– Мать моя, женчина, ты каво тут разлегся, Митька? Я т-те сколь раз говорил, не надо тут сидеть! Не надо! Это ж, знашь чё щас будет?! Понаедут эти киношныи, начнут орать, топтать, всё сносить к чертям! Не дай бог, на тя наступят! Давай, кыш отсюда!

Сторож музея Василий Петрович загонял во двор маленького рыжего котенка, которого подобрал на улице месяц назад и который весело носился на лужайке, прямо у самого центрального входа.

– Не до тебя мне вовсе, надо ещё свет пойти отключить наверху. Взял же на свою голову. Пшить!

Прикрикнул и даже притопнул на котенка старик – тот никак не хотел уходить. А тем временем солнце уже вовсю разливалось над летней румяной Хо́хловкой, первым на Урале музее деревянного зодчества под открытым небом.

Раскинулся он на живописном берегу Камы, недалеко от Перми, и как Остров-буян из сказки Пушкина, нависал большой горой над рекой, которая огибала его почти целиком. А соседняя деревушка, будто случайно здесь возникшая, должно быть, была довольна соседством с такой красивой махиной. Казалось, что здесь всё уснуло, но в то же время будто никто и не думал спать. А вот сегодня ещё, прорезая тишину, льется над этим островком протяжная лирическая песня.

С ревом и шумом подкатила к деревянному частоколу и воротам музея колонна: пазик, две желтые газельки, несколько легковых машин, один большой «MAN», грузовая тентованая «газель» и специальный фургон, из которого торчали морды двух лошадок. Старик Петрович с радостью подбежал, распахнул ворота, и машины заехали внутрь. Он любил встречать гостей, приезжающих в Хо́хловку, да ещё таких необычных.

Дружно, по-деловому из машин «высыпались» люди. Кто сразу пошел к зданию администрации, а кто, подхватив сумки с надписью «Костюм» и прочей нужной поклажей, понес их в избу Светлакова – импровизированную гримерку и костюмерную. Гости давно уже вели себя по-хозяйски, им даже выделили несколько изб, экспонатов музея.

Кучка крепких, модно одетых мужчин вышла из какой-то легковой красивой иностранной машины. Они встали около «MANа», своей светобазы, как у них её называли. Один из них напоминал престарелого, но современного «техасского рейнджера». На нем были джинсы, ковбойская шляпа, темные очки, рубаха навыпуск, утепленный жилет, остроносые сапоги. Он стоял, заложив руки за ремень с крутой фирменной бляхой и выглядел важным и смешным одновременно. Этот «ковбой» и был бригадиром осветителей, по-киношному – светиков. Водитель «MANа» нажал на нужные кнопки, спрыгнул с сиденья, и большая дверца сзади машины начала автоматически опускаться вниз.

– Стоп, парни, не разгружаем пока! – крикнул «ковбой» и пошел к небольшой группе людей, которые совещались тут же, кто сидя, кто стоя, у горы свежих необструганных досок. «Лопата» «MANа» так же медленно поднялась вверх. Песня, доносившаяся, кажется, прямо с неба, продолжала звучать всё заливистее.

– Ну что, Владимир Ильич, где снимаем? – обратился «ковбой» к бородатому худощавому мужчине, по всему видно, что режиссеру.

– Щас, Леонид Василич, подожди немного, решаем! – бородач был очень серьезным и, ответив бригадиру, продолжал разговор.

– Ага, понял! – «Ковбой» отошел в сторону.

– Владимир Ильич, а лошади когда нужны? – теперь к режиссеру пристала ассистент по реквизиту, высокая светловолосая женщина средних лет, похожая на шведку.

– Сейчас, Маша, сейчас. – Владимир Ильич махнул ей рукой, мол, «успокойся».

– Так может, мы их пока выпустим на травку, пусть погуляют? – устало проговорила она.

– Пусть погуляют, Маша. – Режиссер показал жестом на поле, куда-то в сторону.

Маша пошла к лошадям.

– А кто это там заливается? – спросил, словно из-под земли выросшего Петровича, «ковбой», поглядывая в сторону, откуда доносится пение.

– Это у нас, в доме Кудымова, приезжие горланють. Ваши тоже вроде? – пояснил сторож.

– Может, и наши. Давно приехали? – продолжал любопытствовать «ковбой».

