше бы его не было, он не закрывался, был страшный и давно просил капитального ремонта. Умывалки, как и туалет, были на этаже и находились в полуаварийном, военном состоянии, но жить там было можно.

Аня переехала, навела порядок в комнате и даже решетки на окнах третьего этажа её не смущали. Главное было то, что она наконец могла жить отдельно, а не спать валетом на Светкиной маленькой софе и подстраиваться под её настроение. Да и Света вздохнула с облегчением, это значительно улучшило отношения между ними. На улице стояла весенняя, почти летняя погода, контору снова перенесли, теперь она находилась на проспекте Ленина. Это было между домом Ани и Светы, тоже общежитие, но Автодорожного техникума. Они ютились в комнате, но большой и просторной, условия здесь были приличные: хороший ремонт, телефон, уютная обстановка. Заходили они с чёрного хода и ходили тоже тихо. Света с Аней работали последние дни, но они с лёгкостью уходили из конторы, хотя и с небольшой грустью. Им не жалко было оставлять Саню, жалко было девчонок и всех, с кем за это непросто время они сдружились, несмотря ни на что. Последняя рабочая ночь заканчивалась, наступало утро.

– Им-то что, они не подставляют себя под всяких придурков, – говорила Кристина, показывая в сторону охранников, когда утром, после смены Аня со Светой накрыли на кухне стол и устроили отходную.

– Что ты там плачешься, Кристалик?! – спросил Саня, когда подошёл к столу, посмотрел на напитки и закуску, умело расставленные Светой.

– Я говорю, девочки правильно уходят. Хоть будут как люди жить. – Она начала открывать бутылку шампанского.

– Ну, чё ты, вообще-то уже? – Саня по-хозяйски забрал у неё из рук бутылку и начал открывать.

– А чё не так?! – продолжала возмущаться Кристина. – Я правильно говорю.

– Да, всё так, всё так, Кристалик, но я про бутылку, чё я уже сам открыть не могу? – Саня начал разливать спиртное по стаканам. – Вот как мы без них будем? – Он сделал упор на слове «мы» и подмигнул Ане.

Аня посмотрела на него, но значения намекам не придала, она только заметила, что раньше он так ласково не называл Кристину и, возможно, между ними что-то есть. Народ суетился, все хотели поскорее домой, Дима глотнул шампанского чисто символически, пожелал девчонкам новой жизни, сказал, что опаздывает на занятия, и убежал. Юру-водителя отпустили раньше, он тоже немногословно напутствовал, тоже спешил, по дороге подвозил кого-то из новеньких домой. Юра-охранник пить не стал, сказал, что в завязке, с ним также немного и душевно поговорили, обнялись, стало ещё грустнее.

И хотя с Димкой они проработали дольше, Юра по-особому относился к каждой из них и не был обычным охранником, он всегда по-родственному реагировал на разные ситуации, которые случались, рассказывал о себе, обсуждал с девчонками их проблемы, при этом профессионально делал свою работу. Димка же так и остался закрытым, больше отмалчивался, хотя улыбался чаще, чем Юра. Новенькие девушки посидели немного, вечером нужно было на работу, из «стареньких» за столом остались: Женя, Оля Безумная, Кристина и Лена, которая напоминала сестёр Огинских и Немку, вместе взятых.

Разлили по бокалам. Аня пила «Амаретто», девчонки шампанского, Саня сказал, что выпьет водочки. Аня села рядом с ним, положила голову ему на плечо, и поняла, что расставаться не просто.

– Знаете, – решила сказать тост Света, – мы тут работали в таком месте, что не дай бог кому сказать и пожелать такое. – Она остановилась, чувствовалось, что говорить тяжело… – Спасибо всем, что всё было, ну что вы были… что всё по-человечески, в общем, было. – Она протянула свой стакан с шампанским к остальным, чтобы чокнуться стаканами.

– Так и есть, – поддержала её Аня.

– Ой, Светик, в точку сказала. Как мы тут без вас, девоньки? – сказал Саня, вздохнул, с особой нежностью посмотрел на Аню, она грустно улыбнулась, они выпили, и он сказал Ане на ушко: – Эх, Анька, забрал бы тебя прямо сейчас с собой.

Она посмотрела на него удивленно и чуть скривила лицо. После выпивки все оживленно заговорили о том, что с девчонками было кайфово, что непонятно, как будут жить и работать дальше, вспоминали разные истории про то, как начинали на Юма́шева, и про того, кого уже нет, тут же решили выпить за Оксанку Огинскую, не чокаясь. На вопрос Кристины, кто она такая, ответили «чудесная девочка, которой больше нет». Вспомнили, как убегали на верхний этаж дома, про поездку на Походную улицу, про козлов-грузин в «Большом Урале», про «субботники». Вспоминали не подробно, как-то вскользь, мол, было и было.

Незаметно прошёл час, они уже были хорошо захмелевшие, устали и решили расходиться. Вышли на улицу, договорились со Светой, что завтра, в девять утра, они с Рудиком заедут за ней, чтобы посмотреть буфет на автовокзале, в котором предстоит работать. Обнялись все, и пошли по своим делам: кто на трамвай, кто пешком до дома. Саня решил ловить такси и предложил Ане подвезти её, так как едет на Эльмаш мимо УКМ. Аня согласилась. Он поймал машину, и они сели на заднее сиденье, Саня тяжело дышал и всё ближе придвигался к ней, но приехали быстро, машина остановилась около Аниного дома.

– Вот ты где теперь обитаешь, говорят, у вас с Ирэн хата козырная была? – спросил Саня, которого в машине разморило.

– Так это другая, ты спутал всё, я давно уже комнату снимаю, Ирэн же уехала, забыл, что ли? – ответила она, выходя из машины.

– Понял, – сказал он. – Шеф, приехали! – быстро сказал он таксисту, расплатился и вышел следом.

– Ты куда? Кристалик ревновать будет. – Аня хитро посмотрела на него, но он не ответил, посмотрел, подтянул к себе, крепко обнял и начал целовать. Аня не сопротивлялась, хотя на секунду подумала, нужно ли всё это.

– Не выдумывай! Можно к тебе? – решительно сказал он.

Чувствовалось, что они оба ждали этого давно, она от волнения не смогла даже открыть дверь, он помог, а как только они зашли, начали лихорадочно снимать друг с друга одежду.

– Сань, подожди, надо презерватив, – осторожно заметила она по привычке и поняла, что этими словами вернула себя туда, откуда только что ушла.

– На фиг презерватив! – резко ответил Саня.

– Тихо ты! У меня бабушка за стенкой, божий одуванчик! Её родимчик хватит. – Аня была довольна, что Саня целуется, даже после сегодняшних клиентов, к которым он же её и возил.

– Она, наверное, и слова такого не знает. – Саня говорил и всё время целовал её.

– Ну, Сань, – кокетливо канючила Аня.

– Что, Анечка? Что, девочка моя? – Он продолжил целовать, и она забыла, что хотела сказать.

Когда всё закончилось, они немного поговорили и уснули. Проснулись под вечер и снова занялись сексом, Саня попросил напоить его чаем, Аня с удовольствием разогрела чайник, у неё была банка вкусного малинового варенья, которую передали знакомые от родителей. Аня посмотрела на него и хмыкнула.

– Ты чего? – спросил он.

– Ничего. Просто подумала, какие мы дураки. – Аня поняла, что она катится вниз: делает то же самое, но уже бесплатно.

– А вот и не дураки, хотя я, конечно, дурак… я же, Ань… у меня же семья, – еле выдавил он последние слова.

– Саня! Проехали! Всё нормально, я понимаю… просто как-то быстро всё, – ответила она, стараясь говорить бодро.

– Понимает она! Что ты понимаешь? Херово это… Я ж поэтому всё не мог к тебе подойти, – говорил он, оправдываясь.

– То, что было вчера, херово? – переспросила она и начала дуться.

– Да ты не поняла. Вчера всё хорошо было, но просто… что я могу тебе дать… если так, по чесноку. Пытаюсь замутить тут кое-что, но… живому бы остаться, – начал снова оправдываться он и не договаривал.

– Сань! Всё нормально, чё теперь-то. Ничё не надо, и что значит, живому остаться? – Она встала из-за стола и посмотрела на него в упор.

– Анька, блин! Какая ты хоро-ошая. – Он притянул её к себе и поцеловал.

– Не хочешь, не говори! Давай не будем, поздно уже. – Она обняла его и поцеловала в макушку.

– Блин, точно! Мне надо гнать домой и на работу. – Он встал, осмотрелся, всё ли взял, поцеловал её в губы и пошёл к двери.

– Ты не волнуйся, я не буду тебя доставать, звони, если что, – проговорила она и грустно улыбнулась.

– А куда звонить-то, Ань? Чё-то я не понял, короче, это ты звони, номер рабочий знаешь. Буду нужен, звони, поняла?! – почти приказал он.

– Ладно, – кивнула Аня, смешно поджала губы и растерянно взглянула на него.

– Стой, вдруг мы уедем оттуда, давай напишу домашний. – Он осёкся. – Но ты понимаешь, да? – Он записал номер на клочке бумаги.

– Понимаю, Сань. Звонить в экстренных случаях. Ну… буду говорить, только если ты ответишь или попрошу какого-то из мужчин, чтобы пригласили тебя к телефону.

– Умница моя! Подожди, а кого это из мужчин ты попросишь? – спросил он.

– Кого-нибудь с улицы. – Аня усмехнулась, пожала плечами, они поцеловались, и она закрыла дверь на ключ, посмотрела на листок с номером и, напевая себе под нос, начала убирать со стола.

* * *

Следующим утром Света и Рудик заехали за ней, и они отправились на оптовую базу. Закупал всё Рудик, они ходили за ним, прислушивались, присматривались и запоминали. Он взял: две палки «Докторской» колбасы, килограмм десять молочных сосисок, полголовки «Российского» сыра, несколько стеклянных банок краснодарского соуса, пару банок горчицы, по большой упаковке маленьких жестяных банок: кока-колы, фанты, спрайта. Ещё они накупили салфеток, одноразовых стаканов, вилок и ложек, разных тряпок и прочей мелочи. К обеду прикатили на автовокзал.

Отсюда Аня раньше ездила в гости к подруге Иринке, когда ещё учились в училище. С ней же, на перроне этого вокзала, они весело провожали общего знакомого Лёню, с которым много играли на сцене, в той самой воинской части, на практике. Он дембельну́лся тогда и уезжал домой, в Челябинск. Здесь, с другой стороны вокзала, не там, где ходят автобусы, а на площади перед входом, находился комо́к знакомой армянки, которая продавала им с Ирэн вещи. Чувства накатывали разные. Было хорошо от того, что она решились на перемены, ей хотелось нового, но одновременно ещё больше было сомнений и страхов, больше тех, чем когда она первый раз пришла в офис на Юма́шева.

Теперь она боялась встретить на новой работе старых клиентов и очень хотела на всю жизнь забыть прошлое. Успокаивала себя тем, что клиенты тоже будут не рады знакомству, разве что если какие-нибудь отмороженные. Временами ей казалось, что ничего не было, и она забыла людей, которых встречала. Пока размышляла, заехали на автовокзал, как раз оттуда, где заезжают автобусы и только свои.

Они подкатили к первому ларьку, который находился в целом ряду киосков и магазинчиков, вдоль линии посадки на автобусы. Ларёк стоял в выгодном месте, мимо него не пройдешь, и хотя с виду он походил на заброшенный сарай, сделан был недавно, на совесть, из добротного материала ДСП, как рассказал Рудик, нахваливая своё детище. Сверху на ларьке была надпись топорной работы «Буфет». Аня улыбнулась и подумала, что в Ко́шкино последний алкоголик аккуратней бы сделал. Подъехали к ларьку справа, на единственное свободное место, и Рудик припарковал машину. Они открыли подсобное помещение, через которое можно было зайти в буфет со служебного входа, оно всё было сколочено из необструганных досок на скорую руку, внутри были только деревянные и железные балки, которые держали конструкцию, торчали они в центре и по периметру небольшой рабочей площади.

Крыша была покрыта железом. Везде было сыро, холодно и не обжито. Они сразу назвали это место предбанником и решили, что здесь будет склад или холодильник, потому что тут прохладно. Внутри буфет оказался гораздо уютней, он напомнил ей кафе на Пионерке, куда они ходили с Оксанкой к её другу Лёхе, который угощал их хачапури. Она задумалась, осмотрелась, на стороне покупателей, сбоку были встроены в стену маленькие высокие полки-столики, это и были места, где можно было перекусить и попить чаю. Стульев не подразумевалось.

На стороне продавцов был, хотя и небольшой, но аккуратный прилавок, рядом слева, если стоять за прилавком со стороны продавца, стояла небольшая касса, а справа, чуть поодаль, была маленькая закрытая комнатка, метра полтора шириной, внутри неё был пристроен широкий стол, тоже похожий на полку. На нём стояла микроволновая печь, рядом лежали ножи, пара тарелок, вилок и разная кухонная утварь.

– Ну, как хозяйство? – бодро спросил Рудик, видя, что энтузиазма у девчонок поубавилось.

– Да ничего, только продукты где хранить? Холодильника-то нет, – спросила Света, по-хозяйски оглядывая помещение.

– Они не успеют прокиснуть, мы всё продадим. Смотри, сосиски будут тут лежать, на подложках, в этой подсобке, а там пока дуба́к. – Рудик показал рукой на предбанник.

– Вот именно, что пока. Продадим?! Но-но! – скептически заметила Света.

– «Меня засосала буфетчица вокзала, кондуктор нажми на тормоза!» – весело пропел Рудик, на мотив известной песни «Постой, паровоз», – приобнял Свету, и они засмеялись.

– Да, Рудик, ты всё шутишь, – сказала Света и увернулась от него.

– Пойду наберу воды, протереть тут надо, прибраться. – Аня, взяла тазик, – А где её взять? – Она осмотрелась, не нашла ничего, открыла дверь, вышла на улицу, увидела бесплатный туалет, решила пойти туда.

– Слушайте, а правда, тут даже воды нет? Санэпидемстанция разве разрешит? – спросила Света.

– «А у меня всё схваа-ач-чено, за всё заплаа-ач-чено!». – Рудик опять весело напел известный мотивчик.

Он никогда не унывал, но не от смелости и наглости, впрочем, от них тоже, но ещё и от доброты и упорства характера, к тому же он был вдвойне рад тому, что Света была рядом, и он победил.

– Светик, всё в ажуре, не боись! – Он начал её целовать, пока Аня ходила за водой.

– Рудик! Не здесь же. И вообще у меня месячные. – Она отдёрнула его руки и продолжала рассматривать буфет.

– Так вот же были? – удивился он.

– Ты чё, считаешь? – Она посмотрела на него недовольно.

– Да, Светочка, я же всё должен знать, что касается тебя, – сказал он игриво, схватил её, запел песенку из мультфильма «Трям, здравствуйте: «Раз – ромашка, два – ромашка, три – ромашка…».

Он придумывал на ходу текст, который не знал, и они завальсировали в центре зала для покупателей. Света хохотала, у Рудика было чудесное качество – он умел всё превратить в шутку. В это время зашла Аня, одобрила их танцы, улыбнулась и предложила всё помыть. Рудик в ответ предложил лучше попробовать меню: подогреть сосиски в микроволновке, сделать бутерброды с колбасой и сыром, открыть соус, налить кофе и перекусить. Так и сделали, заодно решили улучшить блюда: на сосиски насыпали натертый сыр и погрели их в микроволновке.

Потом Рудик сказал им, что они могут делать что хотят, пообещал появиться через пару часов, привезти вкусненькое к обеду, велел сделать всё «чики-бари», то есть навести порядок. А когда он вернётся, они хотя бы ненадолго откроют буфет и поработают. Пока он ездил, девчонки протёрли столы, создали уют как смогли. Аня рассказала Свете о вчерашнем визите Сани, та не удивилась и даже похвалила её, сказала, что Санька ей всегда нравился, он надёжный и серьёзный, несмотря на то что женатый, сравнили его с Геной и Виталиком, и Аня согласилась, что Саня лучше.

Потом приехал Рудик, привёз несколько бутылок водки, и они начали работу. Эксперимент удался. Народу набежало много, девчонки еле успевали делать бутерброды, готовить сосиски, вытирать со столов, разливать чай и водку, а ещё нужно было рассчитываться с покупателями, и делать всё быстро. Они только не успевали понять, хорошо ли и правильно у них получается, до этого никто из них не стоял за прилавком и с кассой дел не имел. Они по очереди стояли у кассы и в соседней комнатке, скрываясь от покупателей ненадолго, будто отдыхая, а на самом деле тот, кто был там, готовил бутерброды и сосиски в микроволновке.

Там же рядом, с краешка они нашли свободное и удобное место, где разливали водку. Девчонки видели друг друга, а покупатели могли наблюдать только за одной из них, которая у кассы. Аня не очень полюбила стоять за прилавком, но когда наступала её очередь, она пряталась за кассой. На какой-то момент она даже почувствовала некоторую власть прилавка: покупатели, по её мнению, тоже включились в игру и вели себя соответственно, помогая ей. Они со Светой решили не разбавлять водку, а совсем капельку – не доливать, как потом оказалось, не такая уж от этого была прибыль. Водка шла на ура, Рудик только успевал подтаскивать бутылки, а в конце дня ему пришлось бежать в соседний магазин, закупать несколько бутылок: пассажиры, уезжающие в Курган, очень просили.

А ещё за прилавком если колбаса никак не ложилась на бутерброд, они могли подправить её руками, а не специальными щипчиками. Придумали, что, если сосиски и бутерброды после разогрева украсить зеленью и кетчупом, они выглядят приличнее и аппетитней. Но с пола никогда ничего не поднимали и старались мыть руки чаще. Рудик принёс для этого ведро чистой воды, мыло и кружку, поставил в подсобке. Несмотря на кажущуюся лёгкость, к концу дня они сильно устали. В девять вечера Светка занервничала, сказала, что ничего не успевает, что у неё всё плывёт перед глазами, пора закрываться, иначе она сейчас будет орать, и вообще он обещал, что сегодня они поработают немного.

Рудик тут же вышел к посетителям, встал у входных дверей и объявил, что они закрываются. Дождался, пока покушает последний клиент, и закрыл дверь на засов изнутри. Девчонки стали убирать всё по местам и собираться домой. Рудик записал в блокнот, что нужно докупить на завтра. Народ просил не только горячее и водку, а жвачку, шоколад, лимонад и прочую мелочь.

Когда всё собрали, протерли и приготовили на завтра, Рудик заплатил девчонкам немного денег за смену, и они поехали. Всю дорогу Рудик пел и был доволен, Света нервничала, Аня понимала почему: скорее всего, ей не хотелось вкалывать так, как сегодня, но выбора не было, и если Аня мирилась, то Света не хотела.

Ей надоели Светкины выкрутасы, она радовалась, что не услышит их вечером. Работа теперь началась другая, и это было хорошо. Света с Рудиком завезли Аню, договорились, во сколько приедут завтра и о том, что пока будут работать, прицениваться к графику и наплыву пассажиров. Дома она поняла, что устала не от самой работы, а от того, что много говорила и насмотрелась на большее количество людей. «Зато честно!» – подумала она, хотя денег получила гораздо меньше и понимала, что придётся во многом ужаться, а скоро лето, одежды летней особо нет, да и обуви тоже.

Ей захотелось покурить, она вспомнила, что решила бросить, да и сигарет не было. Она всё же заставила себя пойти на пятак УКМ, где было много разных ларьков. Прошла метра три, увидела телефонную будку, пошарила в кармане, нашла пятнашки и решила позвонить Машке, в Амози́тск. Неожиданно ответила Варя, Аня обрадовалась ещё больше.

– Ой, класс! Ты чё, у Машки? – повеселела она.

– Ага. Ты стоишь? Только не охрене́й! Ты как чувствовала, что ли, позвонила? – начала издалека Варя тревожным голосом.

– Что случилось? Мама звонила? – Аня затревожилась ещё больше, решила, что звонила мать из Кошкино и случилась беда.

– Нет! Не звонил никто. Борька выпил уксуса, и всё, хана ему.

– Не поняла. Как выпил? Что случилось? – Аня застыла, слушала тараторившую Варю, но ничего не понимала.

– Говорю же, всё. Похоронили Борю. Я у Макарыча, с Валериком сижу, она уехала на похороны к Борьке, в родной город. Там хоронили. Он записку написал… предсмертную, прикинь. Люблю, мол, Машенька, жить больше так не могу, скажи сыну, чтобы простил папку. И всякую ахинею театральную написал. Ну, ты прикинь, маленькому ребёнку такое пишет, придурок… Ой, сколько всего было! Сёстры Борькины приехали на похороны, привязались к ней, матерились, орали на неё. Говорят, убийца! Менты приходили, выспрашивали, допрашивали. Как жили, что не поделили, как так вышло. Ой, вообще! – Варька остановилась.

– Как так… не понимаю я. Борька же, он же здоровый был, шкаф. Как так. Он же… – Аня говорила чуть отстраненно и медленно.

– Да никто не ожидал. Машка сама, сколько его знает, никак не могла понять, чтоб Борька из-за любви такое сделал. Не верится, если честно. Она извела себя тоже, ждем её завтра, приехать должна…

– Ой, Варя, в натуре – в арматуре, во дела, – сказала серьёзно Аня. – А я думаю, чё душа не на месте? Пошла за сигаретами, а тут, похоже, надо водку покупать, – выругалась она и стала понемногу осознавать сказанное Варей.

– Ты где сейчас? – спросила Варя. – Может, приедешь, Макарыча поддержим?

– Да, конечно. Я ведь ушла с работы, Варь… ну, ты, понимаешь с какой? – Аня не хотела вслух говорить название конторы, хотя народу на улице не было.

– Поняла. Ух ты! Анька, молодец! А где ты теперь, – чуть радостней спросила Варя.

– В буфете, на автовокзале, сосиски продаю, – объяснила Аня.

– Ну, ничё, нормально, главное – платят, и это… не то что, то… Давай подгребай, когда сможешь и звони, ага?

– Да, давай, сейчас поймём, что к чему, когда выходной, а то сегодня первый день был. Тяжело с непривычки и неясно пока ничего, – поделилась Аня.

– Да, конечно, всё правильно, Ань. У меня тоже непонятно всё, то ли замуж выйду, то ли нет, работа задолбала… может, в отдел культуры перейду.

– Ух ты! Давай колись, за кого, за лысого? – спросила Аня.

– Не-ет, с тем всё! Зовёт меня тут один замуж, не хочу пока. Даже чё-то представить себе не могу, как буду с ним. – Варя говорила голосом, полным сомнений, Аня знала, что это означает только одно, Варьке хочется и колется, но больше колется.

– По Ваньке скучаешь? – вдруг вспомнила Аня старую Варькину любовь.

– Да пошел он! Они уже поженились с той ото́рвой, прикинь, – сказала Варя.

– Ого! Когда успели? Ой, Варь, тут телефон просят. – Аня не заметила, что сзади стояли люди и намекали, что хотят поговорить.

– А, ну давай-давай, звони! Приезжай, – сказала Варя, с акцентом на последнее слово, чувствовалось, что она очень хотела поговорить.

– Давай поке́дова, Варюшка, приеду обязательно, познакомишь с женихом. – Ане хотелось побольше узнать, что происходит у подруг, но она не любила, когда над душой стояли, повесила телефонную трубку на рычаг и пошла к киоскам.

Купила пачку «Да́нхилла» с ментолом, маленькую бутылку ликёра «Киви» и пошла домой. «Борька! Смешной долговязый Борька! Такой талантливый. Один из лучших ребят на четвертом курсе», – подумала она. Пришла домой, открыла ликер, выпила рюмочку, покурила, пожарила картошки, включила телевизор. Посмотрела какую-то муть, ещё выпила, снова покурила, опять вспомнила Борьку, стало его ещё жальче, да и Машка с маленьким Валериком остались одни. Они, конечно, не пропадут, но как-то нелепо и неразумно всё закончилось. Она не заметила, как выпила всю бутылку, и уснула почти в час ночи.

Утром приехали Света с Рудиком, и работа закрутилась по-новой. На следующие выходные решили отдохнуть, так как не было документов для легального открытия буфета, и пока Рудик решал этот вопрос, Аня поехала в Амози́тск. Машка всё время была занята, чтобы побыть с ней, Ане пришлось поехать к ней на работу, в цех фабрики амози́та, который она мыла по ночам. Аня помогла в уборке и расстроилась ещё больше, от того, что увидела, чем приходится заниматься подруге, какие ведра таскать и какие объемы мыть за совсем небольшие деньги. Они говорили о Боре, о Машкиной «просраной» жизни, о том, что ей уже ничего не осталось, как до конца жизни «мантулить» и умирать здесь. Аня не могла убедить её в обратном, она понимала и то, что Машка также ответственна за то, что они с Борей пришли к такому концу, но винить подругу она не могла, осуждать тоже, только ещё больше загрузилась всем, что услышала в этот приезд. Она так захандрила, что не захотела больше приезжать в Амози́тск никогда.

