В кабинете начальника УВД майору Глебову доводилось бывать десятки раз. То на всевозможных совещаниях-заседаниях, то с отчетами о положении дел в Клепиковском РОВД, которым он руководит, то по разным служебно-бытовым вопросам. И порог генеральского кабинета Глебов всегда переступал с трепетным волнением, ожидая каких-то неожиданных для своей судьбы поворотов. От Федорова можно ожидать всякое. Единственное, на что можно не рассчитывать и не надеяться, так это на продвижение по служебной лестнице. В этом Глебов убедился сразу же после первого знакомства с новым начальником УВД, слишком уж требовательным и принципиальным он тогда показался. От такого начальника похвалы не дождешься, а вот в немилость попасть можно. Тем более с лаконичной давнишней записью в майорской трудовой книжке: «За неполное соответствие служебному положению». Хоть и давно это было, но осталось в трудовой биографии навсегда. Что написано пером, не вырубишь и топором.
Сама по себе милицейская карьера Глебова не особенно привлекала, он давно и с удовольствием облачился бы в гражданский костюм, если б это зависело только от него. Возможность Глебова уйти на «вольные хлеба» принадлежала другим людям, не Глебову, хотя и сидели они не в отделе кадров УВД. И это обстоятельство оптимизма не прибавляло. Наоборот. Поэтому и воспринимал каждый свой вызов на площадь Мичурина с внутренним трепетом, вырисовывая самые безрадостные перспективы относительно обозримого будущего.
В этот раз Глебова в управление даже не вызвали, а прислали за ним машину. Причем прислали зарешеченный «уазик», предназначенный для транспортировки преступников. Даже на бензин раскошелились, а могли ведь просто-напросто позвонить, назначить время и не создавать проблем на ровном месте. И не пугать Глебовых домочадцев. И его самого.
Генерал встретил подчиненного холодно. Можно сказать, вообще не встретил. Не привстал, не вышел из-за стола, руки не протянул, как раньше, даже головой не кивнул в ответ на приветствие. Лишь молча указал на стул напротив себя, возле подполковника Молчанова и оперативника Ковалева. Майор сел, настраиваясь на любое начало разговора и не особенно веря в его благополучное завершение. О самом худшем старался не думать.
– Скажи, Глебов, – голос генерала ничего плохого не обещал, – сколько лет ты проходил с погонами?
– Шестнадцать, товарищ генерал…
Глебов почему-то вопросительно уставился на Вадима. Догадался, наверное, откуда пришла беда. Вадим взгляда не отвел.
– Шестнадцать, – задумчиво повторил Федоров, – шестнадцать лет, значит, позорил офицерское звание. Шестнадцать лет, значит, милицию позорил…
Лицо Глебова пошло пятнами. Он сделал было попытку привстать, что-то сказать, и снова шмякнулся на стул, пригвожденный окриком:
– Молчать!
На стол шлепнулись две карандашные половинки и улетели куда-то на пол. Федоров не сводил с майора гневного взгляда. Тот окончательно понял, что ничего хорошего ждать не приходится.
– Как думаешь, Глебов, – продолжал генерал, и теперь в его голосе наряду с металлом звучало презрение, – почему бандиты выбрали именно тебя? И не ошиблись ведь, в самую точку попали. Чем ты им приглянулся?
На этот раз Глебов даже не стал пытаться изображать обиженного и оскорбленного, а просто предпринял робкую попытку оправдаться. Ухватиться за соломинку. Ничего лучшего, как удивиться, в голову не пришло.
– Какие бандиты, товарищ генерал? – Глебову показалось, что он смог даже улыбнуться. – Не понимаю, о чем вы…
Если б он видел себя со стороны, то смог бы оценить, насколько жалкая гримаса, появившаяся на его лице, была далека от улыбки. В руке генерала появился новый карандаш, и судьба его зависела от поведения Глебова.
– Ты не только подлец, Глебов, – жестко, хотя и без злобы откликнулся Федоров, – а и дурак в придачу. Не понимаешь, что самый лучший вариант для тебя – это явка с повинной. Учти, Глебов, если ты сам не начнешь рассказывать о своей дружбе с криминалом, то скажу я. Но ты в этом случае загремишь на полную катушку. Это я твердо обещаю. Ни перед чем не остановлюсь. Весь оперативно-следственный аппарат на твое дело направлю, перед председателем областного суда похлопочу, но общество от твоего присутствия на четверть века освобожу. Слово даю.
Глебов вопросительно уставился на Молчанова, словно за подтверждением твердости генеральского слова. Подполковник, как и положено обладателю такой фамилии, молчал. Цена генеральского слова в обсуждениях не нуждалась. И Глебов прекрасно это знал.
– Что рассказывать, товарищ генерал? – Он весь сжался, будто погоны действительно стали невыносимо тяжелыми. Впервые за шестнадцать лет. – Спрашивайте… Что знаю, все скажу…
Федоров вздохнул. И непонятно, что больше было в этом вздохе, облегчения от согласия майора дать показания или горечи от подтверждаемого этим согласием факта предательства. Карандаш, правда, не пострадал.