– Так вчерась вечером приехали. Больно красиво поют, Леонид Василич. Ты небось в своей Москве-то такое не слыхал?

– Не слыхал, не слыхал, – смеется «ковбой». – Вчера, говоришь? А хорошенькие есть?

– Ой, так они там все красавицы. Но они не по этому делу, сразу видно.

– Да ладно тебе, я ж просто… интересуюсь. Хорошо поют. – снова заулыбался.

– То-то! И потом, – Петрович продолжал, – мужики у них тоже есть. Струменты с собой привезли, таки, знашь, диковинные. Один у них там, главный, видать, здоровенный такой мужик, – Петрович показал рукой в небо. – Берет какую-то бандуру, на гитару похожую, ложит её, знашь, на колени, а сбоку ручка, он её крутит, и музыка поет. От-еть, надо же а? Неужели за это ишо деньги людям платют?

– Сам удивляюсь, Петрович! Думаю, что этот и бесплатно петь будет. – Леонид усмехнулся. – Ну, пойду, надо хлопцам задание дать.

– Заходи, Василич.

– Конеш.

«Ковбой» опять пошел к группе во главе с режиссером, которая уже жарче обсуждала, с чего лучше начинать снимать. «Опять что-то переигрывают. Будет мороки», – подумал про себя Леонид, но вслух не сказал. Собрание подходило к концу. Тех же, кто не совещался, стало будто бы больше, они заполнили весь пятачок у входа на «чудо-остров»: оператор-постановщик слушал режиссера, пытаясь вставить свои «двадцать копеек», звукорежиссер уточняла, какой звук пишем, помощники художника мастерили что-то из лежащих рядом досок, ассистенты встречали только подъехавших актеров, помреж, она же «хлопушка», записывала что-то на листах бумаги.

Игорь, главный их художников, которые опять не спали всю ночь и готовили объект «Церковь Преображения» к съемкам, тоже стоял здесь. Он был худой и бледный, весь перемазанный краской, маслом и ещё чем-то непонятным. Рядом с ним его ассистент. Оба походили скорее на потерявшихся путников, чем на тех, кто что-то понимает в искусстве. Леонид решил постоять рядом и послушать, что говорят.

В стороне от всех, будто закрывшись в отдельном кабинете, со строгим видом ходила по полянке из стороны в сторону заместитель директора картины, светловолосая стройная красавица Ольга, походившая на Анджелину Джоли. Она что-то записывала в свой блокнот, разговаривала по телефону и заказывала обеды для всей группы.

– В больших таких флягах, как у военных, зеленых, да… контейнерах… Вот, хорошо, очень хорошо, в них хоть не остынет ничего. Тогда привозите к часу! Ждем! И стаканчиков ещё одноразовых штук двести, не забудьте. Спасибо.

* * *

В этом месте всегда тишина стоит, и природа живет своей жизнью: сама перелистывает краски в своем альбоме – то зеленую выдаст, то желтую, то голубую, а то вдруг как бахнет красной. И замираешь на месте. А вообще, подъезжая к Хо́хловке, хочется вот так замереть, остановиться, как после этого красного «бах» от природы, и создается впечатление, будто тут заканчивается земля. Не хочется уезжать отсюда никогда. Такая мощь от этого места идёт! И как-то так, по-особому спокойно на душе делается.

Да и не только природа, ещё и история, что ли, помогает. Будто какой-то страж этих мест и тех двадцати трех уникальных изб, которые сюда привезли со всего Пермского края, оберегает и хранит тех, кто здесь живет или приехал погостить. В этих избах, а теперь памятниках когда-то жили люди, а теперь они стоят тут вместе со всей утварью, мебелью и всем, что было у их хозяев при жизни. Даже своя колокольня и солеварня есть. Их привезли сюда, не спросив (а кто же у дерева будет спрашивать), будто с силой оторвали от родных мест. И вот они, застывшие и подневольные, стоят и вынуждены жить здесь, как переселенцы, как сосланные. Но, слава богу, что места-то почти родные, да ещё такие красивые. И будто новая жизнь у них пошла, задышали, ожили, да ещё радость людям несут. Походишь по ним – и словно к себе вернулся, у предков, в Древней Руси побывал.