Хорошо, что воскресенье они провели с Варей, это было гораздо веселей беспросветного Машкиного нытья. Варя познакомила её с женихом, которого звали Эдик, с первого взгляда он походил на занудного и заумного ботаника, нелепо улыбался и старался понравиться. Аня была рада и не рада: она хорошо знала эффектного театрала, балбеса и обаятельного парня Ваню, другие Варины ухажёры тоже были парни яркие и необычные. Эдик же напоминал ей серую мышь, что-то было в нём такое, что с одной стороны вызывало опасения: прокормит ли он семью, потянет ли Варьку с её желанием яркой жизни, а с другой стороны было чувство, что она недооценивает этого тихого кардинала.

Эдик всеми силами давал понять, что Варя будет за ним как за каменной стеной, привел их в свою двухкомнатную квартиру, которая просто кричала о том, что здесь не хватает только жены и двух деток. Аня, наученная горьким опытом, расчувствовалась в разговоре с женихом, поняла его отношение к жизни и семье, сменила гнев на милость, успокоилась за Варю и порадовалась, что именно Варя оказалась победителем, в их дурацком девичьем забеге за деньгами и лучшей жизнью. Уехала она из Амози́тска с двойным чувством: счастьем за Варьку и расстройством из-за Машки.

* * *

Второй месяц они работали по одной и той же схеме: утром заезжали Света с Рудиком, на оптовке закупали продукты, ехали в буфет, на автовокзал. Девчонки уставали и упросили Рудика взять помощницу, которая для начала будет выходить на подмену, так как работать без выходных было невозможно. Рудик вспомнил, что друзья просили его пристроить одну хорошую знакомую, подругу детства, и сказал, что скоро вопрос решит. Новенькая девушка, как выяснилось, смогла выйти не сразу, так что выходные им пока не светили. Они взбунтовались, Рудик набросил сверх зарплаты, по тысяче рублей, за каждый рабочий день в субботу и воскресенье, и они временно успокоились.

Обиднее всего было то, что работы было много, а выручки мало. Становилось ясно, что затраты не окупались. Они решили закупать алкоголь дешевле, у другого поставщика, и дело пошло, но Ане всё равно едва хватало на еду и оплату жилья. Вскоре вышла новенькая, звали её Марина, они стали работать по договоренности: то по два дня, то по три. Стало легче, но денег по-прежнему не хватало, Рудик неофициально подкидывал Свете денежку, Аня же залезала в долги.

Света предложила ей позвонить Леонидычу, бывшему клиенту с Шефской. Аня долго мучилась и решилась, но то обстоятельство, что он походил на отца, всё же останавливало её, она рассказала про это Свете, та велела не циклиться на этом и не придумывать глупости, а лучше подумать, что этот мужик заплатит ей за час больше, чем она сейчас получает за день. Аня сдалась, взяла визитку и в один из выходных договорилась о встрече. Тот обрадовался, Аня же всю встречу терпела, давила из себя улыбку и всё смотрела на стены, лишь бы не видеть его серый, с цветными ромбиками свитер, точь-в-точь как у отца.

Леонидыч не наглел, они один раз сделали это в классической позе и один раз он попросил оральный вариант, она делала всё быстро, на автомате, он щедро расплатился, сказал, чтобы звонила, если что-то будет нужно. Она нехотя улыбнулась, подумала, что лучше бы ничего не было, и сухо простилась. Леонидыч дал ей водителя, она поблагодарила и укатила на его машине до УКМа. Пришла домой, забежала в страшный душ на этаже, в тот момент он показался чище того, что творилось у неё внутри, но теперь были деньги на оплату комнаты. Немного полежала, сходила на УКМ, купила большую бутылку лимонной водки, выпила половину и уснула.

Проснулась от того, что кто-то колотил в дверь, это оказалась Света, которая заехала за ней перед работой. Когда она увидела Аню и почуяла, что от неё пахнет перегаром, она поморщилась, и с неудовольствием спросила, как дела с Леонидычем. Аня кивнула, мол, всё отлично, быстро оделась, извинялась, что проспала, но Света увидела рядом с диваном бутылку водки, помотала головой, и велела не спешить, сказала, что они заедут через минут сорок, после опто́вки. Аня обрадовалась, пообещала, что будет как штык внизу у дома и пошла умываться. Света ушла.

Весь рабочий день Рудик смеялся над тем, что она делала всё невпопад, путалась, спотыкалась, предлагал опохмелиться и зажевать лаврушкой.

– Ну как ты так, в одну каску выкушала ноль семь лимонки? – ёрничал он.

– Не ноль семь, а полбутылки, – плохо соображая, отвечала Аня.

Светка злилась, она не любила, когда опаздывают, ведут себя не так, как она хочет, и вообще ненавидела пьяных: всё детство отец устраивал дома пьяные сюрпризы, а тут подруга ведёт себя так же, да ещё и когда денег нет.

– Свет, ну, прекрати дуться, я больше не буду, честно. Просто как вспомню этого Леонидыча, я ж говорила, он так на отца похож… – пыталась она снова и снова объясниться.

– Ну, это же не повод нажираться до поросячьего визга, Ань! Ты же знаешь, у меня в семье ни деньги, ни алкоголь не задерживались никогда. Вечно всё… Я это на дух не переношу! – строго выговаривала Света и продолжала злиться.

– Я не буду больше, ну правда. – Аня застонала, как ребёнок.

– Ну, заплачь ещё! Все алкаши так делают. – Света была непреклонной.

– Свет, я т-тя так люблю, я правду говорю, ты поверь, я сейчас в таком состоянии, что всё говорю как есть, – откровенничала Аня с похмелья.

– Я вижу, – злилась Светка.

Ане было плохо, всю оставшуюся смену её тошнило, она ходила за сарай, пила воду, ела активированный уголь, который сердобольный Рудик купил в соседней аптеке, и уехал по делам.

– Чтобы я ещё раз! Никогда! – сидела она за кассой, прячась внизу, в перерывах между работой и рвотой.

– Но-но, посмотрим, я уже это слышала как-то. – Света не унималась.

– Девочки, чего спорим?! – услышали они знакомый голос.

– Ой, Саня, привет! – тут же с милой улыбочкой ответила Света, когда увидела бывшего охранника.

Она посмотрела на Аню, на него, невольно выдавая взглядом, что она знает про них.

– О! Привет, – немного смущаясь, сказала Аня и тяжело вздохнула.

– Вы же говорили, что тут где-то будете работать, зашел посмотреть, – сказал он.

– Да, мы теперь буфетчицы-многостаночницы! – говорила Света с иронией.

– Да ладно тебе, Свет! Нормально всё, – успокоил её Саня и тут же обратился к Ане: – Можно тебя на минутку?

Аня глянула на Свету виноватыми глазами, она сегодня и так проштрафилась, а теперь нужно выйти. Света кивнула в сторону Сани, разрешая Ане выйти, но выглядела уже веселой. Народу было немного. Аня сказала Сане, чтобы он шёл к чёрному служебному входу, посмотрелась в зеркальце, которое висело сбоку в подсобке, поправила прическу, макияж и вышла. Он подошёл и тут же поцеловал её, она увернулась.

– Прости, меня сегодня весь день… плохо мне, пахнет от меня невкусно, – попыталась она оправдаться.

– Тошнит, что ли? – опередил её Саня. – Беременная?

– Ну, ты скажешь, Сань. Просто… отравилась вчера, плохо мне, – объяснила она.

– Э-э-э, понял. – Он поправил ей волосы, погладил по щеке. – Аккуратней давай, ты чего. Я соскучился, а ты не звонишь.

– Мы же договорились, что только в экстренных случаях, – ответила она, не признаваясь ему, что тоже хотела позвонить, но запретила себе.

– Какая ты жестокая, а?! – Он опять начал целовать её.

– Ну, Сань, не надо, смотрят все. Я только всё забыла, давай не будем. – Она опять увернулась.

– Поцеловать-то я тебя могу? – И он, не дожидаясь ответа, начал целовать её.

– Сань, работать надо, ты чего хотел? – Аня ответила кокетливо, но больше не уворачивалась.

– Тебя увидеть. Когда у тебя выходной? – настаивал Саня.

– Теперь через три дня. – Она отвечала неохотно, но была довольна, что он пришёл и хочет встретиться.

– Я приеду часов в десять вечера, перед выходным, ладно? – спросил он.

– Ладно. – Они снова поцеловались, но её опять замутило, она показала рукой, что больше не может, и скрылась за сараем.

– Вот же блин! – сказал он, когда она вернулась.

– А я чё говорю? Лан, Саня, давай, пока, пошла я. – Она вытерла рот платком, посмотрела на него, хотела ещё что-то ответить, но услышала, как Светка зовёт её, махнула ему рукой и скрылась в буфете.

Худо-бедно она доработала, на следующий день снова почувствовала себя плохо, её опять подташнивало и мутило. Она решила, что теперь точно бросает пить, раз такие последствия, что до сих пор прийти в себя не может. Через несколько дней обнаружилось, что месячных давно нет. Много раз она брала в руки карманный календарик, в котором отмечала менструальный цикл, снова и снова считала дни и убеждалась, что задержка была почти неделю. По всем подсчётам получалось, что беременна она от Сани. С клиентами она всегда была в презервативе, с Леонидычем тоже, а потом у неё никого не было.

Не раздумывая долго, она решила позвонить Варькиным знакомым девчонкам, которые работали акушерками в Свердловске, в роддоме № 27 на улице Декабристов. Они тоже были из Амози́тска, Аня подружилась с ними давно, когда приезжала на пару дней к Варьке в гости, после её распределения на работу в Качкана́р, небольшой городок, на севере Урала, рядом с Ко́шкино. Аня только начала там трудиться, а девчонки были в Качкана́ре, на медицинской практике. Они в те дни тогда хорошо погуляли, да так, что Варька на следующее утро пошла на работу в Качканарский отдел культуры, в юбке, вывернутой на левую сторону, и заметила это только в конце дня.

С той поры Аня ещё несколько раз встречалась с девчонками в Амози́тске, они оказались своими в доску. Рыжеволосая, обаятельная, полноватая Танечка и высокая, черноволосая, худая Вера, которая с первого взгляда казалась строгой и серьёзной, но на самом деле обе девчонки были открытыми, добродушными и простыми. Когда они переехали в Свердловск, всегда звали Аню в гости, в свою маленькую комнатку в общежитии медработников, рядом с роддомом, в которой жили вдвоём. Раньше Ане было стыдно пойти к ним, теперь она поняла, что готова сходить, разузнать, поговорить и попросить помощи.

После работы она приехала домой и из телефонной будки позвонила на рабочий номер девчонок, который дала ей Варя. К трубке подошла Вера. Аня спокойно рассказала ей про задержку, та не удивилась, ответила, чтобы Аня приходила завтра с утра сдавать анализы, объяснила, как подготовиться, сказала, что запишет её к знакомому врачу-гинекологу. Весь вечер Аня думала о том, что скажет Сане, который должен был прийти вечером. Она не знала, что делать и надо ли оставлять ребёнка. Решила, что завтра увидится с девчонками, дошла до дома, помылась в душе, плюхнулась в постель и уснула. Около одиннадцати раздался стук в дверь, она еле доплелась и открыла. Это был Саня.

– Я стучу, стучу. Ты чё, дрыхнешь, что ли? – спросил он и полез целоваться.

– Сань, мне до сих пор плохо, давай без нежностей. – Она убрала его руку, она чувствовала себя вялой и разбитой.

– Может, ты отравилась, Ань? На фиг ты пила вообще? – продолжил он отчитывать её.

– Завтра поеду в больницу, сдам анализы и узнаю, что со мной, – спокойно ответила она и решила, что ничего ему не скажет.

– Пра-альна. Слышь, Ань, а ты точно не того? – Он показал на живот.

– Что? – Она отошла от него, стало обидно за этот его жест.

– Чего ты?! Я просто спросил. – Он пошел за ней.

– А если того, что тогда? – Она посмотрела на него зло. – Знаешь что, Саня, – она выдержала паузу, – шёл бы ты… домой, к жене и детям! Я хочу выспаться, завтра тяжелый день. – Она начала стелить постель.

– Анечка, ну что ты, милая, я не хотел тебя обидеть! – Он подошел, обнял её сзади, уткнулся в волосы.

– Сань, я правда не могу. Мне завтра анализы эти сдавать, потом к гинекологу… Я не знаю, ну, в общем, не надо ничего. – Она повернулась к нему и сняла его руки со своей талии.

– Понял, не притронусь я к тебе, просто рядышком полежу, можно? – попросил он.

– Дурачок, но так и знай, просто рядышком, – ответила она, и он покорно лёг рядом.

Утром Аня встала раньше, сделала всё, что нужно было для сдачи анализов, как сказала Вера, спрятала пакетики в сумочку, сходила в душ и приготовила бутербродов на завтрак. Разбудила Саню, они попили чай с бутербродами, поболтали о чём-то пустом, вышли из дома и разъехались в разные стороны. Саня сказал, что вечером заедет узнать новости, она сказала, что новостей не будет так скоро, но он всё равно пообещал заехать.

По дороге к женской консультации она начала тревожиться, у входа встретила улыбающуюся Веру, та её успокоила, познакомила с темноволосой, шустрой своей знакомой медсестрой из гинекологии Людмилой, которая внешне напомнила Ане утку. Вера сказала, что Людмила поможет, подскажет и отправит туда, куда надо, к тому же, как оказалось, она их соседка по секции в общежитии и живёт прямо за стеной. Вера также наказала, грозя пальцем, чтобы Аня потом зашла к ним, в семьсот девятую комнату. Там после ночного дежурства спала Таня, но к двенадцати часам ей нужно вставать, так что всё в порядке. Ане стало неловко, но Вера заверила, что Танюха в курсе и ждёт.

Вера убежала на дежурство, а Людмила ответственно, внимательно и по-деловому надавала Ане разных нужных медицинских бумажек, рассказала, когда и куда с ними идти. Аня растерялась и запуталась, но Людмила терпеливо подсказывала, что анализы, которые принесла с собой, надо быстро отдать в соседний кабинет, иначе не примут, к ним приложить одну из бумажек, Людмила ткнула пальцем, какую именно. Потом так же быстро надо было сдать кровь и после всего прийти к ней в кабинет, она сказала, какой. Аня всё сделала на удивление быстро и сидела в очереди у нужного кабинета, ждала Людмилу. Через некоторое время та важно вышла и, не обращая внимания на большую очередь, пригласила Аню.

Гинеколога звали Михаил Юрьевич, он спрашивал о задержке, о месячных, задавал разные свои вопросы. На вопрос, постоянный ли у неё половой партнер, Аня сделала паузу и ответила положительно. Когда он спросил, были ли беременности раньше, она отрицательно замотала головой. Людмила записывала все ответы, он осмотрел Аню на специальном кресле, попросил Людмилу направить её на анализы, она ответила, что анализы пациентка уже сдала, он похвалил за скорость, сказал, что теперь осталось ждать результатов, и они попрощались.

– Завтра результат по моче уже будет, – уточнила Людмила, которая следом вышла за ней.

– Уже буду знать? – осторожно спросила Аня.

– Бу-у-удешь! – лихо и немного с издёвкой протянула Людмила. Аня почувствовала, что, несмотря на то что она с ней возится, есть в ней что-то неприятное, похожее на ко́шкинских тёток-сплетниц с лавочки, но всё же Аня натужно улыбнулась в ответ.

Делать ничего не оставалось, как только терпеть и принимать помощь: местной прописки у Ани не было, а без прописки к ним не попасть, нужно было бы это делать в специальных местах, где принимают бомжей, как объяснила Людмила.

– Люд, сколько я вам должна? – тут же нашлась Аня.

– Ну… Михал Юрьичу коробку конфет купишь, и всё, мне ничего не надо, мы с девками соседи, они меня часто выручают. Побежала я. – Она смешно, на удивление, искренне улыбнулась и стала ещё больше походить на утку.

Ане стало стыдно за то, что она плохо подумала о ней. «Ладно, надо будет всё же купить ей что-нибудь», – подумала она и пошла к выходу. В общагу не хотелось, шёл одиннадцатый час, было жалко будить Таню. Она решила прогуляться от Декабристов по Восточной до Малышева, и к дому. Очень захотелось пройтись, погода была хорошая, да и спешить некуда. Навстречу, как назло, попадались мамочки с колясками и маленькими детьми. «Ну, куда мне сейчас ребёнка, на какие шишы́?! И Саньке на фиг всё это надо? У него дети и так есть, кто я ему? Чушь какая-то. Скорее бы завтра». Она зашла в булочную, купила свежий батон. Шла, отщипывала батон, жевала, смотрела по сторонам, остановилась, посмотрела на деревья, уже проклёвывались листочки, а она и не заметила. Рядом ковыляли, переваливаясь с лапки на лапку два голубя, она бросила им кусочек батона, они начали клевать.

«В деревне не бывает голубей. Странно. Зато там других птиц полно. Хорошо, наверное, сейчас дома, тишина, воздух свежий. А здесь как ребёнка воспитывать? Бензин, выхлопы». И правда, она сейчас слышала запахи ярче. Потрогала живот. Возможно, прямо сейчас там кто-то есть, и ведь она может родить. И Санька хороший… Она дошла до улицы Малышева, в этом месте улица показалась ей неуютной, она решила не пройти вперёд, до проспекта Ленина, потом до УПИ, а там по Гагарина снова выйдет на Малышева, прямо к дому.

«Зайти, что ли, в парикмахерскую? Сил нет. Ну, вот и дома… Он весь обшарпанный, входная дверь на одной петле, вот-вот упадёт, вечно какие-то бомжи здесь отираются». Она захотела сигарет и ликера, передумала. «Может, под это дело и брошу? Какое ещё дело? Аборт… или мини-аборт, как объяснила Людмила. Слово дурацкое». Она постояла на улице, посмотрела на деревья и зашла в подъезд. Вечером приехал Санька, дверь она не открыла. Он долго стучал, говорил, что знает, что она дома и чтобы она открывала. Но она решила, что не хочет ни с кем говорить, и даже если ничего ещё неясно, то всё равно надо завязывать с этими встречами, а если не сохранять ребёнка, то не сохранять и отца. Проплакала весь вечер, жалко было себя, не родившегося малыша, того, что она ничего не может с этим поделать и опять приходится жить так, как она не хочет. С этим мыслями уснула.

На следующий день, перед работой, она заехала за результатами анализов. Людмила сказала, что Аня беременна и успевает сделать мини-аборт. Объяснила, что мини лучше для здоровья. Аня кивала, ничего не понимала, особенного из того, почему лучше и что с ней будут делать. В кабинете тот же доктор спросил её о решении, она запнулась с ответом, но Людмила опередила, понимая, что тяжело на такое решиться. «Пациентка будет делать мини-аборт!» – прозвучали слова Людмилы. Михаил Юрьевич пристально и сурово посмотрел на пациентку, молча выписал направление.

Обычные анализы на кровь и мочу, Аня сдала раньше, осталось: кровь на RW и УЗИ. Всё это опять нужно было пройти быстро, чтобы в понедельник записаться на аборт, а во вторник его сделать. На работе она подменилась, с остальным снова помогла всё устроить Людмила, она видела, как Аня растеряна, а может, просто хотела быстрее отделаться от глупой девицы, как думала про себя Аня. Но как ещё было объяснить то, что Людмила опять упорно водила её везде, говорила про то, что хорошо, что она обратилась сразу, не принимала сегодня пищу, что они успели сдать все анализы вовремя, а это большая удача. Аня не понимала, удача ли, но целиком доверилась Людмиле.

Оставалось ждать результатов и прийти во вторник на аборт. Все дни она ходила, как на автопилоте, не понимала, что делает. Когда шла из гинекологии после всех процедур, подошла к трамвайной остановке, тут же появилась нужная ей четвёрка, она села в неё и поехала на работу. Она запретила себе думать о том, правильно ли поступает, по дороге вспомнила, что снова забыла зайти к Тане, поговорить обо всём, решила, что позвонит и спросит, можно ли им встретиться в понедельник, после консультации. На душе было пусто. Она приехала в буфет, договорилась ещё раз со Светой, что та подменит её в понедельник и вторник, а в среду у Ани был выходной.

* * *

В понедельник Людмила записала её на аборт, сказала, во сколько завтра прийти и что принести. Накануне Аня договорилась по телефону и зашла наконец в общежитие к Тане с Верой, они рассказали, что мини-аборт это не страшно, успокаивали как могли.

– Хорошо бы тебе Ворончи́ха попалась! Вроде она завтра дежурит, – говорила Вера, помешивая сахар в чашке.

– Да ты чё говоришь-то, она – зверь. – Таня возражала и совсем забыла, что с ними Аня.

– Давай напугай ещё сейчас девку! Она просто разговаривает грубо и ведёт себя, как сука, но дело она знает. Ты не бойся! Сделает махом, как с добрым утром! Не придерёшься! – успокаивала Вера Аню и защищала Ворончи́ху.

– А как к ней придраться-то, Вер? Человек лежит под наркозом, ноги раздвинул, а она кроет, извини, последними словами: почему пошла на аборт да зачем пошла, да все вы пигалицы и то, да потому. – Таня продолжала выдвигать аргументы.

– А ей-то что, пусть кроет? – Вера говорила спокойно, как и Таня, словно про вязание или любое обычное дело, мат у них получался не злым, а как-то сам собой, но Вера увидела глаза перепуганной Ани и добавила: – Ой, Ань, ты чё?! – Она наклонилась, обняла Аню, которая собралась уже плакать. – У неё слезки на колёсках, а мы тут, налево-направо словами бросаемся. – Вера улыбнулась, – Ты нас не слушай, мы привыкли, у нас это запросто, кровь, уколы, всякая херня…

– Это всё ты со своей Ворончи́хой, я тоже хороша. – Таня встала и пошла доставать с полочки валерианку, а когда оказалась за спиной Ани, покрутила у виска, показывая Вере, чтобы Аня не видела, мол, аккуратней со словами. – Сейчас мы тебе, Анечка, валерианочки дадим, а то мы как ляпаем, язык-то без костей, ты не обращай внимание, это у нас издержки профессии.

– А что за Ворончи́ха? – спросила Аня, немного успокоившись.

– Да докторша наша, в аборта́рии часто дежурит, Ворончи́хина Маргарита Пална! Она просто по жизни суровая, гроза роддома, – спокойно объяснила Таня.

– Вот сейчас скажешь, опять я начала? – цыкнула на Таню Вера.

– Да я чё, я… Гроза – это… потому что она нас гоняет, – быстро нашлась Таня, – она для нас гроза, ворчит вечно, орёт. Не угодишь ей никогда.

– Но она очень умная баба! Дело своё знает на раз, два, три. Так что не боись, если она будет – всё сделает на совесть, – закончила Вера.

– Ты чё, чай-то такой налила? Одни оба́льки плавают? – переключила разговор Таня, показывая на кружку с чаем, в котором были остатки заварки, и вода еле окрасилась.

– Оба́льки?! Гы, гы, – заржала Вера.

– Правда, смешно… оба́льки, – согласилась Аня и улыбнулась.

– Чё не слышали нормальных слов, не́руси, блин? – Таня тоже улыбнулась и была довольна, что увела разговор в сторону.

Они посидели, поговорили, но нужно было уходить, Аня с большой неохотой встала из-за стола, она поняла, как не хватало ей простого общения с девчонками, для которых не надо ничего придумывать и держать ухо востро. Почему она не нашла их раньше, до того, как поехала к Машке, в Амози́тск? Она могла, как и они, пойти хотя бы в санитарки, ей бы дали комнату, пускай небольшую, на двоих, но было бы где жить, и даже если бы платили меньше, они бы дружили, поддерживали друг друга. Как получилось, что она даже на минуту не задумалась, что может сделать так, а не спать со всеми подряд. До неё только сейчас дошло то, что девчонки ровно в это же время жили, в этом же городе, рядом с ней, но сделали другой выбор. Она чуть не рассказала им о том, что ей пришлось пережить, но вовремя поняла, что это сейчас она своя и её принимают такой, какая есть, но что будет, если расскажет. Она не решилась. Домой опять пошла пешком, но другим маршрутом, через Восточную улицу.

Утром, в половине девятого, она была в роддоме, в отделении гинекологии, встретилась с Людмилой, которая провела её в нужный кабинет, отдала больничную карту дежурной медсестре и подмигнула. Аня сказала Людмиле, что собрала пакет с тем, что может понадобиться после аборта, но не знает, можно ли взять его с собой. Людмила взяла пакет и сказала, что занесёт попозже в палату. Аня хотела спросить, как она узнает, в какую, но Людмила помахала рукой и убежала. Тут же Аню пригласили расписаться в документе, и она отвлеклась.

Женщин на аборт было немного, вместе с ней шесть человек. Из них одна совсем молодая девочка, лет четырнадцати, другие две приблизительно сорокалетние и одна Аниного возраста. Они держались особняком, но видно было, что всем хотелось поддержки. Аня нервничала, и хотя Вера с Таней предупредили, что процедура безболезненная, было страшно. Временами подступал стыд, перед всеми и за всех: зачем они сейчас это делают и как всё неправильно. Их позвали в кабинет, попросили переодеться в длинные, простые с виду немного грязные, но явно стерильные длинные рубашки-платья, завязывающиеся сзади на три веревочки: сверху, посередине и снизу. Ей выдали казенные клеёнчатые тапки и повели в процедурную комнату, в которой им по очереди ставили укол, как выяснилось, это была местная анестезия. Потом, по той же очереди, их звали в соседний кабинет, где, видимо, и делали мини-аборт.

– А если у меня уже отойдет наркоз? – спросила молодая девчонка, но вместо ответа её позвали на процедуру.