– Сколько тебе заплатили за выход бандитов из Раздельной? И не вздумай врать, Глебов!
Судя по взгляду майора, на вранье он мало был настроен.
– Пять тысяч. Долларов… Пока, правда, не заплатили. Обещали потом привезти. Прямо в РОВД.
Ковалев с Молчановым переглянулись. Цифра выглядела правдоподобной. Похоже, генерал придерживался такого же мнения, если сомнений не высказал.
– Кто обещал? Кто должен привезти?
– Обещал Афоня, – поведал майор и поправился: – То есть Геннадий. Геннадий Афонин. «Афоня» его кличка. А кто принесет деньги, не знаю. Да и принесут ли? Из деревни-то они вышли, а до свободы так и не добрались.
Генерал не сдержался от усмешки:
– Стало быть, помешали мы тебе? Гонорара лишили? Вот, Вадим Михалыч, до чего довели твои шалости. Пяти тысяч долларов человека лишил. Приличные деньги-то. Не продешевил, Глебов? Или твоя совесть больше не стоит?
Лицо Глебова снова покрылось пятнами. На генерала он не смотрел, не решаясь даже приподнять голову, и потому взгляд его, устремляемый время от времени на Молчанова и Ковалева, выглядел каким-то недобрым. Завидовал, наверное. Или хотел поменяться с кем-то из них местами.
– Так сколько стоит твоя совесть, Глебов? – напомнил генерал. – Есть ведь она у тебя? Или нет?
Глебов ухмыльнулся:
– Думаете, товарищ генерал, я один такой? Думаете, бандиты ко мне одному обратились? Я один с ними снюхался? Или вы не знаете, что они всю милицию скупили? Всю страну скупили? И если б не я, так кто-то другой оказал бы им помощь.
Федоров вздохнул. И неожиданно согласился:
– Возможно, Глебов. Спорить не стану, размах у бандитов широкий. Ко мне ведь тоже приходили с разными заманчивыми предложениями. Одно время я даже о рапорте подумывал, в отставку хотел уйти, на пенсию отправиться. Но ни разу, ни на мгновение не появилась у меня мысль о содействии бандитам. Ни разу! А мне не пять тысяч предлагали, Глебов. Миллионы предлагали. В любой стране мира на любую сумму счет открыть обещали.
Желваки на лице генерала заходили ходуном, словно от зубной боли. Обсуждаемая тема положительных эмоций не вызывала.
– Несколько дней назад, – начальник УВД не сводил с Глебова пронизывающего и жесткого взгляда, – мы проводили в Чечню двести своих сотрудников. Торжественно проводили, после митинга у Вечного огня на площади Победы. При всем честном народе… Весь город, кажется, собрался на площади. В тот день не только УВД провожало своих сотрудников в опасную командировку, а матери и отцы провожали своих сынов, жены – мужей, дети – отцов… И все молились богу за их жизни. Все. И сейчас молятся. И будут молиться. И верующие, и неверующие. И я тоже молюсь, потому что каждый из этих двухсот вот тут у меня, в сердце. И как можно допустить, Глебов, чтобы мы, проводив лучших своих ребят в боевой район, отдали город на милость уголовникам и бандитам? Пошли на сговор с криминалом и беспределом? Чтобы встали в один ряд с убийцами и насильниками, и отдали им на поругание дочерей, сестер, жен этих двухсот парней? А ты пошел на это, Глебов. Как тебя называть после этого?
Бледный Глебов потянулся в нагрудный карман за валидолом. Выудил непослушными пальцами белый спасительный кружок, запихнул под язык. Вздохнул шумно, вроде облегченно. И встрепенулся:
– Я тоже был в Чечне, товарищ генерал. Три месяца в палатке мерзнул…
Опальный майор немного воспрянул духом. Командировка в Чечню была позитивным эпизодом в его биографии и в данной ситуации могла стать каким-то козырем. Хоть и единственным.
– Я знаю, – подтвердил генерал, и Глебову показалось, что в голосе начальника УВД появились сочувствующие нотки.
Боевые страницы из биографии майора Глебова уже никому не удастся удалить. А вот учитывать придется. Он кровь в Чечне проливал, жизнью рисковал, а что взамен? Ничего. Квартиру лишь недавно получил. Никаких льгот, никакого уважения, зарплаты едва-едва на самое необходимое хватает. Это тоже не мешало бы учитывать. А спрашивать и требовать мы все мастаки, для этого большого ума не надо.
– С капитаном-десантником в Чечне познакомились?
Вопрос оперативника прозвучал громом среди ясного неба, когда Глебов уже начинал прикидывать варианты насчет приемлемого завершения разговора. Оправдания, конечно, не будет, но наказание может быть не таким суровым. От начальника УВД многое зависит. Вернее, от бумаг, которые будут фигурировать в суде.
– С каким капитаном? – переспросил Глебов, выигрывая время для паузы. Нужно было перевести дух, подготовиться к неожиданному повороту в разговоре. О каком капитане спрашивал вездесущий опер, бывший и.о. начальника Клепиковского РОВД догадался сразу. И смотрел на Ковалева с нескрываемой неприязнью. Сидел бы да помалкивал, как в штаны наложил, и не совал свой нос куда не надо. Службист хренов.