Обо всем этом рассказала киношным художникам, когда они в первый раз, зимой ещё, приезжали «в разведку», директор музея Надежда Александровна. Им понравилась Хо́хловка, и теперь вот, пожалуйста, вся группа киносъемочная, который день снимает здесь кино, по сказам уральского писателя Павла Бажова.

А вот уже гости другую песню затянули. Словно убаюкивают и уговаривают «чудо-остров», чтобы он не сердился на их шум.

* * *

– Сейчас снимаем сцену встречи Дениски с Жабреем. Готовим проезд барыни на коляске и молодчиков. Маша, коней своих пускай сюда же, справа на задний план, и куры пусть будут в кадре. Чуть поближе их вот к тому домику! Таня, а девушки хороводы будут водить вон у тех берез. Маша, конфеты есть? – спокойно вещал режиссер-бородач, словно не отдельные задания давал, а про одно только дело толковал.

Все забегали с удвоенной скоростью. Началось.

– Маша! – повторила команду главного второй режиссер, его правая рука и помощник во всем, Татьяна.

Худенькая, остроносая, рыжеволосая, в очках и в косынке, бриджиках и легкой футболочке, она не выглядела на свои пятьдесят лет. Да в кино никто и никогда не считал эти цифры. Здесь главное – дело свое делай четко, и всё. Таня делала свое дело грамотно, без лишней истерики и эмоций, хотя иногда, конечно, было тяжело. Натура она тонкая, бывшая актриса, да ещё и преподавала в театральном институте сценическую речь.

– Где у нас сегодня Маша? – повторила Таня, но никто не откликнулся.

– Маша, – снова прозвучал уже тревожный голос Татьяны, по специальной рации, – подойди к съемочной площадке!

– Чё вы кричите, у неё ещё нет рации, – откликнулся администратор Сеня, проходивший мимо, весь увешанный рациями.

– Так дай ей! – мягко, но нервно, будто давя на него голосом, скомандовала второй режиссер.

– Да несу уже, несу! – Сеня, сдерживая гнев, побежал дальше.

– Те, кто увидит ассистента по реквизиту Машу, позовите её на площадку! – снова раздалось в рации.

– Зачем Машу-то, я могу, – донесся тихий голос Машиной помощницы, Алёны, которая стояла тут же, за спиной второго.

– Кур надо в кадр, штук пять! – раздалась команда.

– Хорошо, бегу. – Алена заискивающе кивнула. – Ма-аша-а!

* * *

– Парни, машину за забор! Разгружаем у того дома, где поют, слышите? – «Ковбой» узнал наконец-то, откуда начнут снимать и сообщил своим.

– Слышим, – без настроения, но по-деловому ответили те и пошли выполнять команду.

– Не пускают нас, Петрович, внутрь, – пояснил он тут же сторожу. – Нельзя, говорят, близко к деревянным экспонатам. Всё-таки тут у вас такая древность стоит, не дай бог что-нибудь сломаем, как говорит наш продюсер – «каждую копеечку выплатим из своего кармана», усек?

– Оно чё не понять, я вон тоже головой за всё отвечаю. В тот раз ваш актёр, што ль, присел на травку, достает сигарету, прикурил. Как я его углядел?! Говорит, ну, сил нет терпеть, роль нервенная! Я его понимаю, конеш, но так и мне потом влетит! Плати, Петрович из своего кармана!

– Ну вот, а мы же со своей аппаратурой тоже можем навести здесь такой марафет, что потом сто лет трава не расти. За день столько человек пройдет – уже тропа. А у нас тяжести какие! Знаешь анекдот про киношников?

– Василич, покажи точно, куда встаем? – позвал бригадира водитель «MANа».

– Ладно, Петрович, потом договорим, работа. – «Ковбой» быстрым шагом пошел к светобазе.

– Так я чё, успеем… Эх, как же поють, шельма, аж душу выворачивает! – постояв немного, вздохнул Петрович и пошел наблюдать, как приезжие будут перегонять технику.

– Так, друзья, никто не курит на территории! Только в специально отведенных местах! – раздался чей-то командный голос.

Директор музея, та самая Надежда Александровна, только что подъехала и сразу дала всем понять, кто в доме хозяин.

– А то как же, всё деревянное, ни единого гвоздя! Ценность! Да и жара такая стоит, всё ж середина лета. Чуть что, какой окурок, вспыхнем, враз сгорим. Знаем, знаем, – забубнил, немного заискивая перед начальством, сторож.