– У неё-то точно не отойдёт, а вот мы, пока ждем, успеем мультиков насмотреться, – заметила Анина одногодка.

Выяснилось, что принимали два доктора и был шанс, что анестезия не закончится в ожидании очереди. Аню пригласили в последнем, третьем, потоке, она уже была немного под хмельком, как ей казалось, но всё чётко видела и слышала, хотя немного расплывчато. Страх не прошёл, и это не была полная отключка, как обещали. Может быть, её специально обманули, теперь уже было неважно. Она заметила на халате доктора вышитые инициалы: Ворончи́хина М. П., незаметно и невольно она скривила лицо и дальше слышала только её командный голос.

– И что стоим?! Проходи, ложись! – Голос был резкий и злой, как показалось Ане, Ворончихи́на была высокой, похожей на большую ворону, которая ходит по парку и каркает.

Аня замешкалась.

– Ну, конечно, как в койку прыгать, все шустрые?! А тут скромницы, все сразу не знают, что делать. Проходи, ложись, на кушетку, говорю же, – она показала на гинекологическое кресло, – ноги сюда. Будто первый раз, – ткнула она рукой в сторону кресла и двух специальных полуколец для ног.

Аня хотела возразить, что она пришла первый раз, но язык не поворачивался, она молча легла и сделала, как сказала врач. Подошла медсестра, записала что-то в карту, подала Ворончи́хиной инструмент, та взяла его, обработала ваткой с чем-то мокрым, по запаху напоминающим спирт, и втолкнула в Анино влагалище. Она вздрогнула и вскрикнула.

– Что такое? Я знаю, что не больно, неча мне тут! Раньше надо было думать, теперь поздно! Не соображают своей башкой, потом начинается… Лежи и не дергайся! Дел на пять минут, а визжат, будто их режут, – злобно и обрывисто ругалась доктор Ворончи́хина.

Она говорила не эмоционально, может, поэтому Ане было не совсем обидно. Внизу живота тянуло, было ощущение, что из неё тихо вытягивают все внутренности. Боль тянущая, нерезкая, но тупая и неприятная.

– Не острая же боль?! Терпи! – снова приказала Ворончи́хина.

Аня терпела, больше не кричала, сжала зубы и терпела. Ей даже показалось, что доктор знает, что она пришла по блату и именно это вызывает у неё злость. К металлической штуке, которая торчала из влагалища, подходила какая-то трубка, она шла к прибору, напоминающему насос, он что-то высасывал. Тянуло, очень тянуло внизу живота. Ане хотелось оторваться от этих присосок, но она продолжала терпеть, через некоторое время всё закончилось. Врач нажала на кнопку, отсоединила что-то, насос перестал работать, она вытащила специальные зеркала и отошла от неё. Медсестра обработала места, где была операция, специальным приспособлением с ваткой, дала ей грязно-бежевого цвета стерилизованную тряпку, велела зажать между ног, подниматься и идти обратно на скамейку в коридор.

– Это всё? – неуверенно спросила Аня.

– Да! Пройдите в коридор, я к вам выйду, – вежливо, но сухо ответила медсестра.

Аня встала, её мутило, она дошла до скамейки шатаясь, прижимала тряпку ногами. Никого рядом не было. Она присела. Через три минуты вышла медсестра и повела её по коридору, они пришли в дальнюю палату, медсестра показала на кровать, велела лежать здесь и ничего не пить в течение часа.

– Это моя кровать? – спросила Аня, не очень соображая, что нужно делать.

– Да, в семь часов ужин, лежите пока, время есть. Завтра вас проверят и выпишут. Или что, вам сегодня надо выйти? – спросила озабоченно она.

– Нет, я могу и завтра, – сказала Аня покорно.

– Вот и хорошо, нечего расхаживать после такого. – Она закрыла дверь и вышла.

Аня осмотрелась. По остальным углам стояли три кровати. Две были пустые, на дальней, у окна, по правую руку от неё, лежала женщина.

– Ты тоже на сохранение? – радуясь соседке, спросила она, когда медсестра ушла.

– Не поняла, – ответила Аня, не желая говорить о том, что она только что пережила, но быть невежливой не хотелось, и она спросила: – Что такое сохранение?

– Ну, это когда ребёночка сохранить тяжело. Чтобы не скинуть, сюда кладут, приглядывать, ну, сохранять от выкидыша, – объяснила соседка.

– Господи! – только и смогла выдохнуть Аня.

Надо же было придумать такое, чтобы в роддоме, в одном блоке, положить вместе женщин, которые хотели сохранить беременность и тех, которые хотели от неё избавиться. «Мест, что ли, не хватает? Какая глупость! Ладно, к абортницам такое отношение, но за что тем, кто хочет сохранить, такое испытание?» Она немного поговорила с девушкой, как-то увела тему аборта, сказала, что ей что-то лечили по-женски, а через какое-то время, несмотря на небольшую боль в животе, незаметно для себя уснула. Когда проснулась, в комнате было темно, ей хотелось пить и в туалет, она тихо поднялась, включила свет, в палате никого не было, поежилась от холода, увидела свой пакет и обрадовалась. Аня достала из пакета халат, пошла искать туалет, когда вернулась, соседка была в палате.

– Твоя подруга заходила, принесла пакет и просила передать, что договорилась на кухне, чтобы тебе оставили еды.

– Спасибо, – ответила Аня и поняла, что в горле пересохло, – а тут попить негде?

– Рядом с медсестрой, на посту, спроси, там бак такой большой стоит, с водой, – объяснила участливая соседка.

Аня хотела посмотреть, как выглядит, не нашла зеркала и поняла, что ей всё равно. Есть особенно не хотелось, но чувствовала она себя неплохо, главное, ничего не болело, только немного мутило, и было не по себе. Она всё же доплелась до медсестры, спросила, где вода, попила, потом поела на кухне холодную кашу с котлетой, которую заботливо оставили благодаря Людмиле. Медсестра разогрела чай, дала несколько сухих печенюшек, она макала их в чай и вспоминала, как любила это делать в детстве. К горлу подкатил ком, она быстро доела, сказала спасибо и пошла в палату.

– Ничего, что я свет не включала. Ты включай. Просто хотела лечь пораньше, завтра в семь вставать, а время десятый час, – вежливо, тоненьким голосом сказала соседка.

– Нет, нормально. Я, похоже, снова усну, – сказала Аня, подошла к окну и посмотрела на город.

Она была благодарна соседке за то, что та была неразговорчивой и нелюбопытной. Меньше всего Ане сейчас хотелось делиться мыслями, получать сочувствие или слушать рассказы о счастливой семейной жизни. Она не сомневалась, что девочка была счастлива, тот, кто так отчаянно хочет сохранить ребёнка, обязательно должен быть счастливым. Она посмотрела немного на огни в окне, поискала в темноте свой район, поняла, что найти не может и не хочет, сняла халат и снова улеглась в кровать. Полежала немного, повертелась и заснула.

Проснулась рано. Соседка ещё спала. Аня поняла, что выспалась и готова пойти домой, встала, заправила кровать и решила спросить у медсестры, когда можно уехать. Медсестра сказала, что придётся подождать доктора, он будет с обходом в одиннадцать. Аня еле дождалась обхода, ей не хотелось никого видеть, но, слава богу, доктор была не Ворончихи́на, она попросила её прилечь, помяла живот, спросила, как она себя чувствует, Аня ответила, что всё хорошо, и доктор разрешила отпускать пациентку.

Первым делом Аня зашла к Людмиле, поблагодарила, коротко рассказала о том, как всё прошло, узнала, что Вера на дежурстве, Таня дома, не спит и можно к ней зайти. Когда Аня зашла, Таня, смешно причмокивала губами, видимо, только что что-то жевала, улыбнулась ей и переваливаясь, как медвежонок, вышла навстречу. Аня сразу повеселела, они обнялись.

– Эй-эй, ты чего?! Слёзки на колёсках! Ворончи́ха была? – начала она успокаивать Аню, было видно, что та собралась реветь.

– Да, – чуть всхлипывая, ответила Аня.

– Ну, ничего-ничего, она верня́к делает, не подкопаешься. Ничего не занесла и всё вычистила стопудово, – продолжала Таня, и Ане стало полегче, но ей хотелось прижаться к Тане и стоять рядом долго-долго.

– Спасибо, Тань, спасибо всем девочкам! Передашь Вере, что я ей тоже очень благодарна. – Она продолжала шмыгать, вытирая рукой нос.

– Э, давай, не раскисай! Коню́шня, передам! Поцелую в нос. – Таня засмеялась, давала Ане понять, что нет повода для слёз, потом добавила: – Ты давай подгребай к нам, как будет выходной. Чаю попьём, тоси-боси, трали-вали, мне щас бежать надо, собрание на работе экстренное, блин, ты прости. – Она взяла с тарелки оставшийся кусок бутерброда, доела его, запила чаем, добавила: – Чмоку́льки! – И стала собираться на выход.

– Аа! Поняла, – ответила Аня и растерянно посмотрела на Таню.

Ей так не хотелось идти в холодную комнату общаги, она с удовольствием посидела бы рядом с кем-то близким, поговорила или просто помолчала, она даже чуть не напросилась с Таней на собрание, но поняла, что в роддом не пойдет и они расстались. Света и Марина были на работе, Варька с Машкой в Амози́тске. Она подумала, не набрать ли Сане, но не стала этого делать. «Даже пойти не к кому, дожила, Анна Степановна! Как здорово было бы увидеть своих девчонок и мальчишек, но тоже не сейчас».

Чтобы ехать домой подольше, она пошла на привычную остановку на улице Луначарского и стала ждать трамвай, который шёл в объезд. Прошло полчаса, народу стало много, но она упорно ждала. Можно было пройти на другую остановку, где ходило больше трамваев, но и она не хотела. Подошёл трамвай номер двадцать, он тоже был не особенно удобным для неё, но проходил ближе к дому, и она решила, что проедет на пару остановок дальше, до Мира или «Современника», и всё равно прогуляется пешком, заодно заскочит в магазин на УКМ.

Зашла в трамвай, села на свободное место. Подошёл кондуктор, она расплатилась и стала смотреть в окно: улица Луначарского со старинными зданиями, с Домом кино, с длинным серым домом напротив него, который в народе называют «Пентагоном». Ей всегда было интересно узнать, что в нём находилось, говорили, что там был научно-исследовательский институт, но больше он был похож на секретный завод оборонного значения. Проехали по трамвайному кольцу, мимо гостиницы «Исеть», пересекли проспект Ленина. Тут были другие дома, тоже красивые, в середине проспекта проходила уютная аллея, Аня любила здесь гулять: идёшь по широкому проспекту, внутри дорожка и скамейки, как на бульваре.

Вспомнила учёбу, как однажды в выходной они поехали с однокурсницами в центр погулять по проспекту, пофотографироваться. Им преподавали фотодело, было забавно поймать интересные моменты, попробовать разные ракурсы. Это было второе мая, она хорошо запомнила, потому что, когда проходили мимо Оперного театра и свернули к университету, увидели валяющийся на земле транспарант, который остался после вчерашнего первомайского веселья, на нём было написано «Миру – мир». Они подняли его, начали фотографироваться, кричать лозунги, смеялись. Весело было. Где-то дома у мамы лежат эти фотографии. А ведь это было всего два года назад…

Трамвай завернул к улице Челюскинцев, она увидела вокзал, захотелось домой. Нет, сейчас туда точно нельзя, вернее, не на что пока. Но очень хотелось долго ехать в поезде, хоть куда, ехать, ехать, ехать. Потом поняла, что она и так едет. Трамвай сворачивал на улицу Уральскую, скоро нужно было выходить. Она улыбнулась от того, что ездит вокруг дома, решила, наверное, потому, что не понимает, где её дом, есть ли он вообще, кому она нужна и будет ли когда-то её остановка. Вчера она решила за одного маленького человечка, что он тоже никому не нужен. Опять стало больно и неуютно. Почему она так и не полюбила Свердловск, вечно унылый, серый и рабочий город? Ей всегда хотелось в Москву или Ленинград.

Она вспомнила, как мать не отпускала её туда после школы, как она приехала из поездки в Свердловск, в театральный институт, и выдала вердикт про то, что ей не быть актрисой. Но Аня долго не сдавалась, и даже когда первое поступление сорвалось и она окончила училище культуры, снова поступала в этот же театральный институт. Ей казалось, что теперь она знает, что и как делать, ей хотелось доказать всем, что она может. Но она снова срезалась, теперь на первом туре. Ей сказали, что звуки «ж» и «ш» у неё слишком шипящие и свистящие, есть какой-то прикус, всё это трудно исправить.

Члены приёмной комиссии безапелляционно и нагло, как ей показалось, обратили её внимание на то, что у неё прекрасная специальность «руководитель драматического коллектива», стоит идти и работать по ней. В комиссии сидел Серёга Алексяк, которого она хорошо знала: он учился в её училище, был на год младше и ушёл через год обучения. Теперь он важно восседал в приёмной комиссии театрального института и оценивал абитуру. Этот салага улыбался, глядя на неё, слышал, что ей говорят, и тоже, казалось, ехидно посмеивается над ней.

Она хорошо помнила момент, когда зашла в маленькую комнатку, где проходило прослушивание, представилась, начала читать, увидела его и именно из-за этого споткнулась. Его взгляд выбил её из колеи, она почувствовала, что в неё не верят, глазами он говорил, мол, куда ты с культпросвет-рылом в театральный ряд? Весь настрой спал. Она поняла, что при нём ничего не сделает, и вернулся прошлый заты́к, не знала, что делать дальше, и сдалась. Потом она часто так делала и не могла объяснить себе, почему в особо важные для себя моменты она бросала всё и уходила.

В этот раз с ней до поступления специально занимался лучший студент их курса, её партнёр по сцене, староста Вадик Богдачёв. Он сначала забраковал репертуар, с которым она пришла поступать: стихи Александра Вертинского и отрывок из «Алых парусов» Грина, финал, когда Ассоль выходит к Грэю. Он основательно поржал над выбором, сказал, что Вертинский для мужиков, для неё он будет проигрышным, велел брать Тургенева «Месяц в деревне» и Ахматову. Она так и сделала, текст ложился трудно, но всё же она освоила его, и всё вроде бы шло хорошо.

Вместе с ней пошла поступать Ленка Буртова, лучшая актриса на курсе: пластичная, органичная, смелая и талантливая. Она поступать не рвалась, захотела посмотреть и заодно поддержать Аню. С ними увязался ещё один их однокурсник, друг Вадика, ещё больший любимец педагогов, тоже хороший актёр и режиссер, Ванька Андреев. Выглядел он немного театрально, но девчонкам казалось, что это было то, что надо: светлый костюм, шляпа и трость. Когда они пришли втроём на поступление, со стороны компашка смотрелась смешно: маленькая остроносая Ленка, в легком летнем сарафанчике, полноватая Аня, в нелепом облегающем чёрном платье с глубоким декольте и кружевами по бокам рукавов, и импозантный Иван, который напоминал Воланда и актёра Виктора Авилова. Если пофантазировать, то Ленка могла бы сойти за Маргариту, Аня – за Аннушку, которая в начале булгаковской вакханалии пролила масло, хотя если быть совсем честной, Аня всё же больше напоминала кота Бегемота.

Такой компанией они зашли в узкие коридоры учебного театра Свердловского театрального института на Карла Либкнехта, где проходили вступительные экзамены. Шёл первый тур, они сели на скамейку в коридоре и ждали. Все абитуриенты были заняты только собой: кто распевался, кто махал руками, декламировал, не говоря ни слова, кто мяукал. Со стороны зрелище походило на дурдом, но Ане это нравилось, здесь царило то, чего ей всегда не хватало: творчество и радость.

Все эти странные люди явно жаждали попасть в театральный мир и рвались к славе. Аня тоже была из их числа, но больше всего ей хотела просто учиться, именно здесь. Первой в кабинет зашла Ленка, через минуту они услышали знаменитое буртовское собачье лаяние. Она лаяла натурально, как собака, громко, но смешно, напоминала, скорее, маленькую болонку. Все окружающие слушали и улыбались, Аня с Иваном из-за дверей были довольны Ленкиным выступлением, но через некоторое время она вышла с грустным видом и села рядом.

Аня не успела расспросить, в чём дело, её саму позвали в аудиторию, она зашла, представилась, произнесла два предложения, увидела знакомого студентика, остановилась, ей сказали про шипящие и отправили ударно трудиться на ниве культурно-просветительского дела. Ленке тоже сказали, что надо работать по диплому и не морочить людям голову. Хорошо, что они были втроём, подбадриваемые Иваном, с поникшими головами, они вышли из института и не знали, что делать.

Иван тихо запел зонг из «Трёхгрошовой оперы», они сначала молчали, потом Ленка подхватила, Ане ничего не оставалось, как идти с ними рядом и подпевать. «Всё в порядке, как ведётся, у порядочных господ, мистер Мекки деньги тратит, деньги Мекки достаёт…» Иван покручивал тросточку, кидал её Ленке, она обыгрывала, тоже крутила трость, но уже как цирковой артист, и передавала её Ане. Так они шатались по улице, пели, вспоминали поступление, учёбу, купили по любимому вкусному жареному пирожку-трубочке с повидлом. Иван рассказал, что в коридоре института подслушал разговор педагогов о том, что они набирают шайб, тех, кто совсем никакой, из кого можно лепить, что хочешь, а они с Ленкой уже готовые, их трудно переделать.

Стало поспокойнее, словно это не их вина. На беленькой книжице с фотографией, которую выдали в приёмной комиссии при поступлении и на которой должны были стоять отметки о вступительных экзаменах, Ленка подписала на своем и Анином экземпляре: «Отлично! Идите в народ!», Аня тоже расписалась во всех графах, у себя и у Ленки. Они посмеялись, Иван рассказал пару утешительных историй, обнялись напоследок, договорились встречаться и разъехались.

Аня чуть не пропустила свою остановку, трамвай проехал мимо кинотеатра «Современник» и подошёл к «улице Мира», она вышла и направилась к магазину, на УКМ.

* * *

На следующий день она работала с Мариной. В свои тридцать пять та, конечно, была умнее, рассудительней и знала ответы на все вопросы. Марина нравилась Ане, она выглядела элегантно, носила модные наряды, короткую стрижку, рассказывала о том, как жила, о своих планах, но всегда было чувство, что она что-то не договаривала. По характеру Марина была железная леди, но временами становилась очень хрупкой. Она, например, позволяла нынешнему другу, который на десять лет младше, бить её. Марина могла защитить любого, кто приходил к ним, помогала, уговаривала, а в случае с собой находила логичное оправдание и была беспомощна. Аня никак не могла понять такое, но и не осуждала.

С утра народу в буфете не было, Марина подошла к Ане, села рядом и сказала: «Я тебя очень понимаю». Аня глубоко вздохнула, посмотрела на неё. Они потихоньку начали готовиться к трудовому дню: протирали витрину, столы, нарезали колбасу, сыр, хлеб, очищали сосиски от целлофана, расставляли бутылки и разные мелкие товары на витрину, ставили одноразовую посуду ближе к кассе и разговаривали. Оказалось, что почти год назад, двадцать пятого июня, Марина потеряла трёхлетнего сынишку Ярослава.

Она рассказала, как это случилось: она живёт на седьмом этаже, день начинался как обычно, они покушали с сыном, Марина дала ему игрушки, он хорошо играл без неё. Параллельно решила сделать уборку в квартире, открыла окна, начала их мыть, прибирала везде, заглядывала к нему в комнату, всё время хорошо его видела. Они переговаривались с сыном, он прибегал, что-то показывал, отходил от неё, и в один из таких подходов резко направился к открытому окну, крикнул: «Мама, смотри, там птичка, птичка, мама!» Больше она ничего от него не услышала.

Марина замолчала, у Ани по коже шли мурашки, она перестала протирать стол, посмотрела на Марину с сочувствием, но та казалась спокойной, серьёзной и не плакала, хотя рассказывала немного сбивчиво, но без эмоций. Было ясно, что она отплакала своё, до сих пор винит себя в происшедшем и будет винить до конца жизни. Аня подошла, положила руку на её плечо.

– Тока не жалей, – обрывисто и сухо проговорила Марина, достала сигарету, спички, – а то поплыву, и не остановить. Ничё-ничё, – сказала она решительно и громко, будто заканчивала тему. – Так, всё собрались?! Пойду покурю. – Она пошла к служебному входу.

– Марина, прости, один вопрос, можно? А муж где был? – спросила Аня и пошла туда, где стояла курящая Марина.

– Муж… на работе был, – ответила Марина, выпуская дым.

– О боже, – только и могла сказать Аня.

– Приехал, накинулся на меня, начал бить, потом похоронили Ярика, потом он ушёл. Потом был развод. А ещё он, гад, набрал денег в долг и начал пить. – Марина говорила короткими хлёсткими фразами, потом замолчала и продолжила: – Вот заложила квартиру, плачу его долги. А он дальше пьёт.

– Как заложила квартиру? – удивленно спросила Аня. – А где ты живёшь?

– В ней и живу. До первого сентября пока. Жду у моря погоды. Или он одумается, придурок, начнет нормально вести бизнес, отдаст долги или… – Она хотела продолжить, но докурила, увидела посетителя, замолчала, стала серьёзной.

– Девоньки, не ругайтесь! Красенькое есь? – спросил с порога, улыбающийся старичок лет семидесяти, худой, с заросшей щетиной и сильным запахом перегара.

– Ой, да вы что, дедушка?! Мы разве ругаемся, побойтесь Бога, это мы так… молодость вспомнили. – Марина улыбнулась дедуле искренне, будто всё, о чём она только что говорила, было не с ней.

– Молодось – эт хорошо, я тоже, бывало, в молодоси-от хулиханил, – хотел поделиться историей дед, но Марина прервала его.

– Красненького нет пока, дедушка, не подвезли. Водочка только.

– Ой, дощька, тяжеловата водощька с утра. Мож, пивко есь? – вздохнул он, видно было, что дед мается с похмелья.

– Есть, дедушка, «Па́тра». Вчерашняя, правда. Пойдёт? – спросила она дружелюбно.

– Пойдё-ёть, дощка, как рас. Открой-от, бутылощьку! – обрадовался дед, Марина ловко открыла бутылку и протянула деду стакан.

– Закусывать будете? У нас бутерброды с сыром и колбасой есть. Горя-ячие, вкусные. Знаете, такие: хлебушек на нём, колбаска, сырок, мы это всё нагреваем в печке, сырок расплавляется по колбасе, м-м-м, так вкусно. – Марина показывала жестами и с удовольствием рассказала деду про бутерброд так, что Аня и сама захотела, хотя ей казалось, что она наелась их на всю жизнь.

– Ну, ты скажешь, дощка, слюной изошёл весь. Давай-от, свой бутильброт-то. – Он улыбнулся.

Марина подмигнула Ане, и та, понимая её безобидный маркетинговый ход, быстро взяла хлеб, положила на него большой кружок свежей колбасы, сверху посыпала большую горку тертого сыра и закинула всё в микроволновку. Дед залпом выпил стакан пива, рассчитался с Мариной и налил второй стакан. Марина протянула ему горячий бутерброд, он осторожно взял, аккуратно откусил, стал нахваливать Марину за удачное приобретение. Допил пиво, о чём-то немного поговорил с ней, сказал «большуш-шее спасибо, за то, что не дали еду умереть» и ушёл.

Весь день народу было много. Когда дорабатывали последний час, у кассы встала Аня, на кухне, у микроволновки и на разливе, спряталась Марина. Зашёл высокий широкоплечий красавчик, прошёл к прилавку, улыбнулся Ане, показывая обаятельные ямочки на щеках. Она приготовилась к тому, что этот смазливый парнишка, с модной прической полубокс, будет ей что-то втирать. Чувствовала она себя не очень, парень молча посмотрел на неё. «Лет двадцать, не больше», – подумала она, говорить не хотелось, но долг продавца обязывал спросить.

– Что для вас? – Она ненавидела эту фразу, но иногда она помогала быть вежливой, когда этого не хотелось.

– Да вот думаю, пиво, что ли, выпить? Не знаю только какое? – Он снова обаятельно улыбнулся и пристально посмотрел на Аню.

– «Патра» есть свежая, только что привезли, – ответила она, немного смутившись слишком откровенного и нагловатого взгляда.

– А ёще что? – Он опять спросил, изучая Аню взглядом.

– Вчерашняя есть, если надо, могу поискать позавчерашнюю, – она начинала злиться на парня.

– Хм, отлично, подбродила как раз, градусов побольше, – включился он в пикировку.

– Остряк-самоучка? – вмешалась Марина, которая услышала разговор, оглядела буфет, никого из посетителей не было, и она жестом показала Ане, что пойдет покурить.

– Угу, дома растёт, – ответила Аня, вспомнила, как говорила на такое Оля Огинская, решила начать собираться домой, подсчитывать выручку. Молодой человек ухмыльнулся.

– Начальница у тебя строгая, – продолжал он заигрывающим тоном.

– Это коллега у меня строгая, – ответила она.

– Как наш ротный прямо?! Ещё немного – и два наряда вне очереди влепит, – разоткровенничался он.

– Она такая. Пиво-то будешь? – Она тоже перешла на ты.

– Да, только свежее, пожалуйста! Меня Андрей зовут, а тебя? – Он опять обаятельно и открыто улыбнулся.

– Меня Аня, – спокойно ответила она и наклонилась за пивом к ящику, стоящему на полу, достала бутылку и начала её открывать.