Надежда Александровна строго глянула на Петровича своим взором и продолжила:

– Жара действительно стоит, обещают до тридцати пяти градусов сегодня! И вообще курить вредно!

– А я чё, я ничё, я не курю. Я бдю за ими!

– Господи, бдит он! Молодец! – проворчала, смеясь, директриса и пошла по своим делам.

* * *

Тем временем режиссер Владимир Ильич вместе со вторым режиссером подошел к избе Кудымова.

– Ну, показывайте своих певунов, Маргарит Борисна, – обратился он к звукорежиссеру, милой улыбающейся седоволосой женщине.

– А мы как раз собрались к вам. – Маргарита Борисовна стояла в окружении артистов, приехавших на съемки из Екатеринбурга.

– Это… – Она немного замялась.

– Фолк-группа «Солнцеворот», – подхватила паузу одна бойкая девица из группы.

– Точно, спасибо, запамятовала. – Маргарита Борисовна нашлась и продолжила: – Со своим руководителем Анастасией, и яицкий казак, атаман Оренбургского войска, народный музыкант-исследователь, Евгений Бунтов со своими музыкантами, – отрапортовала звукорежиссер.

Девчоночки-«солнцеворотушки», человек десять, стояли в русских народных костюмах. На головах – веночки из полевых цветов, сами раскрасневшиеся, глазки светятся, с ними трое детишек в таких же костюмах. От них, как от острова, веяло теплом и спокойствием. Евгений – черноволосый бородатый мужик, крепкого телосложения, с доброй и смешной хитринкой в глазах, казалось, будто шагнул из тех времен, когда на Руси Ярослав Мудрый правил. В руках у него та самая «гитара с ручкой сбоку», о которой говорил Петрович «ковбою».

– Ну, здрасте, гости дорогие! Ух ты! А как эта штука называется? – заинтересовался режиссер, пожимая руку Евгению и показывая на инструмент.

– Здравы будьте. – Евгений отвечал зычным густым басом и улыбался, откинув жестом кудрявую челку с глаз. – Южноуральская колесная лира это. Тут у нас много чего: и балалайка долблёная, и гусли трех видов, пузырь – это такая уральская волынка, стукоталка, подкова, ложки, бубен, гудок, водяная свистуля, жалейка, пыжатка. Что там ещё?

– Уу, ну всё, убедили, убедили, сыграем, робяты!

– И споем! – добавили девушки из «Солнцеворота».

– Точно, – повернулся к ним Владимир Ильич, – мне надо, чтобы вы, девчата, лирическую такую песню затянули и вон там, у березок, и поводили хоровод, хорошо? Вы же сейчас какие-то пели песни.

– Да у нас разные есть, вам какую именно? – выходя чуть вперед, спросила руководительница группы Настя.

Она стояла на фоне русской избы, словно всю жизнь ходила здесь в длинном сарафане, с атласной лентой, повязанной на лбу и вплетенной в косу.

– Ух ты, какая же вы красавица! Глаз радуется!

Настя немного смутилась, а режиссер продолжал:

– Вот та хорошая, которую сейчас пели, про Ванюшу.

– А у нас ещё про березу есть, тоже хороша. Вологодской области песня! – Настя смотрела на режиссера, и синие глазки её «горели».

– Северный фольклор – то, что нам надо. Давайте про березу! А вы, робяты, – он уже говорил с музыкантами во главе с Евгением, – чуть попозже скоморошину, свою знаменитую выдайте-ка сегодня, а потом посмотрим, решим, как пойдет!

– Выдадим, Владимир Ильич, – забасил, улыбаясь, Бунтов, – только музыка у нас вся импровизированная, такая, знаете, сиюминутная, записанная «на раз», так сказать… по-другому не умею.

И в довершение его слов кто-то из музыкантов заиграл лихой наигрыш.

– Вот это по-нашему! – Режиссер приободрился и подвигал плечами, пританцовывая. – Да не прибедняйтесь вы, Евгений, мне о вас столько всего рассказывали, сработаемся. – Он показал музыкантам ладонью жест, мол, будьте спокойны.

– Ну, как скажите. А вообще, мы многих порадовали музыкой, есть такое, – весело подхватил песенник.