– Я сам открою, чё я немощный, что ли. – Он взял бутылку из её рук, Аня протянула ему пластмассовый стаканчик, он налил, предложил ей, она замотала головой и засмеялась.

– Я тут рядом учусь, в ЕВАКУ, на Щербакова, – продолжил рассказывать он.

– Это СВВПТАУ, что ли? – уточнила она, точно проговаривая эту непростую аббревиатуру, место это было ей хорошо знакомо, они приезжали туда с концертом, а курсанты потом оказывались в общежитии, у девчонок в гостях.

– Так точно! – отрапортовал Андрей.

– О! Прямо по-военному, – усмехнулась она и начала рассматривать парня, он начинал ей нравиться.

– Но сейчас это не СВВПТАУ. Теперь объединили: Свердловское… высшее военно-политическое… танково-артиллерийское училище и… Тбилисское артиллерийское училище. Вот недавно. Стало ЕВАКУ – Екатеринбургское высшее артиллерийское командное училище, – подробно и с гордостью в голосе объяснил он.

– Ой, как всё сложно, – только и ответила Аня.

– Да ничё, я на первом курсе учусь. Курсант. – Андрей рассказывал о себе и ничего от неё не хотел, как показалось Ане. – Но я местный, свердловский, на Химмаше живу, на Грибоедова. – Он снова улыбнулся.

– Здорово, мы как-то у вас в училище были на вечере, на дискотеке, – ответила она, вспоминая, как официально их приглашали дать концерт в военном училище, а потом были танцы.

– Представляю, как вам там понравилось, – сказал он тоном, в котором можно было понять, что ему, возможно, придётся извиняться за сослуживцев.

– Да почему же, весело было. Сначала мероприятие какое-то прошло, мы там выступили, а потом танцевали. Ничё так музончик был. Потом, правда, ваши драку устроили между собой. Ремнями, что ли, колотились, я не поняла?

– Эти могут, – обрадовался он тому, что услышал правду, – у нас и не такое бывает.

– У военных это нормально, наверное. Раньше считалось престижным там учиться, – сказала она и спросила, поддерживая разговор: – Ты, наверное, в войнушку любил в детстве играть?

– Не, – усмехнулся он, – просто интересно было и рядом с домом. Да, вообще-то, я никуда не прошёл по конкурсу, решил в военное. В УПИ поступал, мне математика нравится, – начал он, но резко сменил тему: – Я вообще… обычный парень, живу с родителями, мама – учительница математики, кстати, – он улыбнулся, – папа в институте работает, научный сотрудник какой-то, никак не пойму какой. Сестра есть… Яна, – продолжал он.

– Здорово, – сказала Аня, не зная, что ответить, чтобы поддержать откровения парня, он нравился ей всё больше, и она отметила, что симпатия была взаимной, хотя она заметила, что парень явно моложе неё.

– Может, встретимся? Я могу зайти завтра, после работы? – спросил он осторожно.

– О-о-о! Начинается! Ещё бутылку не допил, уже клеится. Хорош, гусь! – В их разговор вклинилась Марина, которая зашла после перекура.

Аня засмеялась, посмотрела на неё, сказала Андрею, что он может зайти, но через неделю, а сейчас они закрываются. Он согласился, немного кривляясь, залпом допил пиво, чтобы развеселить Аню, сказал, что не будет надоедать, и ушёл, вежливо попрощавшись. Аня с Мариной решили, что парень вроде ничего, но сильно быстро забирает и не по годам шустрый.

* * *

Через неделю Андрей пришёл снова. Аня обрадовалась, в этот раз она работала со Светой, та сказала, что парень вроде ничего, но хитрый, похоже. Он снова купил пиво, шутил, напрашивался проводить после работы домой, она сказала, что устала, провожать не надо, предложила пойти в театр, возможно, оперный. Он согласился и исчез на неделю. Пришёл, когда её не было на смене, уточнил у девчонок, когда её выходной, а в один из рабочих дней появился и принёс билеты в кинотеатр «Салют», на «Парк Юрского периода».

Она совсем забыла, что можно просто пойти в кино, гулять по городу, встречаться, целоваться в подъезде, болтать про всё подряд, поняла, что никак не может уйти от того, что за это нужно будет что-то делать. В кино, во время сеанса Андрей взял её за руку, она убрала, он не стал настаивать, но когда кино закончилось, взял за руку снова и они пошли гулять по проспекту Ленина. Он рассказывал о маме, о себе, о том, что младше Ани только на три года и что это неважно, о коте дяде Фёдоре (так его звали), о сестре Яне, которая переписывалась с иностранцем, хочет выйти замуж и уехать заграницу.

Андрей делился своей жизнью, Аня слушала и не перебивала. Когда они подошли к её дому, поняла, что не хочет стоять около своего неуютного вонючего подъезда, он в этот момент подошёл ближе, и они поцеловались.

– Ты одна живёшь? – спросил он.

– Конечно, – ответила она с небольшой обидой в голосе.

– Может, – он помедлил, – поднимемся к тебе? Поболтаем ещё, – предложил он и добавил: – Ты не подумай, ничего не будет. – Она посмотрела на него скептически, он был спокойным и серьёзным, они поднялись.

Конечно, всё было иначе, уснули они под утро. На следующий день будильник прозвенел в восемь, ей нужно было на работу.

– Так рано? – спросил Андрей спросонья.

– Мне на работу, – ответила она, немного оправдываясь.

– Как не хочется вставать, – заканючил он.

– Спи, у меня дверь захлопывается. Когда пойдешь, проверь, чтобы закрылась, замок лёгкий. Только если куда-то будешь выходить ненадолго, смотри аккуратно, не захлопни её, – сказала Аня.

– О̓кей! Спасибо, – расплылся он в улыбке и продолжил спать.

Она не ожидала, что разрешила постороннему мужчине остаться в её прибежище, но особо не мучилась этим вопросом, оделась, наклонилась к нему, поцеловала в губы, он поморщился, она неодобрительно хмыкнула и пошла к выходу.

– Не обижайся, я просто неумытый, не люблю, – пролепетал он сонно и виновато.

– Хорошо, – ответила она, ей понравилось, что он почувствовал её реакцию на поцелуй.

На работе её ждала Марина, которой она сразу рассказала о вчерашнем вечере.

– Залез всё-таки этот засранец к тебе в кровать?! – Марина была недовольна.

– Да, Марин! Ну, чего ты? – начала оправдываться Аня.

– Да ничего, просто сразу же видно… маменькин сынок. Нафиг тебе такой?! – Марина негодовала.

– Он вчера за мной, знаешь, как ухаживал? Двери открывал, руку подавал, пропускал вперёд, – защищала Андрея Аня.

– Ну-ну, чтобы тебя машина окатила грязью, если что – ты же первая. – Она засмеялась. – Вот увидишь, сегодня не явится.

– Да мы и не договаривались, – ответила Аня.

– Ну, вот ты его уже защищаешь, – Марина говорила со знанием дела, по её мнению, Аня втюрилась в прохвоста.

Андрей действительно не появился вечером, но дома Аня нашла записку, он написал, что целует, называл солнышком, оставил домашний номер телефона, просил, чтобы она обязательно позвонила. Аня была счастлива. Со времени ухода из конторы и вообще за всю её жизнь после школы она почувствовала, что у неё наконец-то появился нормальный мужчина. Ей никто не писал таких записок, она вспоминала прикосновения, поцелуи, и то, как хорошо было вчера.

Захотелось услышать его голос, тут же она вспомнила ехидную Маринину интонацию и решила доказать обратное: сходила к телефонной будке рядом с домом, набрала его номер. Ответил строгий женский голос, она поздоровалась, попросила Андрея, он подошёл, ответил сухо и сдержанно, ей показалось, что он смущается звонка. Стало неудобно, она поняла, что неправильно звонить мужчине, решила закончить разговор, но вдруг голос его потеплел, он объяснил, что мама стояла рядом, а теперь ушла.

– Понятно. Как добрался? – спросила она с более доброжелательной интонацией.

– Корабль поймал, – немного выделываясь, ответил он.

– Какой ещё корабль? – Она засмеялась.

– Да «Волгу». Видела, новую? Она большая, как корабль. Внутри и снаружи. От тебя быстро ехать ко мне, почти по прямой. И недорого.

– Ясно. Давай поймай свой корабль и приезжай, – попросила она.

– Блин! Сейчас не могу, правда, не обижайся. Мне просто завтра с утра в уча́гу и ещё кое-куда. Я обещал, ну не обижайся, только. – Он начал уговаривать её.

– Ладно, не надо, я так предложила. – Она вздохнула, опять вспомнила, что говорила Марина.

– Ты когда выходная? – тут же спросил он, когда услышал в её голосе разочарование.

– Через два дня, – грустно ответила она, было приятно, что он пытается договориться о встрече.

– Ну, вот я вечером, перед выходным, приеду, буду нарезать круги около твоего дома и ждать тебя.

– Дурачок! Зачем нарезать?

– Так ключа же у меня нет, буду ждать, скулить под твоей дверью, как пёс, показать как?

– Не надо, перепугаешь там всех. – Она опять засмеялась, представила, как бы он сейчас заскулил на всю квартиру.

– Мою семейку ничем не испугаешь, – ответил он, она не поняла, почему, но спрашивать не стала.

– Тогда давай до послезавтра. Целую тебя, – сказала она, понимая, что лучше закончить разговор, чтобы он не понял, что ей очень хочется поговорить ещё.

– Целую, – ответил он, и ей понравилось это ещё потому, что он не скрывался от родных и смело говорил о своих чувствах. «Совсем не маменькин сынок», – с этими мыслями Аня повесила трубку и пошла домой.

Соседи за стенкой гуляли, уснуть было трудно. Они звали её к себе, она сказала, что завтра на работу, попросила долго не шуметь, затолкнула вату в уши, попробовала уснуть, а поскольку прошлую ночь почти не спала, это получилось сразу.

* * *

Прошло три месяца. Андрей приезжал каждые выходные, а то и чаще, она сделала для него ключи, они гуляли, много разговаривали, но всё дольше оставались дома, смотрели по новому видеомагнитофону Андрея разные видеокассеты, которые он приносил. В оперный театр они всё же сходили и случайно столкнулись там с его учительницей истории. Он смутился, быстро рассказал той, что учится в военном училище, про Аню забыл, она стояла рядом, улыбалась и молчала. Когда учительница отошла, Аня не показала виду, что обиделась, но то, что ему было неловко, не ушло от её взгляда.

Он не объяснил своё поведение, она не стала спрашивать и простила его, особенно после того, что он вместе с ней прослушал четырехчасовую оперу «То́ска» на итальянском языке. Она тоже слушала в первый раз, особенно Аню поразили ария Каварадо́сси и финал, ей так не хотелось, чтобы То́ска умирала, и после спектакля она долго не могла говорить. Андрей же, наоборот, стал чересчур говорливым, сказал, что невольно услышал разговор иностранцев, которые шли впереди них. Они были в восхищении от постановки, что это высший класс и такого они не слышали даже в Лондоне. Аня кивала, ей было в диковинку: иностранцы, знание Андреем английского, сама опера, атмосфера.

Она мельком поймала себя на мысли о том, что смотрела на всё с заискиванием, и Андрей казался ей во многом лучше её самой. Видимо, неуверенность деревенской девочки и то, что случилось в её жизни за последний год, мешали ей ценить себя. Андрей начал без стыда и неловкости пользовался таким её состоянием, заботой, деньгами. Стал принимать это, как само собой разумеющееся: периодически, когда ему было нужно, уезжал домой, особо не помогал ей, она сама прибивала гвозди при случае, выносила мусор, мыла посуду, готовила еду, даже тогда, когда уставшая приходила с работы, а он весь день валялся и смотрел телевизор.

Она не очень понимала, плохо это или хорошо, но сказать ему, чтобы помог, не решалась. Дома у них отец не лежал постоянно на диване, всегда что-то мастерил или был на работе. Аня думала что городскому парню, наверное, непривычно делать что-то по дому, не стала расстраивать его и просить. Однажды, когда она всё же решилась и поехала домой на пару дней, они договорились, что Андрей встретит её у поезда, который приходил в шесть утра, и поможет донести сумки. Он проспал. Аня поехала на трамвае, с двумя пересадками, еле-еле дотащила две огромные тяжеленные китайские сумки, полные еды: соленья, варенья и разных вкусностей от мамы.

Когда зашла в комнату, села на стул и долго не могла встать от усталости. Хотелось плакать, Андрей услышал, как она пришла, проснулся, тут же подскочил с постели, виноватый и сонный, стал жалеть её, ругать себя, приговаривая, как он мог не встретить её и почему не услышал будильник. Он попытался поднять сумки, с первого раза не смог, удивился, как она тащила такое одна, снова продолжил ругать себя, объяснять, что решил не ложиться, чтобы не проспать, следил за будильником, но, видимо, всё же вырубился. Получилось так, словно, она была виновата в том, что поезд пришёл рано, а он, бедолага, не смог рассчитать свои силы. Она пожала плечами, он вдруг пошёл мыть и чистить картошку, которую только что привезла Аня, сказал, что хочет пригласить её домой в следующие выходные, и она потихоньку забыла о том, что случилось.

В субботу поехали к нему. Всю дорогу Аня чувствовала себя неловко, когда подъехали к Химма́шу, он сразу ей понравился, выглядел маленьким уютным и европейским, точнее, то место, где находился дом Андрея, на улице Грибоедова. Там было точь-в-точь так, как в историческом центре Свердловска, на проспекте Ленина. Ей показалось, что здесь живут важные, богатые и интеллигентные люди. Подъезд был большой и светлый, а его квартира – с высокими потолками и широкими, просторными, светлыми коридорами. Ей всё нравилось, хотелось, чтобы Кожины, семья Андрея, встретили её так же душевно и просто.

Но уже с порога они повели себя заносчиво, особенно преуспели в высокомерном отношении мать Людмила Афанасьевна и дочь Яна. Они и чуть позже отец Владимир Евлампиевич, выходили по очереди из разных комнат, здоровались с ней, роняли по фразе, давали понять гостье, что она нежеланная, держали расстояние, намекая на то, чтобы она знала, где её место. Отец был попроще, но тоже по привычке шёл за тоном, который задавали женщины, и становилось ясно, что в семье он далеко не авторитет.

Андрей рассказывал, что отец частенько выпивает, ему было до лампочки мнение остальных и кого приведет сын, тем более что сегодня он уже принял изрядную дозу спиртного. Мать при этом вела себя как аристократка голубых кровей, продолжала делать вид, что семье всё правильно и идеально, а пьющий муж – это случайность и ничего не значит. Аня была растеряна, она чувствовала вранье, и нервничала, не зная, куда себя деть, но, поскольку была человеком доброжелательным, не стала придавать этому особого внимания.

Ей хотелось понравиться Андрею и его матери, она решила, что мать имеет право на своё мнение, ей непросто меняться, к тому же в её планы не входило, что девушка её чудесного сына – деревенская работница общепита, даже если она культурная и добрая. Аня поняла, что понравиться и угодить Людмиле Афанасьевне будет очень трудно. После того раза она ночевала у Кожиных ещё три ночи, ходила по квартире украдкой, особо ни с кем не общалась и каждый раз верила, что скоро всё будет иначе. Но Кожины оставались равнодушными, Андрей же делал вид, что не обращает на поведение родственников никакого внимания, и вёл себя как всегда.

– Слушай, они меня ненавидят, похоже? – сказала однажды Аня, когда они снова пришли в квартиру на Грибоедова.

– Они себя-то не любят, чё ты хочешь?! Смотри, отцу по фиг вообще на всё. Зато дядя Фёдор тебя принял. – Они рассмеялись. – Короче, мужская половина за тебя, остальные пусть чё хотят, то и думают. – Он вставил кассету в видеомагнитофон, они постелили на диване в отдельной комнате, легли и включили любимый фильм Андрея «Однажды в Америке», который она наконец-то могла посмотреть.

Несколько раз мать звала его, он выходил, говорил Ане, чтобы не отвлекалась, потому что он смотрел его много раз. Он возвращался, что-то ворчал, Аня была заворожена фильмом, просила рассказывать, что будет дальше, он хитро улыбался и отвечал, что тогда неинтересно смотреть. В конце картины она плакала, и он был доволен тем, что она оценила его вкус.

Спустя некоторое время Аня с Андреем поехали в Ко́шкино. Ей не хотелось, чтобы вечно недовольная её мать приняла его, как мадам Кожина, и, на счастье, мать с Аниной младшей сестрой уехали в санаторий на Алтае, в деревне оставались отец и брат Колька, к которому она не приехала на свадьбу. Брат с семьей жил в своём доме, в конце деревни. Они с Андреем остановились у родителей, в трёхкомнатной квартире. Аня была довольна тем, что может хозяйничать, мать ни за что не дала бы ей этого. Она отрывалась: запекла в духовке рябчиков, которых накануне отец принёс с охоты, натушила картошки, делала салаты, постряпала торт. Андрей с папой ели и нахваливали, она радовалась.

Потом они сходили к брату, помылись в бане, посидели, поговорили, выпили вкусной бражки. Брат радовался за сестру, старался поддержать разговор с Андреем, рядом возился их маленький ребёнок, жена брата всё время подкладывала Андрею еды, улыбалась, сказала Ане, что парень хороший. Все приняли Андрея как родного, да и в квартире были все удобства: видеомагнитофон лучшего качества, чем у него, много разных видеокассет с фильмами. Но Аня чувствовала, что он был не в своей тарелке, посмеивался над местными так же, как его мать, смотрел свысока и важно вышагивал по улице в новой модной коричневой нубуковой куртке. Ане хотелось угодить всем, но, несмотря на старания, она видела, что Андрей нервничает, а её простой и добродушный отец не знает, с какой стороны к нему подойти. Они пробыли в Ко́шкино пару дней, и уехали.

Обратно ехали в общем вагоне, так как мест не было, потому что возвращались они прямо перед первым сентября. Девять часов они сидели в набитом под завязку поезде, Андрей всю дорогу ворчал и жаловался, вспоминал о важных делах, которые не закончил, сказал, что завтра нужно много чего делать, он будет невыспавшимся и усталым. Всем видом он показывал, что поехал зря, Ане это не понравилось, но она устала от его ворчания и терпела. В следующую неделю они не встречались, он сказал, что занят. В субботу всё же пришёл и всё пошло, как всегда.

* * *

Шла середина сентября, рабочий день у Ани выдался особенно тяжелым и загруженным. Она стояла на кассе и еле успевала поворачиваться: народ шёл и шёл, всем было что-то нужно прямо сейчас.

– Прорвало, блин! – ругалась она про себя, когда наклонялась вниз, под кассу, и брала очередную банку «Колы» или «Спрайта».

– Спокуха, мать, скоро заканчиваем, час остался, – успокаивала Марина.

– Девушка, мне, пожалуйста, пиво. Вот это, – сказал мужской голос, она не видела, кто спрашивал, было не до этого.

Она протянула руку к пиву, чтобы подать посетителю.

– Нет, не это, – сказал он, – вот это. – Он показал на другую банку, она собралась взять её, начинала злиться.

– Открыть? – спросила она.

– Нет, девушка, мне не надо пиво, я передумал. Мне надо жвачку. Мятную. – Голос говорил спокойно.

Тут Аня подняла глаза и решила рассмотреть шутника.

– Молодой человек! Вы определитесь, что вам надо, а что не надо?! – строго ответила она и посмотрела на него в упор.

– Ань! Не узнаёшь, что ли? – спросил мужчина и продолжал улыбаться.

– Не-ет, – опешила она от того, что незнакомец знает её имя.

– Это же я, Вовка. – Парень не отводил от неё взгляда.

– Вовка? Ты?! – Она не понимала и не узнавала его, вгляделась получше, показалось, что какие-то черты лица становились знакомыми. – Ты к-как здесь? – говорила она с трудом, от неожиданности, радости и страха. «Вот кто не должен был её здесь видеть, так это он. Господи! Провалиться на этом месте!» – подумала она, это был её Вовка Качи́нский, из прошлой жизни, недавней, но уже такой далёкой.

– Ань, я тебя всё-таки нашёл! – Он был такой искренний и счастливый, что ей ничего не оставалось, как улыбнуться в ответ.

– Я, я пока… не могу. – Она запиналась и не знала, что сказать, увидела, что очередь за его спиной начала закипать.

– Чё ты не можешь-то? Выйди на минуту! Скоро закрываемся, поговорите нормально, – рядом, как спасение, появилась Марина, отодвинула её и показала Вовке на служебный вход, велела идти туда, встала у кассы и прикрикнула остолбеневшей Ане: – Газуй давай, только недолго, видишь, чё делается?!

Аня выскочила к служебному входу, Вовка стоял там. Они обнялись, обменялись несколькими фразами, договорились, что он дождется закрытия, а пока покружит поблизости.

– Марин! Что делать? Вечером домой Андрей приедет, – спросила она, когда вернулась к кассе.

– Ты серьёзно спрашиваешь? – резко и прямо спросила Марина.

– Да! – умоляюще посмотрела на неё Аня.

– Даже думать нечего, Андрей твой мудачила с Нижнего Тагила! Это всем понятно, кроме тебя. А этот… – Она остановилась, показывая в сторону, где недавно был Вовка.

– Это Вовка, помнишь, тот самый, я тебе рассказывала, с Севера, из Юра́я, мы в Одессе познакомилась, – напомнила Марине Аня, собирая на ходу все факты.

– Вовка, точно. Вот он – нормальный парень, это сразу видно. Как он на тебя смотрел! – Марина говорила уверенно, но Ане хотелось защищать Андрея, вместо этого она сказала о Вовке.

– С Севера, понимаешь?! Искал меня, говорит, долго, еле нашёл.

– Понятно, что нормальный мужик. Иди звони этому му́дику, ври, чё хочешь, говори, что тебя не будет пару дней, уезжаешь куда-то или что-то. Придумай!

– А дальше что? – Аня заволновалась, у неё никогда не было такой ситуации.

– Дальше? Переспишь с этим, или чё там у вас получится, посмотришь и почувствуешь. Короче, как сердце захочет. А ещё лучше: прям сейчас вали с этим Вовой на Север, и всё. Прям сейчас! Всё бросай и вали… – Марина показала рукой в направлении, где, по её мнению, был Север.

– Ой, Марин! – Аня закрыла лицо руками, сердце билось со страшной силой.

Она не знала, что делать. Марина сказала правду: надо решать, а для этого понять, чего она сама хочет. Сходила к вокзальному телефону-автомату, осмотрелась по сторонам, нет ли поблизости никого, кто мог бы услышать её вранье, позвонила Андрею, сказала, что поживёт немного у Светки, потому что у той неприятности. Он поверил, но Аня чувствовала себя предательницей, что-то лепетала ему, сказала, что на следующей неделе встретятся.

Когда закончилась смена, Вовка был у служебного входа, они попрощались с Мариной и ушли, он поймал такси, решили поехать в центр, к УПИ, а там видно будет. Чувства к Вовке были разные: она радовалась, смотрела на него, понимала, что он прежний, но немного другой, новый взрослый мужчина. Было непривычно то, что он поймал и оплатил такси, спрашивал, что она хочет. Они прогулялись по району, неожиданно зашли к Свете, она ничуть не удивилась, когда увидела Аню с новым парнем, напоила их чаем, отозвала в сторону, сказала, что одобряет выбор, велела присмотреться получше.

Аня была рада, несмотря на прошедший рабочий день, но мысли о том, что обманывает Андрея, не оставляли её, и на радость накладывался страх того, что с ней происходит что-то новое и неизвестное. Потом они с Вовкой пошли домой, он назвал её подъезд древними руинами, посмеялся, сказал, что отсюда надо уезжать как можно скорее. Когда зашли в комнату и закрыли дверь, он обнял её, они некоторое время стояли и молчали: он не решался поцеловать, она грустно улыбалась, сказала, что не привыкла к нему и пусть всё идёт, как идёт. Вовка тут же спокойно отошёл от неё, достал и пакета баночку колы, которую купили по дороге, открыл и протянул ей. Она улыбнулась и взяла. Включили телевизор, он осмотрелся, Аня догадалась, о чём он подумал, но вслух не сказала, они вообще много молчали, боялись всё испортить, да и сказать было действительно нечего, кроме того, что их общая подруга по Одессе Алёнка вышла замуж и родила сына.

Когда легли, она прижалась к нему, он обнял, начал целовать, но она снова увернулась, и он больше не приставал, только крепче обнял её. Ей очень хотелось быть с ним, но она не могла переступить дурацкую, придуманную ею черту преданности Андрею. «Господи, боже! Знал бы Вовка, что она делала без него, ведь всё это, что было, предназначалось ему одному, а теперь… что теперь… Где он был всё это время, где он был…» – она поворочалась ещё, прижалась к его плечу и уснула.

Проснулась с тем же тягостным чувством обмана. Они всё же поцеловались и продолжали вести себя так, будто каждый не хочет обидеть другого, но ей показалось, что они сделали свой выбор. Вовка ни на чём не настаивал, и ничего конкретного не предлагал, этим он ещё больше смутил Аню. «Почему он такой тю́хтя, почему не может взять меня с собой, сгрести в кучу и не отпускать, раз я нужна ему?!» Они позавтракали, Ане нужно было на работу, Вовке по делам, а на следующий день он уезжал. Договорились, что она, если сможет, приедет проводить его на вокзал.