– Ну и всё, вперед! С богом! Таня, девочки, пусть уже идут на точку, к березе. – Режиссер уже развернулся от музыкантов и говорил с Татьяной.

Девочки услышали слова режиссера и пошли сами.

– Я сейчас вам кого-нибудь отправлю, чтобы вы могли услышать команду, когда вступать. Вам махнут. Вот так, – Татьяна показала отмашку и поспешила за режиссером, чтобы не пропустить указаний.

Знала Таня, что он будет сердиться, если что-то пойдет не так. Режиссер же с Маргаритой Борисовной уже подходил к специальному тенту-шатру, в котором стояла вся аппаратура. Евгений со своими гуслярами решил прогуляться по округе. По дороге «на точку» девчата снова запели.

– Молодцы, молодцы, девоньки, аж за душу берёт, – приговаривал режиссер и смотрел в монитор.

Девушки пели, кружились в хороводе, чуть дальше от них ходили «крестьяне» в сарафанах, в лаптях, босиком, лошади паслись неподалеку, речка текла, избы крестьянские, облака голубые, солнышко – живи да радуйся.

– А может, ну их на фиг эти съемки, Маргарит Борисна?! – сказал вдруг режиссер серьезно.

– Да, конечно, Владимир Ильич, когда ещё такую красоту увидим. Давайте наслаждаться природой. Стоп, мотор! – засмеялась она в ответ.

– Подождите, как стоп, у нас актер Смирнов только до девяти сегодня и медведя еле уговорили! – Голос Татьяны дрожал. Художники, которые стояли поодаль, как бы оправдывая её слова, вдруг встрепенулись и посмотрели с тоской на режиссера.

– А, ну, если медведь, то, конечно, надо снимать, Маргарит Борисна?

Та одобрительно кивнула и засмеялась.

– И эти дети лейтенанта Шмидта, посмотрите на них, они же не переживут! Всю ночь церковь красили, а кина не будет?! Да пошутил я, пошутил. Готовимся к съемкам!

– Ну, у вас и шуточки, Владимир Ильич! – выдохнула Таня.

– На святое замахнулись, на церковь-матушку! – Художники пытались шутить.

– Не на церковь, а на храм. Тем более батюшка ещё не дал добро.

– Ладно, ладно, храм. А отец Георгий, куда он денется, ему самому интересно стало, чё мы тут удумали, приедет! Вот, кстати, у него тоже времени мало, надо поторопиться, – парировал режиссеру художник Игорь.

– Пятиминутная готовность! – вдруг сказала в рацию Татьяна и заулыбалась.

Режиссер улыбнулся, подмигнул ей и показал большим пальцем «во», мол, молодец, Таня, правильно делаешь, собрать всех надо в кучу.

– Как пятиминутная, нам по гриму ещё надо время! – прошуршала рация.

– Владимир Ильич, гримеры просят… – недоговорила второй режиссер.

– Слышу, слышу. А чё они там делают так долго? Приехали уже давно. Ладно, давай десять и поторопи их, Тань. А можешь сама туда сходить? Чтобы вовремя пришли. Ох, уж эта Оля! И крикни там девчонкам, чтобы пока не пели, пусть голос поберегут.

– Хорошо.

Татьяна пошла в гримерку, а про себя ворчала: «Господи, да сколько можно, всего-то два актера, чё они с ними возятся?! Небось Леля опять накатила уже. Ой, какая же тут местность гористая, чё-то я уже запыхалась даже».

– Девочки, отдохните пять минут, не пойте, поберегите себя, напоетесь ещё. Шас как пойдут дубли! – крикнула она, проходя мимо девчат из «Солнцеворота».

* * *

– Владимир Ильич, курицы только две, но зато я нашла козу! – Неизвестно откуда около режиссерского шатра появилась ассистент по реквизиту Маша.

– Господи ты боже мой, Маша, я с тобой заикаться начну! Давай свою козу в кадр. А она не убежит?

– Так я её к колышку привяжу, да и всё.

– Коричневых коров на субботу нашла?

– Владимир Ильич, коричневых нигде нет, ума не приложу, у кого ещё спросить. Надо же, чтобы они рядом здесь были.

– Да, этих не повезешь из Свердловска. Да ещё целое стадо. Маша, ну, ты поищи, есть ещё время.