Когда собрались уходить, он увидел на столе мужской свитер, лежащий среди разных вещей, рядом с целлофановым пакетом. Этот новый свитер был маловат Андрею, и он попросил Аню продать его кому-нибудь при случае.

– Что это? – спросил Вовка.

– Ой, это с работы девчонки дали продать, не подошел там… брату, – заговорила она торопливо первое, что пришло в голову.

– Померяю? – спросил он, она улыбнулась его простоте и находчивости, поняла, что скучала по нему такому.

– Конечно. – Она успокоилась, от того, что вранье прошло незамеченным.

Свитер сидел на Вовке отлично и очень шёл ему. Он спросил цену, она сказала какую-то смешную цифру, не ту, которую предлагал Андрей, гораздо ниже, заволновалась, стало неприятно от того, что продает свитер одного парня другому. Но Вовка тут же выложил деньги, сказал, что сдачи не надо, и это была как раз та сумма, которую хотел Андрей. Она кивнула, он сложил свитер в пакет и взял с собой.

– Цвет вродь подходит? – спросил он.

– Да, как раз под зелёные глаза. Вов, тут много, у меня нет сдачи. – Она снова почувствовала себя неловко, но было приятно, что он спрашивает, ей всё больше нравилось быть с ним, но везде мерещился Андрей.

– Я же сказал, не надо. – Он обаятельно улыбнулся и посмотрел на неё взглядом, каким смотрел в Одессе. Она улыбнулась в ответ, они опять обнялись и стояли как вчера, когда только зашли. Не хотелось расставаться, но на мгновение она почувствовала, что обнимает его как брата, потом вдруг сказала, что он мог бы приехать сегодня вечером, если захочет, Вовка ответил, что с другом Ринатом будут искать что-то на рынке, потом есть другие дела, так что он освободится глубокой ночью. Договорились, что он будет ждать её завтра на вокзале, сказал номер вагона, поезда, проводил её до трамвая, убедился, что она села, и пошёл ловить такси.

С работы она позвонила Андрею, без настроения сказала, что завтра будет дома, продала свитер, он обрадовался. Она заметила, что Андрей вообще становился внимательнее и добрее, когда у неё появлялись деньги. После разговора она опять поняла, что опять никак не может сделать выбор. На следующий день у неё был выходной, ей снилось, что она едет в поезде на большой скорости, рельсы резко обрываются, но он продолжает ехать по земле. Было страшно оттого, что в поезде она одна, не знает, куда едет, впереди нет тепловоза, состав мчится вниз, а потом вместо дороги появилась пропасть, в ужасе она проснулась. Глазами стала искать часы, была половина двенадцатого, вот это она поспала.

Вовкин поезд уходил через два часа. Ехать или нет? Зачем? Просто увидеть? Но он даже не захотел приехать снова и не позвал её с собой. «Дунду́к, проклятый! Ка́ча хренов! Трудно, что ли, сказать главное?» Она решила позавтракать и пойти погулять, но тут же поменяла решение, быстро собралась и поехала на вокзал. На табло в главном зале нашла строчку про поезд «Свердловск – Усть-Аха», он стоял на третьей платформе, до отправления оставалось десять минут. Она бежала по длинному подземному переходу вокзала, быстро поднялась по длинной лестнице, растрепанная и взволнованная выскочила на перрон и поняла, что забыла номер вагона. Когда подбежала к седьмому, увидела, что около него стоит и улыбается Вовка, Было ясно, что он ждал её и обрадовался появлению. Они взялись за руки, она заплакала.

– Ты чего? – Он начал вытирать ей слёзы, прижал к себе.

– Как тогда, помнишь, в Одессе… успела. Ты прости, по-дурацки сейчас всё получилось, – говорила она.

– Да, всё в порядке. Это ты прости, я как… Блин! Я же квартиру купил, однокомнатную. – Он говорил сбивчиво, будто оправдывался.

– Хорошо. – Она не очень понимала, что это значит, ждала, что вот сейчас он точно позовёт её, но пауза затянулась, стало неловко, и она проговорила первая. – Ты приезжай, Вов, когда захочешь, тогда и приезжай. – Проводница стала приглашать пассажиров в вагон, у входных дверей показался Ринат.

– Эй, влюблённые, хоро́ш сосаться, поезд отходит! Ка́ча, в натуре?! – весело крикнул он на весь перрон с высоты вагона.

Они улыбнулись, но только крепче стали держать друг друга за руки, он наклонился и поцеловал её в губы, как раньше.

– Ладно, Анечка, я побежал! Не плачь. – Он достал из кармана конверт, протянул ей и сжал её руку, чтобы она не смогла вернуть его, пока бежал к вагону, она глянула в открывшийся конверт, там было несколько тысячных купюр.

– Вов! Зачем?! – крикнула она, ничего не понимая, но он уже заходил в вагон, проводница нервничала, закрывала двери, ворчала про то, что поезд сейчас тронется, они с Ринатом умоляли её не закрывать ещё чуть-чуть, она разрешила, Вовка стоял в вагоне и смотрел на Аню, грустно улыбался и ничего не отвечал.

– У него, знаешь, сколько этих денег?! Он всё равно пропьёт или порножурнал купит, да ведь, Кача́нчик? – крикнул с улыбкой Ринат в уже закрывающиеся двери, Вовка несерьёзно замахнулся на него, поезд тронулся.

Аня грустно улыбалась и пошла по перрону. Поезд набирал ход, она не успевала за ним и остановилась. Смотрела вслед уходящему поезду, пока он не скрылся, постояла немного, посмотрела на конверт, пожала плечами, положила его в сумочку и пошла обратно, вниз по лестнице, к подземному переходу.

* * *

На следующий вечер Андрей ходил по её комнате, вдохновлённый продажей свитера и тем, что наконец перевелся из военного училища в Уральский политехнический институт, который находился в пяти минутах ходьбы от Аниного дома. Но больше его радовало то, что закончилась его военная жизнь. Он пообещал, что они будут видеться чаще, рассказывал про то, как прошёл день, но Аня молчала, кивала, но старалась не подавать виду, что не совсем хочет слушать. Она весь вечер вспоминала Вовку: то, как он вел себя при встрече и зачем оставил ей деньги.

Андрей привёз видеомагнитофон и предложил посмотреть кино, она согласилась, легла рядом, продолжала размышлять о том, как жить дальше, стоит ли бросить всё и уехать к Вовке, спросить Андрея, как он планирует жить? Она понимала, что ей не век работать в буфете, знакомая армянка, у которой они с Ирэн брали вещи, сказала, что в их новый киоск на Волгоградской, нужен продавец, но Ане до смерти не хотелось торговать. С этим мыслями, не досмотрев фильм, она уснула.

Ничего не происходило и не менялось в её жизни. Андрея всё устраивало, она же никак не могла успокоиться. Однажды в прогулке по городу набрела на храм, на Вознесенской горке и решила, что покрестится. Зашла осторожно и виновато, было очень тяжело: чудилось, что невидимый и всемогущий Бог ругает её, старцы и девы с икон смотрят грозно, а кошки пренебрежительно обходят стороной. Она спросила у служителей, что нужно для крещения, ей объяснили, что надо поститься три дня и исповедоваться, а для этого записать на листок все грехи, сказать их батюшке на исповеди и прийти в определённый день на Крещение. Она так и сделала, когда писала грехи, плакала: жалко было себя.

На исповедь пришло человек пятьдесят или больше, она никак не решилась при всех рассказать батюшке написанное, испугалась, что он закричит, не разрешит креститься, расскажет кому-нибудь или выгонит с позором. В голове упорно сидела строчка, которую она прочла накануне, в купленном там же Евангелии, она согревала душу: «Прощаются грехи её многие за то, что она возлюбила много, а кому мало прощается, тот мало любит». Аня знала, что не было у неё никакого оправдания, но очень хотелось хоть какой-то помощи и чистоты, хотя бы условной. И ещё, хотелось получить прощение. Она верила и не верила, но дышалось легче.

Долго стояла в очереди из желающих исповедоваться, когда подошёл её черёд, сделала, как предыдущие: перекрестилась, повернулась лицом к тем, кто стоял напротив, сказала: «Простите меня, Христа ради!», ей ответили: «Бог простит!», она опешила от ответа, растерялась, ей жестом показали, что теперь надо пойти к батюшке. Она прошла и протянула ему листок с грехами, он отстраненно взял, не прочитал ни строчки, сурово посмотрел на неё, спросил, раскаивается ли она в содеянном, она суетливо кивнула и удивлённо ответила «да». Он так же монотонно сказал, что прощает ей все грехи, накрыл голову жесткой блестящей тканью, что-то пробурчал и велел идти.

Стоящие рядом бабушки, вероятно, прихожанки, показали ей, что нужно пройти дальше. Спустя некоторое время Аня поняла, что исповедь закончена. Это выглядело странно, она ждала чего-то особенного и трепетного, но ничего не почувствовала. Решила следовать дальше всем ритуалам, о которых сказали. Наступил день Крещения. Это был обычный будний день, но храм был полон народу. Вместе с ней крестилось около тридцати человек, они заняли почти всё пространство в большом пределе храма, и очередь к батюшке, чтобы поцеловать крест, была длинной. Аня заметила, что это были в основном взрослые люди, примерно её возраста и постарше, несколько младенцев и деток чуть повзрослее. Она взяла с собой чистую сменную одежду, это было старенькое летнее длинное платье, ничего подходящего больше не нашла. Старушки, помогающие при Крещении, одобрили его.

Таинство шло, но Аня не понимала, что происходило, запомнила только, что долго ходила по кругу, повторяла за батюшкой слова молитвы, которые он читал нараспев грозным голосом. Потом он обмакнул кисть в серебряную чашу со святой водой, побрызгал на всех слева направо и заговорил про воскрешение к новой жизни. В конце батюшка помазал каждому маленькой кисточкой с елеем: на лбу, на руках и ногах, и они снова ходили по кругу. Аня успела несколько раз поплакать, нелепо подпевала словам батюшки, а когда всё закончилось, священник торжественно назвал их братьями и сёстрами, сказал торжественную речь про то, что теперь на них снизошёл дух благодати и ещё много незнакомых слов, которые Аня не понимала.

На душе стало светлее, казалось, что всё плохое ушло навсегда. Она переоделась в свою одежду, подошла к лавке, купила маленький молитвослов, подала несколько копеек нищим на выходе, перекрестилась, как только что научилась и пошла. По дороге вспомнила, что бабушка Лида была бы довольна ею, теперь имеет полное право на то, чтобы креститься. Когда подошла к дому, услышала из машины, стоящей у входа, музыку: «Ты служишь украшением стола, путана, и тысячи твой стоит туалет…», лицо невольно скривилось. Она опять вспомнила знакомую строчку из Евангелия и быстрым шагом зашла в подъезд.

Дома налила себе чаю, закуталась в одеяло, прилегла и задумалась. «И что, написала на листочке грехи, святой водой побрызгали, маслом помазали, и всё – святая Анна? А как из памяти всю гадость убрать?!» Аня вздохнула, кинула в чай несколько ягод шиповника, включила телевизор и увидела на экране телевизионную сетку, подумала, что рано для отключения трансляции, выключила телевизор. Достала стопку журналов оставшихся от прежних хозяев нашла «Юность» и стала читать. Так и уснула.

* * *

На следующий день в буфете Марина в красках объяснила, что в стране чуть ли не военное положение, по Белому дому стреляли, там всё горит, везде ходят солдаты, ездят танки, и людей убивают. За своими переживаниями Аня не заметила, что произошло вокруг. Она так испугалась Маринкиных рассказов, что с трудом понимала, что нужно делать. Ни с того ни с сего вечером объявился Саня. Она вышла к нему, сурово сказала, что встречаться им больше не нужно и чтобы он забыл о ней. Сказала она так строго, что он серьёзно посмотрел на неё и уговаривать не стал. Больше она его не видела. Через неделю Рудик сказал, что вынужден продать буфет, потому что прибыли нет. Аня совсем упала духом. Теперь действительно нужно было что-то делать, Рудик пообещал посодействовать, спросить у друзей.

В это же время из Москвы пришли вести, что войны не будет, а спустя ещё день Аня встретила однокурсницу Элю, с которой училась в училище культуры, но на разных специализациях: Аня была театралом, Эля училась на отделении народного хора. Эля уезжала с автовокзала в пригород, к знакомым, и зашла в буфет перекусить, Аня узнала её первая, они разговорились, Эля дала свой номер телефона, через пару дней они созвонились и решили пойти в гости к Вике Сидоровой, которая тоже училась с Элей. Она начинала своё дело и была, по словам Эли, успешная бизнес-леди.

– Она вообще де́ль стала, в гору пошла. Но по характеру не изменилась. Всё такая же душа! – хвасталась Эля.

Жила их подруга в шикарной двухкомнатной квартире, в новом кирпичном доме на улице Декабристов, в двух шагах от общежития и работы Аниных девчонок, Тани и Веры. Аня с радостью пошла к Вике, они обрадовались, когда увидели друг друга. Вика действительно не изменилась, разве что в лице появились черты деловой женщины. Говорила она отрывисто, чётко, почти без эмоций, но была той же обаятельной, красивой, статной и высокой девушкой, с длинными темными волосами и по-прежнему напоминала актрису Ирину Алфёрову.

Они ели разные вкусности, которых у Вики было полно: кексы, печенье, шоколадки, пили чай и вспоминали, как подружились на первом курсе, когда ездили под Красноуфимск, на уборку картошки, как уставали и валились с ног, а народный хор, несмотря ни на что, занял первое место. Говорили про учёбу, про общих знакомых, педагогов, про Анину подругу Иринку, которая жила сейчас в Подмосковье, про Машку Макарову, Варю Мухину, Натаху Аскалову, Игоря Ефименко, завели разговор о том, как они жили на абиту́ре, в большом спортзале, в здании училища, потому что в общежитии был ремонт.

Их кровати были рядом, как в большой казарме, Натаха Аскалова играла по вечерам на пианино, которое стояло в коридоре, перед спортзалом, у столовки.

Они собирались тогда по вечерам, после экзаменов, пели известные и неизвестные песни, которые тут же разучивали по партиям, раскладывали на голоса. Получалось очень красиво. Они, пока ещё не поступившие, верили тогда в то, что всё обязательно получится, были вдохновлены. Талантливейшая Наташка Аскалова приехала поступать из Оренбурга и сразу взяла с собой печь-духовку размером с маленькую тумбочку. Она решила, что поступит обязательно, заодно взяла зимние вещи, нужные книги, ноты, скрипочку, на которой играла.

Они тогда смеялись всем курсом над тем, как же нужно в себя верить, сколько иметь наглости и желания, чтобы тащить эту махину за тысячу километров. А вдруг бы она не поступила? Эта духовка потом не раз спасала их от голода.

Снова Аня чувствовала себя счастливой и беззаботной. Она поделилась планами однокурсников, которые звали её вести вечера и как она отказалась. Вика с Элей поддержали её, рассказали, что тоже занимались этим, но много денег заработать не получилось, теперь покупают и продают продукты, хотят развивать общепит, и Вика была бы рада, если бы Аня ей помогла в этом. Они не стали загружать её деталями, и Вика сразу предложила работу в новой пиццерии, которая открывалась на улице Вайнера.

– Кла́ссика! Только я же не повар, – сначала обрадовалась, но потом немного расстроилась Аня.

– Да повар нам не нужен, не переживай, у нас есть. Будешь стоять у кассы, как на автовокзале, и продавать, – успокоила её Эля.

– А! Тогда ладно, – согласилась Аня, и ей стало немного грустно.

– Ты не переживай, это на первое время, потом что-нибудь пу́тнее найдем, – поддержала её Вика, увидев её настроение.

Они договорились встретиться на следующей неделе в пиццерии. Вика попросила, чтобы Аня накануне позвонила, она договорится с партнерами, они съездят туда, заодно она увидит место работы, поговорит о зарплате. Дорогу домой Аня не помнила, эмоции переполняли, оказалось, не так страшно встречаться с однокурсниками, никто не устраивает допросы с пристрастием и даже помогают. Она пожалела, как и по поводу девчонок из роддома, о том, что не додумалась обратиться к ним раньше. В начале следующей недели они встретились, обо всем поговорили, и Аня вышла на работу в пиццерию. Ей даже сделали запись в трудовой книжке. Жизнь налаживалась, она официально работала в центре Свердловска, в красивом здании, в просторном помещении, с высокими потолками и светлым залом. Работать здесь было не стыдно, она не разливали спиртное, повар Тахир готовил вкусно, на специальном оборудованном для выпечки, отдельном месте. Сначала они трудились вдвоём, но потом к ним пришла помощница Лариса.

Аня знала, что работа ей не подходит, но деньги были нужны, здесь она получала их стабильно, гораздо больше, чем в буфете на автовокзале, а ещё Ане нравилось открывать пиццерию по утрам и закрывать по вечерам. Она чувствовала себя нужной и старалась оправдать доверие. Каждое утро ехала в центр, проходила мимо драматического театра, по улице Вайнера, как хозяйка, заходила со служебного входа, включала везде свет, протирала столы, готовила кассу к работе, включала плиту и заваривала чай. Завтракала частенько разогретой в микроволновке пиццей, оставшейся с вечера.

Чуть позже подходил Тахир, вежливо говорил «рахмат», тоже наливал себе чаю, они обменивались новостями, он замешивал тесто и между делом завтракал, спустя немного времени они открывали центральные двери для гостей. Через полчаса после открытия появлялась запыхавшаяся напарница Лариса, которая ехала с Уралмаша, извинялась за то, что опаздывает, на ходу осматривала витрину, добавляла чего-то, заваривала кофе и включалась в работу.

Поутру к ним заходили ближайшие торговцы, заказывали чай, съедали вчерашнюю пиццу и выпечку, договаривались, во сколько будет новая, спрашивали Тахира, когда она уже начнёт печь узбекские лепёшки, он смеялся, говорил, что, пока не сделали танды́р, надо потерпеть. Они отпускали шуточки про то, что если узбек готовит пиццу, то лепёшки должны быть по-любому, хвалили его за то, как он печёт, и уходили до обеда. Потом появлялись другие посетители. Так проходил день.

Ане всё больше становилась местной, прикупила на Вовкины деньги у знакомой армянки красивую кожаную чёрную куртку с соболиным воротником, модные сапожки и сумочку под цвет куртки. Ей нравилось, что она походила на свердловчанок и не отставала от моды. Пару раз к ней заходили Рудик со Светой, она не работала, но собиралась найти что-то, несмотря на уверения Рудика, что он никуда её не отпустит. Аня с удовольствием смотрела на то, что Света дуется, как ребёнок, он смеётся над её ворчанием, преданно и наигранно дурачится, заглядывая ей в глаза. Они походили на семью, Аня радовалась, что они вместе, хотя понимала, что свою настоящую семью Рудик, скорее всего, никогда не бросит. Теперь, когда у Ани был Андрей, она понимала Светино недовольство и придирки, ей тоже хотелось не только редких часов и минут вместе. Но изменений никаких пока не предвиделось.

Спустя некоторое время в пиццерию зашли Андрей с мамой. Аня смутилась, заволновалась, немного поговорила с ними, посоветовала, что лучше взять. Они купили пиццу и выпечку, посмеялись над какой-то Андреевой шуткой, Аня пока мать не видела, показала ему кулак за спиной, мол, почему не предупредил, что зайдут. Он только разводил руками и улыбался, она же всё время чувствовала себя неловко, он увидел это, быстро доел кусок пиццы и стал торопить мать. Аня вежливо улыбалась, говорила спасибо, что зашли, они распрощались, потом он вернулся, сказал, что вечером придёт.

Она ходила взволнованная, кажется, она опять не угодила его матери, от мыслей об этом она распереживалась и случайно пролила на руку кипяток, когда наливала чай посетителю. Находчивая и шустрая Лариса быстро подбежала к мойке, схватила соду, посыпала на ожог, объяснила, что это первое средство и если сразу так сделать, может не быть ожога. Так и вышло. Вечером она рассказывала Андрею про это, ожог был немного виден, но уже не болел. Он согласился с тем, что сода помогает, притянул её к себе, включил по видеомагнитофону фильм «Человек дождя». Аня немного пожалела о том, что ожог прошёл слишком быстро, ей хотелось, чтобы он увидел, как ей было больно. Она смотрела фильм и дулась на то, что не получила должного внимания.

– Что такое?! – Андрей увидел, с каким выражением лица она смотрит на экран.

– Да просто ты какой-то… невнимательный, знаешь, как больно было. – Она говорила с упреком, но боясь его обидеть.

– Ну ладно тебе, просто учёбы много, солнышко. Хочется только доехать и спать. Это же политех, знаешь, как грузят? – начал он оправдываться.

– Не знаю, – отвечала она, не понимая, как вообще можно что-то понимать в физике и математике.

– Всё-таки зря ты так дешево продала свитер, – продолжил он ни с того ни с сего, будто не знал, что ответить на её претензию и выдвинул на ровном месте свою.

– Здрасте, приехали, как это дёшево, даже с наваром вышло? Я тебе всё отдала, до копейки. И вообще всё так быстро получилось, кто знал. Я не умею это, ты же знаешь. – Она продолжала обижаться, особенно неприятно было то, что он не отреагировал на разговор про боль, да ещё и не рад, что продался злосчастный свитер, который мог лежать ещё год.

– Да я верю, всё пучком, солнце, просто… подумал, что надо было мне самому делать, загрузил тебя, – спокойно и доброжелательно объяснил он.

– Вот именно, самому и надо было делать. И с чего ты вдруг вспомнил? – спросила Аня, продолжая злиться.

– Да так, денег надо, – ответил он.

– Нет, а за сколько я, по-твоему, должна была его продать? – уже спокойнее, но сурово спросила Аня.

– Да ладно тебе! Я пошутил! – Он полез обниматься.

– Не надо, не трогай меня! Ещё бы через год вспомнил. – Она была расстроена.

– Не, ну, если честно, мало же, если так-то посмотреть. – Он всё же продолжал разговор о свитере.

– Куда посмотреть? Он вообще год мог тут лежать, никто его не продавал, кроме меня. Я думала, ты порадуешься. И вообще… ты хотел оправдать покупку, заплатил ты столько же, а теперь что? – Она вспомнила Вовку и подумала, что тот никогда в жизни бы не укорил её за такое.

– Ну, Анечка. – Он поцеловал её за ухом.

– Андрей! Я не настроена целоваться, – увернулась она.

– А что такое, у тебя месячные? Ну и ладно, – продолжал он приставать к ней.

– Чё сразу месячные? – Она злилась ещё больше.

– Да блин, как надо-то? – теперь злился он.

– Никак не надо, – ответила она, они замолчали и продолжили смотреть непростой фильм, хотя сюжетную линию Аня уже потеряла.

«А ведь и вправду что-то у меня давненько не было месячных», – подумала она и вспомнила, что, когда ночевала у Андрея, забыла выпить противозачаточные таблетки, которые порекомендовали Вера с Таней. Точнее, она выпила нужную таблетку, но уже утром, когда приехала домой, припомнила, что месячные приходили, но были какие-то непонятные, два дня помазали и закончились. Она тогда не предала этому значение, теперь же решила сходить в знакомую гинекологию, а пока не переживать особо, может это просто нарушение цикла.

– Неважнецкий фильм, может, снова «Однажды в Америке»? – предложил он, видя, что они смотрят кино через силу.

– Просто тут надо думать, а настроение не то. «Однажды в Америке» не хочу, смотри, если хочешь, – ответила она, они недавно смотрели, уже в который раз эту сагу про гангстеров.

– А я клипы MTV принёс. Там Рилтури́л крутой, ваще перец. Ну, ещё Ту́ан ли́митед клёвый. «Ноу ноу, ноу, ноу, ноу, ноу». – Он начал напевать и пританцовывать с пультом в руках, убирая из видеомагнитофона кассету с фильмом «Человек дождя» и включая клипы. Он рассмешил её танцем, и она улыбнулась.

– Эйсовбе́йс, Бедбойблю́ всяческие, – продолжал он весело пританцовывать.

– Может, мне Фреди Меркьюри нравится. – Аня продолжала вредничать, но уже смягчалась.

– Он там есть как раз. «Тироре́ре, тироре́ре», – напевал он на английском и поцеловал её, – помнишь такую?

Ане нравилось, когда он был такой, она не понимала английский, и даже если он врал слова, ей было всё равно. Андрей включил клип, заиграла иностранная музыка.

– А «Плачет девушка в автомате» есть? Жени Осина, – спросила она.

– Там только плачет девушка с автоматом, – ответил он, они засмеялись, – ну, не злись. Харэ́! – Он поцеловал её снова, и они больше не ругались.

* * *

Через несколько дней, когда она опять набегалась с Людмилой по привычным процедурам и кабинетам женской консультации на Декабристов, она узнала, что снова беременна. После всех сданных анализов её принимал другой доктор, тот был в отпуске. Они разговаривали в кабинете один на один, Людмила убегала по делам, сказала, что вернётся минут через двадцать. Аню это обрадовало, Людмила была такой суетливой и назойливой, что после неё очень хотелось тишины. Доктор был молодой, походил на одного из солистов группы «Бедбойблю́», которых накануне они с Андреем смотрели по видео, говорил доктор спокойно.

– Анна, я посмотрел ваш анамнез и хочу с вами серьёзно поговорить. – Он держал в руках карту, казалось, что сейчас он скажет что-то важное и плохое.

– Да, конечно. – Она заволновалась, тон его голоса показался ей тревожным.

– Понимаете, у вас, правда, серьёзная ситуация, вторая беременность подряд…

– Понимаю. – Она невольно показала ему левую руку, со шрамами от порезов, точнее, он пристально посмотрел на её руку, попросил показать поближе.

– А это что у вас? Вены резали? – Он показал на шрамы на левой руке.

– Да, – тихо сказала она, не ожидая, что доктор разглядит шрамы и придаст этому значение.

– Когда это было? – спросил он.

– В девяностом году. – Она ответила медленно и начала волноваться ещё больше.

– Недавно совсем, – доктор постучал ручкой по столу.

– Ну да, – виновато отвечала она, не понимая, какая связь между ребёнком и резаными венами.

– И аборт перенесли недавно. – Он снова напомнил ей о том, о чём не хотелось.

– Да. – Она тяжело вздохнула.

Она никак не могла понять, к чему он клонит, нервничала всё сильнее и никак не связывала свои шрамы, беременность и доктора.

– Уйти из жизни хотели? – спокойно продолжал он.

– Да. Но… это всё уже прошло. Мне стыдно за то, что я делала, – сказала она, и на мгновение вспомнила тот воскресный день в общежитии.

– Видите, вы сами всё понимаете, да? – сказал доктор и замолчал.

– Простите, но я не всё понимаю. – Она готова была расплакаться.

– Анна! У вас и так пограничное состояние. Вы пережили большой стресс. Вены эти, потеря ребёнка. Думаете, легче будет, если снова сделаете аборт? – сказал он голосом заботливого, но строгого отца.

– Ну… а что делать? – Аня и вправду растерялась, она не ожидала, что чужой человек может так хорошо её чувствовать.

– Это хорошо, что вы задумались, значит, допускаете мысль о том, что можно оставить ребёнка.

– Доктор, но как мне… я не смогу сама, одна. – Она почему-то не брала во внимание Андрея, точнее, она решила, что сейчас не в силах воспитать ребёнка, и просчитывала самый последний вариант развития событий: если она останется одна.

– Не знаю, что вы там решите, но я скажу, а вы сами думайте. Вам сейчас сколько? – Он быстро посмотрел в карту. – Двадцать два, вы достаточно пережили, а ещё один аборт для вас может быть, – он помедлил, – непростым испытанием. Возможно, вы вообще больше не будете способны к деторождению, после второго аборта. Вы осознаёте это?

– Не буду способна?! – до неё вдруг стали доходить слова доктора.

– Всё может быть. Учитывая ваш стресс, всю ситуацию. – Искренне и так же спокойно доктор продолжил беседу, он всё ещё походил на парня из клипа, но становился всё серьёзнее.

Возникла пауза. Ане снова стало жалко себя, она не знала, что делать: оставлять ребёнка или нет.

– Хорошо, я подумаю, – ответила она тихо.

– Вы сомневаетесь, это нормально. А отец ребёнка? – спросил он, но она не дала ему договорить.

– Думаю, что он не одобрит мой выбор, – сказала она и отчётливо поняла, что будет рожать.

– Решение за вами, но вы меня, кажется, услышали, – закончил врач и пристально посмотрел на Аню.

– Спасибо вам, доктор, за то, что вы такой… что вам небезразлично. – Слёзы уже накатывались на глаза, она встала и направилась к выходу.

– Только подождите, тогда вам нужно, как можно скорее ложиться на сохранение, – добавил он, – у вас очень вероятна угроза выкидыша.

– Выкидыша? – переспросила она не своим голосом, она испугалась того, что может опять потерять только что обретенного ею ребёнка.

– А что нужно сделать? – спросила она в тревоге.

– Ложиться на сохранение недели на две. Вы не переживайте. – Он увидел слезы в её глазах. – К нам сюда и ложитесь, в отделение патологии. Не пугайтесь, название такое… это… наоборот, чтобы не было никакой патологии. Сложно объяснять. Вам нужно восстановиться и ребёночку помочь. Проставят витамины, прокапают капельницы. Ничего особенного. Сме́ните ритм жизни, станете поспокойнее.

– Угу. – Аня кивала и слушала доктора, как самого родного человека на Земле.

– Да, ни в коем случае не поднимайте тяжелое! Что ещё… Не прыгайте, ходите аккуратно. Падать вам тоже нельзя, и… тянуть руки наверх нельзя, ну, что-то доставать наверху, в общем. – Он говорил, вспоминая, всё ли сказал, всё это время Аня продолжала смотреть на него, как на главного человека в своей жизни. – В общем, напрягаться запрещаю! Строго-настрого! – Он погрозил пальцем, но глаза его были уже весёлые.

– Хорошо, – ответила Аня, до неё медленно доходили его слова, она чувствовала себя другой, не той, какой пришла утром, улыбнулась ему в ответ.

– Да, и… это не болезнь, вы ждёте ребёнка. Давайте, мы вас ждём! Волноваться и плакать тоже запрещаю, имейте в виду, ребёнок уже всё слышит, – весело сказал он и показал на Анин живот.

– Кто слышит? – спросила Аня в недоумении.

– Так слышит. Он живой ведь. – Доктор снова улыбнулся.

– А?! Хорошо! Спасибо вам, спасибо огромное, доктор, – сказала Аня, до конца не понимая того, что услышала.

Ей было страшно и радостно одновременно. Она уже знала, что делать, но не была уверена, верно ли поступает. Решила завтра прийти на работу пораньше, и пока никого нет, позвонить домой, поговорить с родителями. Вечером набрала номер Андрея, сказала, чтобы не приходил, потому что она плохо себя чувствует, он согласился.

* * *

На следующий день Аня была в пиццерии в полседьмого утра. До прихода повара она налила кофе, сделала несколько глотков и остановилась, поняла, что кофе, наверное, теперь ей сейчас нельзя, и налила чай. Хлебнула глоток, решила, что потом оплатит разговор по телефону, и набрала домашний номер через восьмерку. Трубку долго не брали. Она начала нервничать, но услышала знакомый голос матери.

– Мам, – сказала Аня тревожно.

– Ой, ты чего так рано? Случилось что? – испуганно спросила мать.

– Просто хотела вас застать и удобнее говорить, пока нет никого на работе. Ничего не случилось, ну, то есть… случилось, но… мам, я… – Она никак не могла сказать главного, горло сдавило.

Они никогда не обсуждали с матерью интимных деталей её жизни. Даже когда началась менструация, Аня подумала, что с ней что-то не так, сейчас она истечет кровью и умрет, а когда решилась и крикнула из туалета матери, та просто кинула в ответ каких-то тряпок, велела положить на трусы, чтобы не протекало. Детали ей потом объясняли девочки во дворе. Мать почему-то стыдилась подобного, и Аня поддерживала её настрой, о мальчиках она даже не заикались, разве что в насмешку, считая это несерьёзным.

Здесь же тема была деликатная, проговорить это нужно было вслух, прямо сейчас, но даже по телефону она никак не могла начать.

– Ну, чё там такое?! Не пугай меня! – Мать говорила с интонацией, по которой было ясно, что она уже напугана и тревожить её не желательно.

Аня поняла, что пути назад нет, говорить придётся, потому что идти ей некуда, и если родители откажут, она и не знает, что делать, но она точно знала, что хочет оставить этого ребёнка.

– Мам… это… я… это… я беременна, – выдавила она, и наступила тишина.

– И что? – спросила мать грозным голосом, Аня почувствовала, что не хочет больше ничего говорить, повисла пауза.

Было понятно, что мать обескуражена, но Аня была напугана ещё больше, она не знала, что делать: ей было стыдно и больно, она чувствовала, что мать сейчас отыграется по полной программе, скажет, что всегда ждала от неё чего-то подобного. Аня хотела бросить трубку, но почувствовала, что кто-то в её животе попросил за себя, и она не могла ему отказать.

– Могу я к вам пока приехать? Доктор сказал, что надо сохранить ребёнка, потому что… я могу больше никогда… не родить. – На том конце телефонного провода стояла тишина, она подождала немного и добавила решительно: – Как скажете, так и сделаю.

– Ой, я не знаю, у отца спрашивай! – ответила боевая, смелая, всегда и всё решавшая в их семье мать.

Аня проглотила обиду и слёзы, сухо попросила: «Хорошо, позови папу». Через некоторое время трубку взял отец. Как же она соскучилась по нему и как его любит! Мать же вечно и по непонятной причине видела в ней соперницу, всегда стыдила, придиралась, одергивала, была вечно недовольна, не давала сделать так, как она хочет. Отец любил её бескорыстно и по-особенному, у них была другая невидимая связь и понимание. Без слов. В эти минуты все чувства обострились. Неужели он отвернётся от неё, как мать? Она заволновалась.

– Папочка, ты прости меня, помнишь, мы приезжали с Андреем? Пап, я беременна. Можно мне у вас пожить? Я, может, недолго поживу, я потом разберусь, – выпалила она и разревелась.

– Дочь, да ты что? Разговора даже нет, конечно, приезжай! Живи, сколько хочешь. Это твой дом. Ты меня прямо расстраиваешь таким вопросом. О чём речь?! Приезжай!

– Просто мама сказала, что если ты согласишься… – И она заревела навзрыд.

– Доченька, не реви. Не реви давай! Мы тебя ждем, приезжай! Это мать чё-то намудрила, она не со зла. Не придумывай себе ничего, приезжай. – Было слышно, как мать, пришедшая в себя, после своего трусливого ответа, пыталась исправить ситуацию, быстро начала оправдываться мол, просто не знала, что сказать, опешила.

– Хорошо, папочка, спасибо тебе. Я сейчас всё доделаю и позвоню, когда соберусь. – Она тихонько всхлипывала, но ей уже становилось легче и спокойнее.

– Ладно, дочь, давай. Ждем тебя, звони, как там надо чё будет, говори. Пока, – повторил отец и передал трубку матери.

– Хорошо, папочка. – Она вытирала слёзы и успокаивалась.

– Ты чё, ревёшь, что ли, не реви, не реви давай. Тут Сашка Крыпин с мужиками собрался в Свердловск, на грузовой машине. Можно с ним вещи перевезти. – Мать успокаивала её как умела, говорила виновато, но уверенно, будто не она только что отрекалась от неё.

– Я скажу, мам. Надо с работой решить и на сохранении полежать пару недель. Доктор сказал, это обязательно надо. – Она ещё обижалась на мать, но поняла, что, может быть, и вправду у неё была первая реакция, а потом всё наладится, раз сейчас она помогает.

– Ну ладно, давай звони, как там да что. – Мать старалась смягчить голос, Аня пообещала позвонить в ближайшие дни, и они простились.

Она положила трубку, и ей в голову пришла мысль о том, что, может быть, она зря переживает, ведь она не знает, что скажет Андрей, как-то быстро она списала его со счетов. А вдруг он будет рад, всё будет хорошо, и не нужно будет ехать в Ко́шкино? Она решила не зависеть от его мнения и не радоваться заранее, к тому же теперь она точно знала: что бы он ни сказал, ей есть куда пойти и где жить первое время.

Аня понимала, что с матерью будет непросто, только что она убедилась в этом, но всё же они не бросили её в трудную минуту, а там видно будет. Она доработала смену и захотела пройти пешком, но вспомнила, что доктор велел не перенапрягаться, и поехала на трамвае. На следующий день вечером пришёл Андрей. Они сидели на диване, он рассказывал, как кот дядя Фёдор утром смешно просил у него еду, как мать кормила кота на руках и разговаривала с ним, как с маленьким ребёнком.

– Андрей, я беременна, – сказала она, прервав его.

– Что? Как так?! – Он вдруг стал очень серьёзным, побледнел, изменился в лице и немного отпрянул от неё. – Ты же таблетки принимала…

– Не знаю, Андрей, когда-то, может, не успела принять. Устала я думать про это, – говорила она, увидела его реакцию и начала всхлипывать.

– Анечка. – Он встал с дивана, сел перед ней на корточки и запричитал, как кликуша на похоронах: – Анечка, я тебя очень прошу, давай, я закончу институт, хоть немного на ноги встанем. Ну, куда сейчас ребёнок?

– Андрей. – Ей становилось неприятно и не хотелось объяснять ему ничего.

– Подожди-подожди, ты не поняла, давай лет через пять. – Он говорил это так неуверенно и трусовато, что ей стало стыдно за него, и она вдруг поняла, что такое плохая драма, о которой они говорили на режиссуре.

– Андрей! Доктор сказал, что я не смогу больше родить, если сейчас сделаю аборт. – Она осознавала, что он предает её, было тяжело смотреть и слушать, как он унижается, она очень хотела, чтобы он передумал, хотела помочь ему, но понимала, что сейчас он такой, какой есть на самом деле.

– Анечка, милая моя, я очень тебя прошу! Хочешь, я буду стоять на коленях столько, сколько ты скажешь? – Он встал на колени более торжественно, пытаясь свести разговор в несерьёзное русло.

– Не надо, Андрей. Что это изменит? – Она посмотрела на него, глаза у него тоже были мокрые, она первый раз в жизни видела мужские слёзы так близко.

– А что делать, Ань? Что мне-то делать? – Он не вставал, уткнулся в неё, положил свою голову на её колени, обнял и стоял, как раскаявшийся грешник, который не собирался ничего менять и быть милостивым.

– Ничего. Я домой поеду, буду рожать. Или тут рожу, а потом поеду к родителям, надо подумать, не понимаю пока ничего. Как будет лучше для ребёнка, так и сделаю. – Она ответила серьёзно, с лёгкой обидой в голосе, понимая, что отдаляется от него и не берёт его во внимание, он тоже это понимал.

Втайне она надеялась, что всё будет иначе, что он передумает, произойдет чудо, и всё изменится. Его слова хотя и ранили её, доносились, будто со стороны, она понимала, что уже ничего не изменится, и чувствовала, что кто-то поставил заслонку, чтобы не подпускать плохое к сердцу. Говорят, есть внутри человека то, что защищает его от сильного стресса. В тот момент она почувствовала это: смотрела и не видела, слушала и не слышала. Андрей на глазах становился таким, как все, ни больше и ни меньше. По крайней мере, так она себя уговаривала, даже решила, что не обижается на него.

– Чаю хочу. – Она попробовала встать, чтобы налить горячего чаю.

– Я сейчас сделаю! – Он быстро вскочил, виновато подбежал к смешной электрической кофеварке, которая ещё с общежития была для неё чайником. Аня согласно кивнула и прилегла. Кофеварка-чайник закипала.

– Тебе с вареньем или сахаром? – Он никогда не был таким вежливым и предусмотрительным.

– С сахаром, – тихо проговорила она, и, когда Андрей подошел к ней с кружкой, она на мгновение подумала, что всё ещё может наладиться.

– Анечка! Ты это… ты не принимай сейчас решение, ты подумай. Утро вечера мудренее. – Он смотрел, как щенок, который набезобразничал в прихожей и хочет, чтобы его пожалели.

– Андрей, я всё решила, у меня уже одно мудрое утро. – Её разозлил его наивный и жалостливый взгляд, она отхлебнула чаю, поставила кружку на пол, посмотрела на него сверху вниз, оценивая.

– Ну, раз решила, что я могу поделать? – Он вдруг усмехнулся, лицо его сделалось серьёзным и злым.

– Ты мне ничего и не должен, можешь больше не приходить, – сухо сказала она, эти его слова и злая усмешка сняли пелену с её глаз и придали ей уверенности.

– Ань, ну ладно тебе! Ну, не злись, я так сказал. Я не хотел тебя обидеть. Ты вообще сегодня какая-то… я тебя такой раньше не видел. – Он перестал ухмыляться, опять стал такой, какой только что стоял перед ней на коленях.

– Я тоже себя такой никогда не видела, – ответила она сухо.

– Ничего же не произошло?! – сказал он, будто действительно ничего не произошло, и улыбнулся.

– Всё уже произошло, Андрей. Только ты не хочешь этого видеть. Сделал свой выбор, отлично. Что ты ещё хочешь? – Она продолжала злиться, забыла о просьбе врача, подошла к окну.

– Не нагнетай. Мы никогда не ругались… чего ты? – Он пошёл за ней, чувствовалось, что он не знает, что сказать, хочет, чтобы всё было как прежде, и решил, что своими уговорами заставит её передумать.

– Вот именно. Мне тоже плохо оттого, что мы… что я теперь буду одна, да ещё с ребёнком… – Она не договорила, начала реветь.

– Только не плачь, Ань, господи! – Он обнял её, они постояли в тишине.

– Пить хочу. – Они снова присели на диван, он потянулся, достал с пола кружку с чаем, подал ей, она отхлебнула.

– Так что ты решила? – спросил он с упорством ребёнка, которому никак не покупали любимую игрушку.

– Андрей! Я всё сказала, или ты думаешь, что я шучу? – Она была растеряна и расстроена, а он всё настаивал на своём, это начинало надоедать.

– Хорошо, давай! Давай родим, – проговорил он, Аня не поверила своим ушам, она посмотрела на него тревожно, и он продолжил: – Только через пять лет, пожалуйста! Прошу тебя! Я же не отказываюсь. – Он встал, снова навис над ней, наклонился, взял её руки, притянул к себе.

– Андрей! Какие пять лет? – Она устала от утомительной беседы и никак не могла понять, что он хочет: успокоить её, дать обещание, которое не собирается выполнять, заставить её делать аборт.

– Я хоть зарабатывать буду через пять лет. А сейчас что? На шею родителям сядем? Я доучиться хочу. Ну, не готов я сейчас к ребёнку, понимаешь, не готов. – Он проговорил наконец-то, что его мучило.

– Я понимаю, Андрюш, я понимаю… Но доктор сказал, что мне нельзя терять ребёнка. – Она назвала его ласково по привычке ещё и потому, что поняла, что вот теперь всё действительно ясно, она встала, поставила кружку на кухонный стол и легла, укрывшись одеялом.

– Аня! Ну, Аня! – Он положил голову рядом и продолжал стоять около неё на коленях.

Но она не слушала его, монотонно твердила про себя: «Мне нельзя волноваться!» Слова стали успокаивать её, она уже думала о том, что завтра сходит на работу, расскажет всё начальству, уволится и ляжет в больницу на сохранение. Сквозь полусон услышала, что Андрей сидел рядом, надел куртку, подошёл к ней, поцеловал в макушку, сказал: «Я скоро приду!» и ушёл. Она засыпала, вспоминала, как он себя вёл, стоял на коленях. Но почему ему не нужен их ребёнок? Она не знала, кого жалеть, взрослого парня, неродившееся ещё дитя или себя.

* * *

Он не появлялся три дня. Аня уволилась с работы, как ей потом рассказали, сделала большую глупость: у неё в трудовой книжке была запись о приеме на работу, ей обязаны были выплатить декретные и дать детское пособие. Но Ане было неудобно перед однокурсницами Викой и Элей, которые помогли ей. Она посчитала, что подвела их, не стала ждать канцелярских заморочек, волновалась, что это может навредить ребёнку, и быстро приняла решение. Викин партнер, который был у Ани начальником, посмотрел удивлёнными глазами, но уговаривать не стал, легко сделал запись об увольнении беременной сотрудницы. Так же быстро она собрала вещи и легла для сохранения беременности в отделение патологии роддома на улице Декабристов, где работали Таня и Вера. Они частенько заглядывали к ней в палату, когда дежурили, звали к себе, на пост, в их комнату медперсонала, много болтали, рассказывали истории про рожениц, делились советами, как лучше сохранить ребёнка.

После того как заканчивался ужин пациенток, от него всегда оставалось что-нибудь лишнее: сыр, масло, печенье, хлеб. Однажды после такого ужина они сидели на служебной кухне отделения, с Таней, Верой и их знакомой медсестрой, уминали остатки еды и обсуждали, что произошло нового. В разговоре дошли до Ани и всем медсоветом решили, что ей нужно позвонить отцу ребёнка, потому что это плохо, что он не знает, где она, может, он ищет её, передумал. Аня порывалась сделать это, понимала, что не правильно исчезать, но бегать за ним не хотела. Её новые подруги-акушерки упорно настаивали на звонке, сказали, что можно позвонить прямо сейчас. Она волновалась, но решилась.

Они по-тихому открыли ординаторскую и звонили оттуда. Таня была рядом как группа поддержки и караулила на случай, если войдёт кто-то чужой из старшего медперсонала. Она сказала, что закроет уши и отвернётся, чтобы не смущать её, Аня отмахнулась, сказала, что не надо отворачиваться и затыкать уши, набрала номер. Трубку сразу взял Андрей.

– Привет, – проговорила она, в горле пересохло.

– Привет! Ты где? Я тебя везде искал! – встревоженно сказал он.

– Я в больнице, Андрей, – ответила она и обрадовалась его словам.

– Что с тобой?! – Голос у него был чужой.

– Да ничего. Это не совсем больница, это роддом, отделение патологии. Ну, то есть, не пугайся, это так называется. Я на сохранении, помнишь, говорила.

– Какое ещё сохранение? – Он не понимал, о чём речь, но был рад.

– Я говорила, доктор посоветовал… поберечься. Это так говорят, когда сохраняешь ребёнка, – ответила она и замолчала.

– Понятно. – Голос его стал грустным, он замолчал.

– Андрей, я хотела попросить, ты мог бы… принести мне… – она не знала что сказать, вспомнила, как они расстались, его молчание говорило о том, что ничего не изменилось.

– Что принести? – пугливо спросил он.

– Там возьми у меня… постельное бельё. Чистое там есть. Полотенце обязательно, халат. Больше ничего не надо. – Она проговорила последние строчки быстро и не была уверена, что он сделает это.

– Да, конечно. Только я смогу завтра прийти, часов после шести, ничего? – спросил он.

– Сейчас спрошу, можно ли после шести сюда. – Она говорила вслух и умоляюще смотрела на Таню, та закивала, что можно, и шепнула, что лучше после восьми. – Мне говорят, что лучше после восьми. Подожди, – ответила она, спросила у Тани, куда лучше прийти и куда, зажала трубку рукой.

Таня объяснила, куда пройти, кому позвонить с дежурного телефона, велела сделать это не позже девяти, иначе не зайти. Аня передала это Андрею, подождала, что он скажет. Он согласился, больше ничего важного и хорошего не сказал, вежливо попрощался, и она положила трубку. На следующий день она обдумывала встречу: то хотела сказать ему, чтобы они начали сначала, то хотелось взять всё, что он принесет, и молча уйти.

В палате с ней лежали две соседки, взрослые беременные женщины: одна Нина, высокая блондинка, с чуть завивающимися волосами, красиво уложенными в каре, а другая – Галина, более плотного телосложения, статная, тоже высокая, с правильными чертами лица, приятная, темноволосая, с длинной косой. У Нины был крупный овальный большой живот, Галина ходила с животом, как у Ани, равномерно растекшимся по всему телу, объемным, будто ребёнок внутри лёг вдоль живота.

У Нины была вторая беременность с новым мужем, в новой квартире и новом районе, у Галины – первая. Обе они занимали высокие должности, были людьми богатыми, это было слышно и видно по их разговорам, по внешнему виду, по одежде, по тому, что им приносили из дома. Таких вкусностей и упаковок Аня не могла себе позволить, но они всегда делились. У Нины было своё ателье и своя квартира помимо той, в которой они жили с мужем. Галина работала юристом в частной фирме. Они были очень уверенные в себе, в своей жизни, настраивали Аню на то, что родит она легко, что нечего страдать из-за дурацкого папашки, пророчили – «в тридцать шесть как родишь второй раз, выйдешь замуж, устроишься и забудешь этого инфантильного малолетку». Они говорили не зло, но будто показывали Ане другую жизнь.

Она была рада, что ей попались именно эти девочки, как она называлась их, они о много болтали. Выяснилось, что Галина носит ребёнка от женатого мужчины, который души в ней не чает, ходит вокруг на цыпочках, но получается, что она уводит его из семьи, хотя с виду она как раз походила на мать большого семейства, правильную и серьёзную тётеньку.

– Была бы там настоящая семья – хрен бы ушёл! – поддерживала Галину Нина.

– Я тоже так решила. Попереживала, помучалась, всё передумала, потом поняла, что, в конце концов, могу и сама ребёнка на ноги поднять, – спокойно отвечала Галина.

Аня смотрела на них, слушала и радовалась: такие милые, приятные, ухоженные, вкусно пахнущие женщины, не стервы и не дуры. Ей хотелось верить им, походить на них. То, что они ждали девочек, ей тоже нравилось, захотелось, чтобы и у неё была девочка. Когда она только пришла в палату однажды днём, когда они сидели и разговаривали, под окнами кто-то громко закричал. Они привыкли к крикам под окнами роддома, но в дверь просунулась голова медсестры, потом рука поставила пакетик с едой, и медсестра крикнула, чтобы они выглянули в окно. Оказывается, это кричал муж Нины, который пришёл её навестить.

– Что он там мне показывает, не понимаю? Пойду-ка я выйду к нему вниз, девочки. – Нина ушла и через некоторое время вернулась.