– Да я ищу! Скажите, куда козу ставить? – Маша с обреченным видом пошла ставить козу и куриц на точку. – «Господи, хоть бы он отменил этих коров!» – ворчала она уже про себя.

– Таня, а каскадеры из Москвы приехали уже?

– Таня в гримерке, а каскадеры только что приземлились, Владимир Ильич, – тихо проговорила замдиректора Ольга, которая стояла за его спиной.

– Только что?! – ответил режиссер недовольным тоном. Он не хотел работать с навязанными ему продюсером, каскадерами и не совсем понял, почему отвечает не Таня, но, увидев красавицу Олю, смягчил тон:

– Ну хорошо.

– Владимир Ильич, актеры готовы, мы идём на площадку! – раздался в рации голос второго.

– Да, хорошо, начинаем! – подтвердил режиссер.

– Внимание, приготовились к репетиции! – громко, на всю округу, нарушая идиллию, завопила Татьяна, уже подходя с двумя актерами ближе к месту съемок.

– Хороводы пошли! – скомандовал режиссер.

– Хороводы пошли! – повторила второй.

– Стоп! – гаркнул бородач.

– Стоп! – сказала Таня. Второй режиссер на то и второй, чтобы помогать первому. Он как бы подчеркивает важность и нужность команд главного режиссера-постановщика. Как мостик между мастером и всей командой, мамка, нянька и душа группы. Это особый талант нужен – быть вторым!

– Что такое случилось? – уже тихо спросила она и наклонилась к Владимиру Ильичу.

– Таня, давай ещё от тех туалетов, слева, пойдут две парочки, чуть поодаль друг от друга. Они после хороводов пойдут, по команде.

– Поняла. Ребята, вы четверо, по моей команде, я так же махну, но уже второй раз – и вы пойдете в так музыке. Спокойно так, прогуливаясь, идете наверх, пока не скажут стоп! Потом снова, – объяснила Татьяна задачу актерам массовых сцен.

– Внимание, на исходные! Тишина на площадке! – загорланила Таня уже для всех.

Она немного нервничала, хотя и знала, что всегда так бывает – меняется всё в один момент, но, видимо, и жара и середина съемок давали о себе знать. Было тяжеловато.

– Начали! – вступил бородач.

– Начали! – вторила Таня.

– Хороводы пошли! – продолжал бородач.

– Хороводы пошли! – Таня подбежала, чтобы её было видно, и махнула человеку, который в свою очередь махнул девчонкам из «Солнцеворота». Те запели.

– Туалеты пошли! – сказал режиссер.

Кто-то рядом не сдержался и прыснул в кулак. Хихикнули и с других сторон.

– Туалеты пошли! – Серьезная Таня подбежала уже с другой стороны и махнула парочкам, которым только что дала задание.

– Валера пошел! – сказала Таня в рацию.

Слава богу, актеру махать не надо, у него была рация, ловко запрятанная в костюм. После двух репетиций начали снимать. И закрутилось. Дубль за дублем: хороводы, туалеты, Валера, лошади, куры, главный герой бросает детям конфеты, бедные реквизиторы, Маша с Аленкой бегают за детьми и просят их не есть всё сразу, потому что где они ещё такую огромную корзину, точно таких же конфет найдут. В шестнадцатом веке не было ярких оберток к сладостям, как сейчас. И, чтобы было правдоподобно, они несколько часов фантики на другую, тусклую, сторону перекручивали. А время дорого в кино. Да разве объяснишь детям, чтобы они не ели конфеты?! Одно спасает, что это простая карамель, много не съедят. Сцену сняли, и всего хватило.

* * *

– Цирковые приехали? – спросил режиссер в перерыве.

– Да, – ответила Татьяна.

– Они уже в костюмах? И у них шапки эти смешные с рогами, да?

– Да.

– Зови! И музыканты бунтовские пусть подтягиваются. Скоморошину снимем. Хороводам – отдыхать пару часов. А медведя привезли?

– Нет пока, едут. Будут через полчаса.

– Ну, ничего, начнем пока без медведя.

– Хороводам – пока спасибо, приглашаем Бунтова, снимаем скоморошину, – передала по рации Татьяна, и её команда эхом пронеслась по всей Хо́хловке. Воспользовавшись паузой, к режиссеру подбежала ассистентка по костюму, одетая в коротенькие шортики и маечку.