– Вы представляете?! Его наша, нет, вообще-то это его собака, укусила за палец. Я ему говорю, Андрюш, – по странному стечению обстоятельств мужа Нины звали Андрей. – Андрю-юша, мне рожать через две недели, я не знаю, какое у меня предлежание плода: тазовое или лицевое, она всё время вертится: то попой, то головой вперёд… я вся испереживалась, боюсь, что попой пойдёт, а он тут: меня собака покусала. Вот как он умудрился? Вертит у меня перед носом этим пальцем! Ну, обалдеть?! – Нина смешно пародировала мужа, подняла, как он, указательный палец высоко над головой и крутила головой в недоумении, потом подошла к окну, увидела мужа, помахала ему, чтобы уходил. Девчонки хохотали, Аня краем глаза заметила, что супруг Нины выглядел солидно, был под стать жене.

– А ты говоришь, твой – ребёнка не хочет, – махнула Нина, – они сами, как дети. С собой-то справиться не могут. Там маленькая царапина, я же видела. Хорошо, что старший сын у бабушки. – Нина рассказывала красочно, невозможно было не смеяться.

Вечером пришёл её Андрей. Он сделал всё, как она сказала, позвонил по общему телефону туда, где дежурила Таня, она велела ему ждать, тем временем зашла в палату за Аней, и они пошли по тихому больничному коридору, туда, куда все приходят днём и где обычно полно народу, а вечером закрыто. Аня шла туда с другой стороны, она помнила, как проходила здесь, когда шла на аборт, и заходила недавно, чтобы лечь на сохранение. Теперь они шли тайком, она волновалась, но видела, как лихо и по-хозяйски идёт Таня и старалась быть спокойной. Для Тани это была привычная рабочая территория, открывали здесь двери только своим. «Повезло мне, что у меня есть такие девочки», – подумала Аня, когда они проходили по первому этажу и вышли к дверям, за которыми стоял Андрей.

– Ань, дай-ка, я первая выйду. – Таня спряталась, чтобы её не увидели с улицы, посмотрела в окно и тихо сказала: – Стоит, в куртке, не один пришёл, с каким-то парнем, посмотри, они тебя не увидят.

– С кем это он? – посмотрела Аня и заволновалась ещё больше, Андрей держал в руках пакеты и курил.

– Спокуха! Не бзди, мать! Подумаешь делов! Отойди с холода. Пошёл он в жопу, красавчик хренов, – сказала она тихо, прошла к дверям, открыла засов, пропустила Андрея и нарочно громко, суровым зычным голосом продолжила: – Здравствуйте. Полчаса вам хватит? А то мне надо быть на этаже. – Слова о времени она обращала к ней, показывая рукой, что будет рядом.

– Да, – убитым голосом ответила Аня, боясь расплакаться при виде Андрея.

– Здрасте, – сказал он тихо и осторожно зашёл вовнутрь.

– Здорово, здорово. Никого больше не будет? – снова грозно, чуть с усмешкой спросила Таня и закрыла двери на внутренний засов.

– Нет, – Андрей показал в сторону двери, – Антоха на улице постоит.

– Ну, ладно тогда, чё? – Она оглядела Андрея, посмотрела на Аню и добавила. – Я маленький свет включу, ага? Большой видно будет с улицы, нельзя. – Она включила светильник и ушла в соседний кабинет.

– Ага, – виновато ответила Аня.

Она не видела его таким забитым и жалким, на лице было написано, что он виноват, ему плохо от того, что он принял такое решение, но поделать, увы, ничего нельзя, такова жизнь. Высокий, широкоплечий, красивый и большой, но жалкий до невозможности. «И что я сейчас могу сказать этому Пьеро?» – подумала Аня. Он показался ей таким несчастным и ничтожным, что она не знала, как можно просить у него защиты. И так было ясно, что она её не получит. Они стояли на расстоянии двух метров друг от друга, он шагнул к ней навстречу.

– Я принес тут, ты просила… Яблок там купил, может, захочешь. – Он хотел сказать сухо, но, сам того не желая, выдал себя, и сказал с тёплой интонацией. Аня поняла, что он тоже переживает и нервничает. Руки у него дрожали, он переступал с места на место, стучал ногой, почти не смотрел на Аню. Она заглянула в пакеты, хотя ей было не важно, что он принес, но полный пакет зелёных яблок оценила, было приятно то, что он подумал о ней, чего не делал почти никогда.

– Спасибо! Яблоки – то, что надо. Как раз витаминов не хватает, – ответила она, не зная, что ответить.

Наступила пауза.

– Там Антон, что ли?

– Ага.

– Мёрзнет, наверное?

– Да по фиг. – Он махнул рукой и немного помолчал. – Я вида́к забрал.

– Да. Хорошо. Там… свитер не довязала. – Она вспомнила, что начала вязать ему свитер по модному журналу, с косами и буклями, который они выбрали и долго не могли купить пряжу.

– Да фиг с ним. – Он снова махнул рукой. Подразумевалось, что теперь из этих ниток она должна была связать что-то ребёнку, и это скупой отцовский подарок.

Наступило тягостное молчание, которое они никак не могли прервать. Решилась Аня.

– Ну, ладно, заходи, если будет желание. Мне идти надо. Спасибо, что пришёл, что принёс… Очень выручил. – Последние фразы звучали как дежурные, словно она говорила их кому-то чужому.

Она посмотрела на него и поняла, почему он молчит: глаза выдали, он вытер рукавом слёзы.

– Прости меня! Если сможешь. – Он еле выдавил слова, подошёл к ней, крепко обнял и, не поворачиваясь, быстро пошёл к выходу.

Аня услышала, как стукнула дверь, как зашла Таня, взяла пакеты, что-то говорила ей, тут она очнулась, пакет с яблоками отдавать не стала, они пошли обратно. Таня всё понимала, она вообще была медсестра от бога, знала, когда молчать и когда говорить. Они шли молча, в сестринской Таня накапала Ане валерианки, они немного поговорили, и Аня пошла в палату. Нина и Галина не пытали расспросами, понимали, что расскажет, если захочет, да и было уже поздно. Аня легла на кровать, отвернулась к стене и уснула. Пакеты так и остались стоять на полу.

* * *

Через пару дней к Ане подошла медсестра и сказала, что к ней пришли. Она никого не ждала, разве что это могли быть Света или Марина. Спустилась вниз и увидела на лавочке для посетителей маму Андрея. Вот это был сюрприз! Ей стало неприятно. Зачем она пришла?! Что ей нужно? Первое, что хотелось сделать, уйти, но Людмила Афанасьевна встала навстречу, неискренне заискивающе заулыбалась, пути назад не было. «Как же она похожа на лису! Все Кожины похожи на лису», – подумал Аня и удивилась, почему раньше этого не замечала. Следующая её мысль была о том, что сейчас начнётся кино «Москва слезам не верит».

Аня хорошо знала и любила этот фильм и ясно помнила кадры, когда в общежитие к главной героине приходит мать её друга и говорит, чтобы она им больше не звонила, не лезла в их семью и квартиру. Эта ассоциация помогла Ане, она поняла, что сейчас произойдет, и была готова к разговору.

– Анечка, добрый день! – ласково и льстиво начала «лисица». – Давай сядем, я поговорить пришла, мне Андрей всё рассказал.

– Здрасте, – тихо и сурово ответила Аня, ей было неприятно, что он делится их личными переживаниями, сердце бешено колотилось, она присела рядом на скамейку, потому что другого места не было, а нависать над гостьей, хотя и незваной, не хотелось.

– Мне Андрей рассказал. Ты не подумай, я не осуждаю. Просто хотела спросить: как же это у вас так получилось? – Она спросила таким тоном, будто даже не догадывалась, откуда берутся дети, и одновременно будто читала ей нотацию.

– Людмила Афанасьевна, вы простите, но я не знаю, что ответить. – Аня говорила, и голос её дрожал.

– Я понимаю, понимаю, конечно, я не в том смысле. Просто надо же думать, когда такие вещи делаешь! – «Лисица» продолжала говорить своим излюбленным учительским тоном, Аня молчала.

– Ну ладно, он балбес, маленький ещё, но ты-то, Анечка, ты же умная и взрослая девушка, – продолжала она с назиданием.

– Мне ничего не надо, Людмила Афанасьевна. – Аня встала со скамейки.

– Да нет, что ты, что ты?! Тебе нельзя волноваться, я знаю, просто хотела спросить. Я сейчас уйду, ты не переживай. – Она залепетала.

– Спрашивайте. – Аня продолжала стоять, ей было легче, когда она не сидела с ней рядом.

– Присядь, пожалуйста, неудобно кричать, люди тут. – Она сделала такое лицо, что отказать было нельзя, и Аня неохотно присела. – Понимаешь, Анечка, у нас, конечно, квартира, но далась она нам непросто. Очень тяжело, я бы сказала, мучительно, она нам досталась. Мы сами всего добились. Приехали в Свердловск, долго мыкались по углам, всё никак не могли начать нормальную жизнь. Мы пока… не можем принять вас с ребёнком, понимаешь?

– Я же вам, кажется, сказала, Людмила Афанасьевна, мне ничего не надо. – Аня опять захотела встать, но «лисица» задержала её рукой.

– Подожди, а как же ты одна? Такое время сейчас. – На мгновение Ане показалось, что она стала другой, понимает её как женщина и сейчас передумает, но лицо матери Андрея опять стало прежним, как восковая маска.

– Люди и в войну рожали, и ничего. – Ане становилось неприятно общаться, а тон лисицы-матери казался не участливым, а скорее издевательским.

– Сравнила тоже. Но ты твердо решила оставить ребёнка? – спросила она осторожно.

– Да, – сухо отрезала Аня, – что-то ещё хотели? – Она резко встала, сделала шаг назад, спокойно и холодно посмотрела.

– Нет, ничего. Я тут тебе кефиру купила, творожка, фруктов немного, так… по мелочи… полотенце положила, халат, постельное.

– Мне Андрей принёс всё, спасибо, – ответила Аня.

– Ты не брезгуй, Анечка, пожалуйста, я от души. – Она протянула большой пакет.

– Хорошо. До свидания. Спасибо, что зашли, – холодно ответила Аня, ей неловко было вести себя нагло, она по-своему даже была рада такому вниманию со стороны его родни, и взяла принесённые гостинцы.

– До свидания, – ответила Людмила Афанасьевна и тяжело вздохнула.

Они ненадолго встретились взглядами: Аня смотрела на несостоявшуюся свекровь немного виновато, та глядела с осуждением, всем видом она давала понять, что права, и сделала Ане большое одолжение своим приходом. Аня пошла по коридору к своей палате.

– Блин, прям кино! – выпалила она, когда зашла в палату.

– Ты чего? – спросила Нина.

– Да сейчас внизу кино было. «Москва слезам не верит» прям. Помните, мать приходит к этой главной героине и говорит всякие гадости: как они всё наживали и она беременная, хочет теперь всё захапать? – сказала Аня, показывая на дверь.

– Мамашка его, что ли, приходила?! – сообразила Галина, о чём идёт речь.

– Ага. – Аня всё ещё не могла осознать, что произошло, положила пакет матери Андрея на кровать. – Вот… добра принесла.

– Ёксель-моксель! Бздеть начали?! Сейчас всей семьей нагрянут, подожди, Анька, мы тебя ещё замуж выдадим, – отозвалась Нина и заулыбалась.

– Ой, девочки, кино. Хоть стой, хоть падай, даже и не знаю, чё думать. – Она в раздумьях присела на кровать.

– Чё думать, давай показывай, чё принесла старая карга? – заливалась от радости Нина.

– Она, правда, на бабку Ёшку немного походит. Есть такое. – Аня улыбнулась и начала выкладывать гостинцы.

Пакет кефира, парочка йогуртов, развесной творог, два полотенца: кухонное и небольшое махровое для лица, постельное бельё, явно из разных комплектов, которое, вероятно, больше не пригодилось бы дома. Видно, что собрано было наспех, но чистое и выглаженное. Что ни говори, Ане была приятна забота. Ещё она достала из пакета банку консервированных персиков, пачку чая, халат, вероятно с плеча мамы Люды, мыло и рулон туалетной бумаги. Последнее Аню смутило, не ожидала она интимного подарка.

– Во жлобы! Хоть бы конфетку положили или вареньице! – заметила Нина.

– Да ладно тебе, Нин. Смотри, как много всего, персики есть, – ответила Аня, понимая, что Нина говорит правду.

– Может, они подумали, что у тебя аллергия или вредно? – попыталась объяснить нехватку сладкого Галина.

– Да она сама бы разобралась, что можно, что нельзя. Жалко что ли, сладенького для беременной женщины? Жмоты! На хрен нам такая родня, Аньк? – Нина говорила немного с детской мягкой интонацией, подошла к Ане, увидела, что у той глаза на мокром месте, обняла. – Ну их, мы другого папку найдем твоей ляльке! Поумнее и побогаче.

Аня грустно улыбнулась, кивнула и вздохнула тяжело. В палату зашла медсестра и начала мерить всем давление.

* * *

После того как две недели Аня полежала на сохранении, её выписали. Повидаться с Верой и Таней она не успела, решила перезвонить им позже, поехала к себе, на Малышева, по дороге заскочила в магазин. Когда зашла, увидела, что комната ещё более серая, холодная и нежилая, хотя и раньше в ней не было особенно домашней атмосферы, как бы Аня ни поддерживала уют. Чувствовалось, что здание эксплуатировали нещадно и скоро оно пойдёт под снос. Аня решила немного прибрать, включила телевизор, чтобы слышать хоть какие-то голоса, потянулась к кнопке переключения каналов и увидела на столе записку. «Анечка! Я взял видео, оставил ключ. Свитер пусть остается у тебя. До свидания. Прости меня, если сможешь. Андрей».

Она взяла записку, увидела рядом ключ, пробежалась глазами по тексту, положила обратно на стол. «Прости меня, если можешь…» – повторила она медленно вслух, взяла записку, присела на диван. А если не можешь? Задумалась. Следом пришла мысль о том, что Андрей не забулдыга, не наркоман, порадовалась, что ребёнок родится от здорового, красивого, высокого мужчины. Девочки в роддоме говорили, что это тоже важно. Захотелось курить. Нельзя. Посмотрела по сторонам, нашла леденец, взяла его, включила чайник, переоделась, накинула тёплую кофту, решила, что завтра позвонит домой, договорится о переезде в ближайшее время, скажет обо всём хозяину комнаты и сходит к Свете.

Она сделала бутерброды с маслом и вареньем, присела к телевизору. Шёл старый фильм, она присмотрелась, узнала актёров, персонажей. «Хождение по мукам». Она смотрела его раньше. «Какая же красивая Алфёрова, от такой бы Андрей не ушёл. И вот она тоже страдает, влюбилась в придурошного поэта Бессонова. Такой Телегин классный, шла бы за него и не мучилась. Ясно же сразу, чё тут ловить…» Она налила чаю, поставила на маленький поднос кружку и тарелку с бутербродами, принесла всё на диван, уселась и продолжила смотреть.

Из головы не шёл Андрей. Доела, поставила поднос на пол, прилегла. Вспомнила, как они ездили домой, что в деревне видели его, сейчас она приедет одна, и начнётся: «Принесла в подоле, скандал в благородном семействе». Права мать, ничего путного из неё не вышло. Как там баба Лида говорила: «Каждой новости три дня»? Придётся потерпеть. Она задремала, проснулась около трёх часов дня, почувствовала себя лучше. Сходила к углу соседнего дома, позвонила из автомата Тане с Верой. Узнала, что Варька выходит замуж за Эдика, ищет её, ждёт их всех на свадьбу через неделю, в пятницу, просила передать, чтобы Аня не думала о подарке, и лучший подарок – это её появление на свадьбе. Переночевать где, найдут. Аня не была удивлена новостью, но всё же раздумывала, ехать или нет. Таня сказала, что Варька ждёт ребёнка и у неё примерно такой же срок, Ане захотелось увидеть беременную Варю, и они с девчонками договорились, что поедут вместе.

Аня немного поволновалась о том, как она будет выглядеть, но потом ей стало всё равно, главное, чтобы ребёнку было комфортно. Она решила надеть бело-коричневый свитер, с какими-то скандинавско-греческими узорами, который недавно купила на рынке, при стирке почему-то сильно вытянулся и походил на длинную тунику, под него она решила надеть тёмную юбку. Всё смотрелось вроде бы ничего, как ей показалось. Мысли о том, что у неё тоже могла бы быть свадьба, не покидали её, но она заставляла себя не думать об этом и настраивалась на встречу с девчонками.

Через пару дней они поехали на свадьбу. Машка как свидетельница весь вечер веселила их. Фигура у неё полная, все складочки и животик, да и действия напоминали пчелу Майю из одноименного мультика, который недавно прошёл по телевизору. Она очень органично и уморительно носилась по залу, в платье чёрно-желтого цвета, как мультяшный персонаж. Она придумала специальные необычные конкурсы, неистово отдалась своей роли, всё время что-то делала, её было не догнать, гости откликались на каждую её выдумку, веселились на полную катушку.

Варя познакомила девчонок с родственниками Эдика и своей мамой. Один парень, который оказался младшим братом жениха, всё время вертелся около Ани, приглашал её на танец и начал ухаживать. Пришлось сказать ему, что она беременна, он всё равно не отставал, намекал на то, что усыновит ребёнка и готов сыграть свадьбу следом за братом. Ане было забавно всё, что он говорил, она, конечно, не верила и еле отвязалась от симпатичного, приятного, но смешного и несерьёзного кавалера.

За Варю Аня была рада, и то, что невеста была выше жениха на голову, придавало их паре итальянскую пикантность. Поговорить девчонкам было некогда, они перекинулись новостями: тем, что Аня едет к родителям, Машка бегает довольная, всё забыла и радуется жизни, хотя видно было, что она просто закрылась от всех стеной радости. Аня ночевала у неё, они вместе пришли на второй день свадьбы. Вера и Таня уехала в Свердловск ещё утром, им нужно было на работу. Аня устала, Варя чувствовала то же самое, сказала, что понимает её и отпускает домой. Машка бродила по залу, как сова, с тяжелой похмельной головой, и отпускать Аню не собиралась, но сегодня она была менее решительной, ковшиком она вяло черпала бражку из фляги, которая стояла почти у входа, заставляла всех пить, пила сама, но после уговоров Вари и Ани всё же согласилась отпустить подругу. Они договорились, что будут созваниваться, не теряться, обнялись и расцеловались.

Аня уехала со свадьбы, младший брата жениха проводил её до автовокзала, вздыхал и грустно смотрел вслед автобусу. На следующей неделе она собрала вещи, сходила к Свете, они поговорили, тоже решили не теряться. Через несколько дней Аня отправила вещи домой на попутной машине, как и обещала мать, сдала ключи хозяину комнаты, попрощалась с соседями и поехала ночевать к Тане и Вере в общежитие, заодно договорилась с ними, что рожать приедет сюда же. Вечером следующего дня она почти налегке уехала на поезде в Ко́шкино.

* * *

Дома, несмотря на Анины опасения, её встретили с радостью. Мать была приветлива, то ли испытывала вину за ответ по телефону, то ли увидела, что дочь стала мягче и добрее. Деревня приняла новость спокойно, по крайней мере, Аня не чувствовала к себе плохого обращения и косых взглядов. Были сочувствующие и любопытные, но злых не было. Живот незаметно и равномерно расплывался, было ощущение, что она просто немного поправилась. В марте прошлого года у брата Кольки родился сын, она с радостью играла с ним, примеряла на себя роль матери, а в мае поехала в Свердловск готовиться к родам.

Жила она, как и договорились, у девчонок в комнате общежития. Они попросили, чтобы на входе она проходила быстро и спокойно, будто к себе домой, не смотрела в сторону дежурной, не топталась, будто не знала, куда идти, и не боялась. Поскольку общежитие было рабочим, жили здесь в основном девчонки, а за правилами посещения особо не следили. Спала она по очереди, точнее: если Вера была на дежурстве, то на её кровати, если Таня, то на Таниной, а если случилось, что дома ночевали обе, они брали ключ от соседней комнаты, где жила их подруга, осетинка Фати́ма, тоже медсестра, акушерка в родовом блоке, её график никогда не совпадал с графиком девчонок.

Она любила оставаться у Фати́мы, здесь всегда было тихо и спокойно, несмотря на то что в их секции было пять комнат, кухня, душ и туалет. Здесь ютилось человек десять – двенадцать, и всякое бывало: то соседский муж валялся пьяный в коридоре, то приходили гости с бутылочкой вина, и начиналось застолье, то кто-то плакал, шумел и смеялся. Аня не обращала на это внимания, только мечтала о том, чтобы роды принимала милая и добрая Фати́ма. Но поговаривали, что роддом закрывают на лето, на мойку: будут там всё тщательно мыть и чистить. Но Аня надеялась, что успеет здесь родить, сдавала потихоньку нужные анализы, записалась на ультразвуковое исследование (УЗИ).

Она хорошо помнила день, когда лежала на кушетке, в кабинете УЗИ, доктор помазала ей живот холодным гелевым кремом, поводила по нему специальным прибором, посмотрела в монитор и спокойно сказала: «Девочка у вас». Аня переспросила и улыбнулась. Она не помнила, как оделась, шла по улице, и всё время повторяла: «Девочка. У меня будет девочка. Девочка». Первый раз за всё время беременности ей было хорошо: она знала, что делать с девочкой, она знала про них всё и ей распечатали снимок плода.

Она тут же решила, что назовёт дочку Лидой, она давно это придумала, в память о любимой бабушке. Она слышала, что не хорошо так делать, что ребёнок может повторить судьбу того, в честь кого назвали, а судьба у бабушки была непростая, но она решила, что фамилия и отчество у дочери другие, и успокоилась. С этого дня она стала по-особенному ждать появления дочери, и даже когда пришло известие о том, что роддом девчонок закрывают в начале июля, это не омрачило ей настроение, тем более срок родов приходился на начало июля и, возможно, она бы успела.

Однажды, когда она ходила на дежурный приём к врачу, он сказал, что «у плода наблюдается гипоксия», дал рекомендации и успокоил молодую мамашу тем, что маленького ребёнка легче рожать. Аня не очень понимала, что такое гипоксия, шла от врача расстроенная, придумала, что прямо сейчас хочет купить маленькой дочери большого плюшевого слона. Ей показалось, что этим она обрадует дочку, поможет ей. Она шла и разговаривала с ней, успокаивала себя тем, что дочка вырастет маленькая, худенькая и нежная, как балеринка, а не большая и толстая, как она в детстве. Девчонки в общежитии тоже заверили, что всё в порядке, просто ребёнку надо больше кислорода, поэтому развивается он медленно, но если плод маленький, легче не только матери, но и ребёнку, сказали, чтобы «просто пила витаминки и гуляла побольше в парке». Аня так и делала.

В середине июня, раньше срока на две недели, внизу живота затянуло, заныло, стало больно. Дома никого не оказалось, она пошла в консультацию, к Людмиле, та сказала, что не бросит её, чтобы она шла домой, собирала необходимые вещи и ждала её там. Аня ушла, Людмила появилась почти следом, принесла Анину медицинскую карту, и они поехали на автобусе, в сороковую больницу, на улицу Волгоградскую, потому что роддом на Декабристов рожениц уже не брал. У Людмилы везде было всё схвачено, она быстро пристроила её в надёжные руки медсестёр роддома № 40 и поехала обратно на работу, велела звонить, если что-то будет нужно, сказала, что позже справится у дежурных медсестёр о ней и передаст всё Вере и Тане.

– Не боись! У них тут чётко, кровати новые, финские. И девчонки хорошие, – сказала она и уехала.

Аня переоделась в одежду, похожую на ночную рубашку, почти как ту, что давали, когда ходила на аборт, но эта была приятней, красивее и мягче. Её провели в родовой блок, в отдельную большую светлую палату, сияющую чистотой. Кровати, правда, были навороченные, с разными приспособлениями, приятные, мягкие, оранжево-серебристые. Она не понимала, зачем на них столько разных деталей, но ей было не до этого. Акушерка объяснила, что когда тянет низ живота, это и называется схватки, ей велели, как только схватки будут чаще и сильнее, позвать кого-то из медсестёр. Она посидела на кровати, походила туда-сюда, долго смотрела в окно, приоткрыла дверь и послушала разговоры в коридоре.

– Так ты чего, сегодня же День медика, – говорил женский голос.

– Вот блин, я не хочу рожать в День медика, – сказал другой женский голос.

– Я тоже не хочу работать, – ответил первый голос.

– Ха! Ну, понятно, а кто хочет?! Придётся, вон тучи собираются. Видно, гроза будет – ответил второй голос.

– Ну и что? – снова спросил первый голос с усмешкой.

– Так на непогоду всегда много рожают, перемена климата влияет, ты же знаешь, – засмеялся второй голос.

– Тучи какие-то непонятные, может, и не будет грозы, – ответил первый голос. – Иди давай в палату, предсказательница, – ответили ей, и Аня услышала, как кто-то шёл в её сторону.

Она быстро подскочила к кровати и присела. В дверь зашла медсестра.

– Как ты тут у меня? – спросила она, и Аня поняла, что первый голос принадлежал ей.

– Э… хорошо, – ответила она пугливым голосом.

– Не зарожала? – поинтересовалась медсестра.

– Нет вроде пока.

– Да не бойся, родишь, когда надо, – сказала она голосом знатока.

– Ага. – Аня продолжала сидеть.

– Ну, зови, если что. Может, ещё и передумаешь, у нас всякое бывает. – Медсестра посмотрела заботливым взглядом.

– Да? – удивилась Аня.

– Ой, да конечно. Ладно, пошла я, пятая вроде зарожала, – ответила медсестра, и из соседней палаты донеслись крики.

– Хорошо, – ответила Аня и с тревогой посмотрела на медсестру.

Так она просидела и проходила по палате часа три. Её уже ничего не беспокоило, никаких болей и схваток в помине не было. «Не захотела моя девочка рождаться в День медика. Кто его знает, какие сегодня будут эти медики?» А вообще-то ещё сегодня день рождения Вовки Качи́нского. Ей захотелось, чтобы он был рядом, подумала, что он никогда бы не оставил её одну с ребёнком.

Через пару часов к ней заглянула та же медсестра, поспрашивала о состоянии, смерила давление, сказала, чтобы она собирала вещи, и что её переведут в другое отделение. На вопрос Ани, что с ней было, она объяснила, что схватки, вероятно, ложные, но раз состояние непонятное и в начале беременности она лежала на сохранении, то отпускать её не будут, а положат на сохранение беременности до родов. Аню перевезли на лифте в палату, на первый этаж. Там их было трое, у всех был риск родить в любой момент, но в эту ночь все спали спокойно.

Ровно через неделю, вечером, она смотрела в окно палаты на посетителей, ела клубнику. Вдруг низ живота потянуло, как в прошлый раз, но гораздо сильнее. Она сказала медсестре, та велела засекать время схваток, и когда боли будут повторяться через каждые полчаса, подойти к ней. Так и случилось: схватывало каждые полчаса, сильно и неприятно, будто вытягивали изнутри все жилы. Она подошла к медсестре, та отправила её в комнату, в которой ей поставили клизму и побрили в энном месте. Это было не очень комфортно, но девчонки предупреждали, что так легче рожать.

В коридоре она услышала спокойный и деловой голос дежурной медсестры, которая говорила кому-то, показывая на Аню: «Переводим в родовую!» Паники у неё не было, но стало страшновато. Медсестра велела быстренько собрать вещи, подписать их и оставить у кровати в пакете, она объяснила, что ей передадут их позже, а пока они ей не понадобятся. С собой разрешили взять только самое нужное, она сделала всё, и они с медсестрой поехали наверх, на лифте. Аня увидела привычное родовое отделение, но теперь её отправили в другую палату, рядом с постом медсестры.

– Майя Семённа, принимай пополнение! – крикнула медсестра, которая привезла Аню.

– А, давай-давай, голуба, проходи! Заждались тебя, – ответила приветливая и милая женщина лет пятидесяти, которая была, по всей видимости, Майей Семеновной, она походила на бурятку, как показалось Ане.

– Здрасте, – перепуганно ответила Аня, стоя в палате, в длинной специальной рубашке, тапочках, с волосами, собранными в хвостик.

– Ну, давай готовься, будем рожать сегодня?! Да? Как зовут? – Акушерка говорила мягким голосом.

– Аня, – тихо ответила будущая мать, медсестра с первого этажа попрощалась с ними, пожелала Ане всего хорошего, сказала, чтобы та не переживала, что Майя Семёновна лучшая акушерка и ей повезло, что она рожает в её смену.

Аня осталась стоять посередине родильной палаты, ей хотелось родить, но почему-то не сегодня. Пути назад, видимо, уже не было, и она подумала, что сегодня хорошее число, двадцать пять. Сильно и резко затянул низ живота, она посмотрела на свои маленькие часики фирмы «Заря», подаренные папой, серебристые, с зелёным циферблатом, сейчас они были очень кстати. Она давно их не носила, а когда вернулась домой, увидела и не захотела снимать.

Схватки были через каждые пятнадцать минут, всё сильнее и дольше. Ей показали, как нужно дышать, она плохо соображала, старалась повторять, но дышала как могла. На какое-то время казалось, что она где-то не здесь и отключается от того, что происходит. Пришёл врач, мужчина, Аня невольно подметила, что мужчины всё же помогают ей, особенно в такие тяжелые моменты. Не все плохие, не все. Папа хороший, брат Колька, доктор Михаил Юрьевич, другой врач, который сказал, что ей обязательно нужно оставить ребёнка.

Этот доктор тоже оказался добрым, хотя говорил строго, велел лечь, осмотрел, сказал, что «матка недостаточно раскрыта, но стимулировать не будет». Он велел ходить, ни в коем случае не лежать, делать, что хочет, хоть петь, хоть прыгать, но только не лежать. Ей понравилось, что можно петь, это рассмешило её. Доктор рассказал ещё что-то смешное, сказал, что скоро вернётся, и ушёл. Было очень жарко, она изнемогала от жары. За окном темнело, схватки продолжались. Майя Семёновна заглядывала к ней постоянно, в один из таких заходов увидела её лицо и сказала:

– Знаешь что, мила дочь, ты чего-то у меня совсем бледная. Давай-ка вот что сделаем. Иди ко мне! – Она встала у раковины, которая располагалась у входа, и позвала туда Аню, акушерка открыла кран и велела ей лить на себя воду.

– Везде лей, куда хочешь! Тебе легче будет. Вода всегда поможет. Легче боль переносить с водой.

– Ага, – еле проговорила Аня и начала осторожно протирать лицо руками.

– Ты не аккуратничай! Лей со всей силы! На рубашку лей, на себя! На голову! Не бойся, всё высохнет! Давай, давай, голуба, на всю катушку лей! – И она налила воду из ладошек прямо ей на голову, на тело. – Не бои́сь, уберём потом с пола. Это не важно, главное, чтоб тебе полегчало.

Ане начала лить на себя воду, и ей действительно стало легче. Майя Семёнова ушла, сказала, что будет рядом и скоро зайдёт. С каждым приступом боли Аня подходила к раковине и устраивала купание, повторяла «всё будет хорошо» и снова лила на себя воду. Она и не заметила, как после первых схваток прошло шесть часов. Доктор снова заглянул, попросил прилечь, осмотрел, но теперь велел не вставать, сказал акушеркам:

– Готова. Будем рожать. Положение плода прямое, но раскрывается тяжело. Пошевелить надо.

Доктор помял ей живот и вышел из палаты, подошла новая медсестра, рассказала, как нужно дышать при родах. Аня плохо понимала разницу в дыхании, но она старалась делать, как просили. Новое модное кресло-кровать приподняли, и она невольно приняла положение полулежа, было не совсем комфортно. Вернулся доктор, ей показалось, что вокруг все сильно засуетились, она увидела много людей в белых халатах, но отчётливей всех видела доктора и Майю Семёновну.

– И где ты работаешь у нас, голуба? – спросила она дружеским голосом.

– Я не работаю, я работала, в пиццерии, – отвечала Аня и занервничала от того, что приходится отвечать при всех на личные вопросы, почему нужно отвечать именно сейчас, когда у неё такая боль, она не понимала.

– А отец ребёнка где работает? – не унималась Майя Семёновна.

– Не знаю, он не захотел нас… я одна, – проговорила Аня с трудом.

– Ты посатри́ на его?! Ничего! И без него справимся! Подумаешь, пуп земли! Такая красавица одна не останется, – приговаривала она, немного с одесским акцентом, как услышалось Ане, она вдруг поняла и почувствовала, что ей хотят помочь и все на её стороне.

Доктор снова потрогал живот и внутри живота. Стало очень больно, Аня ощущала тепло внутри, но от этого было очень больно. Она закричала.

– Вы что не сказали, что нельзя кричать? – строго сказал доктор медсёстрам.

Они переглянулись. Аня испугалась, резко замолчала, но начала немного постанывать.

– Не надо кричать, все силы уходят. Ни себе, ни ребёнку вы этим не помогаете. – Доктор сказал это с таким назиданием и укором, что Аня решила, что не пикнет больше ни разу.

Потом она снова глубоко и неглубоко дышала, она уже не знала, верно или не верно делает. Было больно, всё в теле тянуло, кто-то что-то делал, гладил её руки, прикрикивал, она старалась делать, что говорили, сквозь полусон услышала: «Всё, головка прошла!» Что было дальше, она толком не помнила. Спустя какое-то время услышала:

– Девочка. – Майя Семёновна поднесла к Ане маленький, скукоженный комочек, который Ане, почему-то стало очень жалко, захотелось забрать себе и никому не отдавать.

– Ли-да… – проговорила Аня, беспомощно улыбаясь.

– Уже и назвала?! Вот это по-нашему! – решительно одобрила Майя Семёновна.

– Между тридцать пятой минутой и сороковой, – сказал чей-то голос. – Какое время запишем, мамочка?

– Что? – Аня не понимала, о чём её спрашивают.

– Девочка родилась между ноль-ноль тридцать пять и ноль-ноль сорок? Что напишем по времени рождения, ноль тридцать пять или ноль сорок? – объяснила снова медсестра.

– Тридцать пять, – почему-то ответила она и подумала: «Пусть будет тридцать пять, не надо сорок, пусть тридцать пять, там пятёрка есть».

Ей положили ребёнка на грудь, она неуверенно прижала дочь: маленькую, голенькую, беззащитную. Длилось это несколько секунд, и потом ребёнка забрали. Краем глаза она видела, что её взвешивали, чем-то вытирали и унесли.

– Два кило шестьсот, сорок девять сантиметров, – сказала одна медсестра другой.

– Ну, вот, голуба моя, родили девочку. Поздравляю! Хорошая девочка! Красавица.

Аня не успела отреагировать на слова акушерки, увидела лицо доктора перед собой, услышала его голос.

– Зашиваем! Быстро. – Она видела, как к ней подошла медсестра со шприцем, наложила ей на руку жгут, чуть выше сгиба локтя, что-то отвлечённое спросила, Аня отвечала и заметила, что та начала ставить ей укол, а больше она ничего не помнила.

Очнулась под утро от сильного желания пойти в туалет, огляделась вокруг, увидела, что лежит в другой, огромной, палате, их тут человек десять или больше, кровать была та же, на которой она рожала.

– Да тут лазарет времён Крымской войны. – В комнату зашёл невысокого роста и плотного телосложения бородатый мужчина в белом халате и обратился ко всем, как добрый приятель, видимо это был главный доктор. – Так-с… Доброе утро, мамочки! Ну, вы сегодня нам дали шороху. Вот это ночка была! Такой грозы давно не было. Все палаты заняты. Немного подождите… еле справляемся. Не волнуйтесь, не волнуйтесь, всех переведут в палаты. Кто может ходить, вставайте потихоньку и ходите. Ничего страшного нет. Вы же не больные. Вы здоровые взрослые женщины! Все молодцы, всех поздравляю с рождением деток!

– Скажите, а дети-то где? – спросил кто-то.

– Детки в отдельной палате, не волнуйтесь! Сейчас всех распределим, обустроим и вернём каждой её ребёночка, – успокаивал всех бородатый доктор.

– Не перепутали бы! – раздался тревожный голос одной из мамаш.

– Бывает и такое, – шутливо ответил доктор.

– Не-е-ет! Вы что такое говорите?! – закричала она из женщин. – Мне только моего сына надо!

– Не волнуйтесь, мамаши, а то молоко пропадёт, шучу я, шучу. Конечно, всем дадут своих, – спокойно и весело заметил доктор и тут же скомандовал подошедшей медсестре. – Давайте, девоньки, распределять всех скорее по возможности, давайте милые.

– Конечно-конечно, делаем, Василий Максимович, – ответила она и подошла к одной из женщин, помогла ей встать, начала объяснять другим, что делать.

Аня больше не могла терпеть, ей очень хотелось в туалет. Сесть она почему-то тоже не смогла, было больно, кое-как корячась, встала с кровати, опираясь на стены, дошла до туалета. Разглядела, что вся рубашка и тряпки, которые были ей вместо нижнего белья, в крови. Нащупала швы. «Зашивали, всё-таки порвалась!» Так ей хотелось, чтобы этого не было, ну, ничего. После туалета она потихоньку вернулась обратно, ей сказали, что её переводят в пятую палату, медсестра помогла дойти туда, показала кровать и вещи, которые она накануне вечером оставила на первом этаже, их перенесли, как обещали.

Палата была просторная, как балетная зала, их было трое, вернее, три мамочки и трое деток. Около каждой большой кровати стояли детские кроватки, в одной ребёнок спал, другого мать кормила.

– Вы Кузина? – спросила медсестра.

– Да, – ответила Аня.

– Сейчас принесу вашего ребёнка. Там к вам приехали, к окну сейчас подойдут. Вы накройтесь чем-то, прежде чем выглядывать.

– Приехали? – удивилась она, посмотрела на окно, на соседок, спросила, можно ли открыть.

– Открывай, – сказала одна из мамаш, – тепло на улице, ничего, только и правда прикройся, чтобы грудь не застудить.

Аня улыбнулась в ответ соседке по палате, открыла окно, увидела под окнами мать и расплакалась.

– Доченька! Я всю ночь к тебе ехала! Чё-то стукнуло в голову, захотела поехать, и всё тут. Не спала всю ночь, рожала с тобой, – говорила мать, и голос её дрожал.

Аня не смогла ничего ответить, просто стояла, смотрела на мать и плакала.

– Ты не реви, всё хорошо же, доченька, – сказала мать и сама вытирала слёзы.

– Скоро домой поедем, – приговаривала мать, Аня кивала и смотрела на неё.

– Я телеграмму Кожиным дала! – вдруг сказала она.

– Какую?! – опешила Аня и стала серьёзной.

– Поздравляем дочкой, внучкой! – весело ответила мать.

– Ой, ну ты даёшь, не надо было. Подумают, что мы напрашиваемся, – ответила Аня, но ей было приятно и от детского поступка матери, и она не сердилась.

– Пусть думают, чё хотят. Я всё сказала! – решительно ответила мать.

– Ну ладно. Хорошо… – Аня улыбнулась и заметила: – Из Свердловска в Свердловск телеграмма? Ну, ты артистка!

– Ещё какая! – улыбнулась мать. – Давай иди, а то грудь застудишь, я потом приду ещё, там тебе немного продуктов купила. Передадут сейчас.

– Ма-ам, спасибо! – Ей непросто было говорить это матери.

– Я там ещё тапочки с мишками доктору привезла, ну, хорошему этому! – Она показала пакет.

– Тапочки? Какому доктору? – недоумевала Аня.

– Ну, Михал Юричу, который первый-то был, раньше ещё. – Мать достала милые смешные тапочки-медведи и показала дочери.

– Мам, ну ты даёшь, всё помнишь! Спасибо. Надо потом тогда отдать Тане или Вере, или Людмиле. Они передадут, он там у них, на Декабристов, – объяснила Аня, и её окликнула медсестра.

– Мам, сейчас Лидочку принесут, я окно закрою. Ты подожди тут, я покажу через окно. – Аня помахала матери, закрыла окно, и как раз вовремя, принесли Лиду.

Аня взяла дочь на руки, и хотя окна были на третьем этаже, было слышно, как мать увидела внучку, закричала, показала вверх большой палец, заулыбалась. Они постояли немного, посмотрели друг на друга, потом мать начала махать, показывать, чтобы они шли от окна. Аня тоже махнула, чтобы и она шла, та кивнула, они с дочкой стояли и ждали, пока новоиспечённая бабушка не скроется из вида. Аня была рада матери, никак не могла понять, как та вдруг решила, что она рожает, и поехала? Телеграмму Андрею дала. Вот даёт! Тапочки привезла, надо бы их отдать другому доктору, тому, кто уговаривал её родить, но он был там только на время отпуска Михаил Юрьевича. Тогда пусть тапочки-мишки останутся для этого «Мишки».

Столько событий произошло в эти дни. Она долго не отпускала дочку с рук, ходила с ней по палате и ходила. Говорят, что детей нельзя приучать к рукам, мол, это плохо на них повлияет: будут всегда проситься на руки, разбалуются, сядут на шею, но Ане было всё равно. Поэтому же она не стала пеленать дочери ручки, и Лидочка свободно махала ими, как хотела, точнее, совсем не сопротивлялась, спокойно и тихо лежала в кровати.

Аня никак не могла налюбоваться на то, что эта маленькая девочка – её доченька: красивая, забавная, похожая на маленького тушканчика. Почему-то именно этот зверёк пришёл ей на ум. А ещё Лидочка была сильно похожа на папу – Андрея. Девчонки по палате сказали, что девочки, похожие на папу, обязательно должны быть счастливыми. «Пусть так и будет», – подумала она. Лида смотрела на неё маленькими глазками-бусинками. «Доченька моя. Пусть бы никто никогда тебя не обидел и ты бы не испытала того, что я. Хорошая моя девочка, как же я тебя люблю». Аня смотрела на дочь, носила её по палате и приговаривала всё, что шло на ум.

После обеда зашла Майя Семёновна.

– Ну, как поживают мои девочки? – спросила она заботливо.

– Хорошо, – ответила довольная Аня, ей была приятно, что Майя Семеновна зашла проведать их.

И та сразу, по-свойски, как она, видимо, делала постоянно, показала Ане, как правильно сцеживать молоко из груди и кормить. Аня боялась, что дочь не будет брать грудь, но Майя Семеновна заверила, что не она первая, не она последняя. «У всех берут, и у тебя возьмёт!» – убедила она своим веским аргументом. Позже, когда их спасительница и благодетельница ушла, Аня попробовала покормить Лиду. Получалось смешно, Лида кусалась и долго не могла взять грудь, но вдруг жадно схватила сосок целиком и начала причмокивать. Смотреть на это было забавно. Аня кормила лёжа, после того как её зашили, она могла только лежать или стоять. Лида лежала у стеночки, но Аня боялась, что дочь упадёт, всё время придерживала её и смотрела: на глазки, носик, редкие тёмные волосики, наклонялась и слушала, как дышит. После кормления положила Лиду в её кроватку рядом, дочка покряхтывала, но лежала тихо. Аня решила, что хочет позвонить, рассказать о ней тому, кто, может быть, будет рад увидеть их, он же не знает, какая хорошая у них теперь есть дочка.

– Девочки, посмотрите, пожалуйста, мне очень надо позвонить. Я быстро! – сказала Аня соседкам, они согласились, и она, переваливаясь, потому что ходить со свежим швом было неудобно, вышла из палаты. Подошла к телефону-автомату, который был на этаже, недалеко от палаты, набрала номер, трубку снял Андрей.

– Привет, – сказал она и поняла, что говорить тяжело, язык присох к нёбу, а тело как каменное.

– Привет, – ответил он и замолчал.

– Ты знаешь? – спросила она.

– Да, получили телеграмму, – ответил он, в голосе его были жесткость, и холодность, и даже насмешка. Аня поняла, что ничего не изменить, но решила пойти до конца.

– Ты не хочешь нас увидеть? – Она хотела, чтобы вопрос прозвучал легко, а вышло жалостливо.

– Нет, – без эмоций, сухо сказал он.

– А-а. Ну, ясно. Ну, пока, – ответила она так же легкомысленно и положила трубку.

Она заволновалась как-то не сразу, медленно пришла в себя, потом из глаз покатились слёзы, она начала всхлипывать, вспомнила про дочь, про то, что волноваться нельзя. Подошла к посту, спросила у медсестры валерьянку, оказалось, она всегда стоит рядом с баком, где вода. Она быстро накапала несколько капель, залпом выпила, вытерла слёзы и пошла в палату. Подошла к кроватке, посмотрела на дочь, та продолжала покряхтывать, будто тоже хотела знать, что сказали маме. «Ничего, доченька, ничего, всё будет хорошо», – дала она свой отчёт дочери, взяла её на руки, прижала к груди и опять долго носила.

Потом уже Лида с рук мамы не сходила, она оставляла её только тогда, когда уходила в туалет или покушать. Лида начинала плакать, когда Аня отпускала её от себя, так они провели первую ночь: ходили по палате, по коридорам отделения. Под утро Лида уснула, Аня тут же позвонила Вере с Таней, попросила передать ей в роддом детскую соску-пустышку, ей показалось, что Лиде будет спокойнее с ней переносить отсутствие матери, хотя бы ненадолго. Сделать это нужно было по-тихому, потому что проносить пустышки в роддом не разрешалось. В обед приехала Таня, привезла соску, это сработало, Лиду удалось перехитрить, и следующую ночь они спали более-менее спокойно.

На другой день у Лиды нашли лёгкую желтушность, нужно было прокапать ей специальное лекарство, и дочь забрали в отдельную палату. Аня растерялась оттого, что осталась одна, продолжала сцеживать молоко, отдавала медсестре, которая объясняла, что дочь будут кормить им, и чтобы она не переживала. Но Аню тревожило то, что ей не говорят, где дочь и что за желтушность. Спорить ни с кем она не стала, но чувствовала себя матерью, у которой забрали детёныша и однажды днём, когда настал сон-час и на этаже стало тихо, она пошла искать дочь. Заглядывала в каждую палату, смотрела в одну дверь, другую, третью: Лиды нигде не было.

Она не на шутку испугалась, что никогда не найдёт дочь. Тут она зашла в следующую палату и увидела в кроватке Лидочку. Она спала, была тесно перепелёнута. Маленькая головка торчала наружу и была перебинтована, из бинта торчала медицинская игла, от неё шла пластмассовая трубка, по ней что-то капало. Ане стало жутко и жалко, но вмешиваться она боялась, вдруг сделает хуже для дочери, но ей хотелось помочь, а что делать, не знала. Рядом с дочерью лежала бутылочка с молоком, которая, видимо, выпала из ротика, Аня осторожно подошла, взяла бутылочку, поднесла ко рту дочери, та начала посасывать. Аня боялась, что её увидят, закричат и отгонят от дочери, но она стояла и кормила. Послышались шаги, она отскочила от кроватки и пошла к двери.

– Мамаша! Вы чего тут делаете? – строго сказала женщина в белом халате, которая зашла.

– Я хотела посмотреть… я к дочери, – промямлила она.

– В порядке ваша дочь, не волнуйтесь. Скоро отдадим.

– А что это у неё на голове? – Она посмотрела на спящую дочь и показала на свою голову.

– Глюкозу капаем, не волнуйтесь, – спокойно ответила женщина.

– А… глюкозу? Хорошо, – согласилась Аня, не понимая, зачем это нужно её дочери, и вышла.

Потом к ней пришла Света, еле призналась в том, что недавно сделала аборт, рассталась с Рудиком, договаривается о работе продавцом в хороший магазин одежды, который открывается в центре. Она рассказала, что приезжал Вовка Качи́нский, но ей было не до него: она решалась, оставлять или нет ребёнка. Он сказал, что искал Аню везде, приходил в старую комнату на УКМ, зачем-то бил по дверям, сказал, что потерял деньги, продал золото, какое было, даже нательный крестик, чтобы купить билет обратно, но куда обратно, Света так и не поняла. Света сказала, что не знает, где Аня, а ещё больше она не хотела, чтобы он обидел подругу. Вообще, ей не понравилось, как он выглядел и как сразу сдался, после того как Света отказала ему.

Аню хотя и обрадовала новость, но она решила, что Вовка действительно вел себя странно, глупо и опять был мямлей, не догадался дать Свете свои координаты. К тому же он прекрасно знал домашний адрес Ани, зачем было бегать по чужим квартирам и пинать двери? Больше всего ей было жаль Свету, она знала, что значит потерять ребёнка и как с этим жить. В таком состоянии она вполне могла не понять, кто такой Вовка и чего он хочет. Ане понравилось то, что он искал её и хотел вернуть, но, видимо, так хотел, что не хватило ума сделать простые вещи. Конечно, больше она ждала Андрея, а не Вовку.

На десятый день после родов Аню с дочерью выписали из роддома. Так долго тянули с выпиской из-за желтухи, которую так и не нашли, но, слава богу, всё закончилось. Она собрала вещи, поблагодарила персонал, ей помогли запеленать Лиду и завернуть в привезённое матерью одеяльце, которое приготовили заранее. Они вышли из роддома, сердце колотилось. У входа ждали мама, Света с Женькой, Вера с Таней и Людмила. Было приятно и волнующе. Она всё время думала про этот день, пока лежала в роддоме. До последней минуты она продолжала ждать Андрея, улыбалась в ответ на счастливые лица девчонок и матери, показала всем Лиду, благодарила их, потому что все они помогли её дочери появиться на свет.

Девчонки надарили подарков, цветов, Света испекла в дорогу пироги, все вместе они поехали через весь город, на двадцать первом автобусе, к железнодорожному вокзалу. В автобусе Аня стояла, облокотившись на поручень, врачи не разрешили садиться ещё пару месяцев. Лиду держала мама, которая сидела рядом на сиденье. На перроне у поезда немного поговорили, девочки обещали приезжать в гости, звали к себе, все обнялись и распрощались. Аня понимала, что она долго ни с кем не увидится, может быть, и никогда, но грустить было некогда: они с матерью и Лидой зашли в плацкартный вагон и расположились в купе.

Полки у них были нижние, они попросили у проводницы баночку под цветы, Аня разложила матрасы, и, как только проводница выдала постельное бельё, они постелили и они положили туда малышку. Это было первое её далекое путешествие. Лидочка вела себя спокойно, Аня глубоко вздохнула, посмотрела по сторонам и прилегла рядом, мама-бабушка, устроилась на месте напротив и поглядывала на них. В вагоне, на удивление, было тихо всю дорогу, цветы красиво стояли на столике, поезд отстукивал колесами такт, Лидочка тихо покряхтывала и ни разу за всю дорогу не заревела. Утром, на остановке 101-й километр, их встретил папа-дедушка.

– Ну, наконец-то! Заждались мы вас, девочки! – сказал он и протянул руки, чтобы взять Лидочку, следом вышли мама и Аня.