– А можно мы на восемнадцатое на кулачный бой, сапоги не на всех наденем, а кому-то лапти дадим? – бойко спросила она.

– Ребята, давайте про это чуть позже, – раздраженно ответил режиссер. – У меня голова уже кругом идёт!

И, посмотрев на ассистентку умоляюще, попросил:

– Наденьте что-нибудь, а! А то ходите полуголые, я понимаю, что жарко, но всё же снимаем шестнадцатый век, надо соответствовать!

– Хорошо, хорошо, – кивает она и сбегает долой с режиссерских глаз.

* * *

Кажется, что весь Хо́хловский «остров-буян» глубоко вздыхает, давненько такой суеты и шума не бывало в его окрестностях. Да и сейчас ведь всё только начинается.

Музыканты Евгения Бунтова со всеми старинными инструментами и трое мужичков худощавого телосложения, невысокого роста, в костюмах скоморохов подошли к режиссеру. Кто-то наигрывал уже опять веселую мелодию.

– Ну, что, робяты, будем петь, играть?! Всё, как мы любим? Женя, а можете присесть, на бревно, удобно вам будет? Витя, со своими цирковыми тут рядом танцуй. Надеюсь, вы споетесь. – Режиссер, подпевая и пританцовывая, пошел к своему стулу.

– Начали! – скомандовал он.

– Тишина на площадке! Начали! – зычно крикнула, вторя режиссеру, Татьяна.

И завертелось.

– Интересно, а что за песня? Кто написал? – тихо спросил кто-то из группы у звуковиков.

– Народ, музыка Серёжи Старостина, композитора московского, – после очередного дубля сцены шепотом ответила Маргарита Борисовна.

– Эх, какая игривая, – притоптывал, пришедший послушать песню и посмотреть на медведя Петрович.

– Тсс! – улыбаясь, сказала звукорежиссер, прикладывая к губам указательный палец.

Петрович молча кивнул, пожал плечами, затих и остался стоят рядом. Уйти оттуда нельзя было. Так завораживало зрелище. Да ещё на свежем воздухе! По другую сторону кинокамеры, на одной полянке стояли и слушали скоморохов из другого века: «ковбой» со своей крутой бригадой, звукорежиссер Маргарита Борисовна, сторож Петрович, режиссер-бородач Владимир Ильич, девчата из «Солнцеворота», Маша, Аленка, дети, налопавшиеся конфет и сидевшие на травке, директор музея Надежда Александровна, Ольга – «Анджелина Джоли», художники. И даже куры и коза, кажется, приплясывали, подпевали и кивали в такт мелодии.

Пока пели скоморошину, к площадке подвезли медведя. Небольшой такой и совсем нестрашный мишка.

– Медведя в кадр, если можно? – вежливо пригласил Владимир Ильич. – Недалеко от скоморохов и музыкантов встаньте.

Провожатый, уже в костюме, как и мишка, тоже встал в кадр, и медведь начал «выделывать кренделя»: кружиться, кланяться и хлопать лапами, будто понимал, о чем поют люди рядом и что ждет от него публика. Закончили, и снова, пока мишка не успел устать, вся скоморошина началась сначала.

Закончили снимать как раз к обеду. Татьяна объявила, что вся киношная братия может идти «на кухню», которая расположена в одной из изб музея. Во дворе, сначала выстроившись в очередь, а потом, усевшись за большим и деревянным столом, сколоченным ещё в начале, перед заездом группы, все сидели всей большой компанией и обменивались впечатлениями.

Кто-то приютился на приступочке дома, кто-то отошел чуть подальше от всех, на завалинку. Медведя увезли, а лошади паслись рядом. Горячий борщок, черный хлеб, горчица – всё это на свежем воздухе уплеталось «за обе щёки». И пока едоки жевали, откуда-то снова донеслось пение, и вся Хо́хловка запела.

– А что это такое тут у вас? – проходя мимо и показывая на обеденный «цыганский табор», спросил посетители музея у экскурсовода.

– Так кино сымают, – опередил всех довольный и уже пообедавший, Петрович.

– Ага, «Ералаш», – посмеиваясь, тихо бормотал «ковбой» Леонид, лежа на зеленой травке, закрыв лицо шляпой.

– За ле-е-есом, за-а ле-е-есом, за те-ем пере-еле-е-е-есом, – подпевал он сколько мог певуньям и закимарил.