Вадим выразительному взгляду майора не придал никакого значения. Он его просто не замечал. И пояснил:
– С тем самым капитаном, который специализируется на продаже оружия преступникам.
Глебову стало жарко. Кажется, вся кровь хлынула к лицу, выдавая душевное состояние. Особых иллюзий по поводу осведомленности оперативников он не питал – и все же такого размаха от них не ожидал. А они даже про капитана узнали. Плохи дела. Совсем плохи. Пора сливать воду.
– Долго думаешь, Глебов, – напомнил о себе генерал, – лазейку пытаешься найти. Зря стараешься. Рассказывай все как на духу. Помочь себе уже не поможешь, но хоть не навредишь. Так кто он, этот бравый десантный капитан?
Глебов втянул голову в плечи. Если б не милицейский мундир, его вид представлял бы собой еще более жалкое зрелище.
– Зовут Владимир, – негромко произнес Глебов, не отрывая взгляда от стола, – фамилия Елисеев. Познакомились тут, в Рязани.
Генерал глянул на Ковалева. И ободряюще кивнул. Давай, мол, продолжай. Тяни дальше ниточку, коль первый за нее ухватился. Оперативник намек понял правильно.
– При каких обстоятельствах вы познакомились?
Глебов на секунду замешкался, припоминая подробности губительного для себя знакомства с десантником. Понимал, что это может иметь большое значение для следствия. Теперь каждый его шаг представляет для оперов особый интерес. Сыскари не успокоятся, пока все не раскопают. А он-то, дурак, опасался службы собственной безопасности, созданной Федоровым для искоренения коррупции в УВД. На них оглядывался, в их сторону дыхнуть боялся и не предполагал, что беда поджидает совсем с другого бока.
– Случайно познакомились, – припомнил Глебов, – в прошлом году. Я тогда в управление приезжал. А по дороге домой в кафе заглянул, перекусить малость. Ну и, понятное дело, стресс после совещания снять. Там и встретил капитана. Он тоже по форме был, я и подсел к нему за столик. Родственная душа, словом. Выпили, посидели, поговорили. Чечню вспомнили. Ребят погибших помянули…
– Не трожь погибших, иуда! – вскипел Федоров и гневно грохнул по столу кулаком. – Не марай их память! Они смертью храбрых за народ пали, а ты их продал и предал! Они о долге своем думали, а ты о кармане. Продажная твоя душа. Ни слова больше о ребятах! Не выводи меня из себя. Продолжай, Вадим Михалыч.
Вадим усмехнулся. Еще один такой эмоциональный всплеск со стороны начальника УВД, и Глебов вряд ли будет способен продолжать разговор.
– Капитан был в парадной форме? При регалиях, при орденах?
Вопрос оперативника показался Глебову более чем странным. Каверзным, а потому опасным. Опальный майор не сомневался, что оперативник готовит какую-то ловушку, и нервничал, не предугадывая его намерений. Если б он знал, зачем оперативник спросил про форму капитана, то чувствовал бы себя намного спокойней. Однако Глебову и в голову не приходило, что тот упомянул об орденах на широкой груди десантника только лишь для намека о своей осведомленности. На допросах осведомленность следствия действует на преступников убедительней всяких уговоров и доводов, и хотя бывший начальник РОВД знает о подобных тонкостях не хуже Ковалева, все равно ему будет над чем поломать голову.
Насчет формы одежды Глебов утверждать не решился, а вот про ордена хорошо помнил. Не было их на груди десантника.
– Но вообще-то он орденоносец, – подтвердил Глебов, – жаловался еще. Орден, говорит, дали, а зарплату забыли. А у меня, говорит, семья, дочка в институте учится. Сами-то ладно, говорит, а дочку и обуть надо, и одеть, и за учебу заплатить…
Глебов не утруждал себя точными воспоминаниями того давнишнего разговора, воспроизводя в памяти свое личное понимание нынешних реалий и собственные взгляды на преодоление бытовых трудностей. В этом они сразу поняли друг друга. Поэтому Глебов хорошо помнил, что почувствовал тогда в десантнике родственную душу, стоило им после очередной стопки завести разговор о жизни насущной. Умные люди понимают друг друга с полуслова.
– Кто первый завел разговор об оружии?
Въедливый опер норовил устроить Глебову настоящий допрос. Не учитывает, что кабинет генерала для этой цели мало подходит. И ведет себя как в своей собственной пердольне. Далеко пойдет, если не остановят.
Глебов пожал плечами:
– Не помню. Как-то само собой все получилось, о службе ведь разговаривали. О чем еще могут говорить военные люди между собой? Про оружие не забыли. О трудностях, сложностях. Да, вспомнил! Он первый завел разговор! И начал с патронов. У вас в милиции, говорит, никто стрелять не умеет. Стрелять потому что нечем. Даже стрельбы не проводятся. Вот с этого и началось. И незаметно подошли к тому, что у него этих патронов куры не клюют. Могу помочь, говорит, «маслятами» в случае надобности. По ним часто недочеты случаются. И не только «маслятами». Для хороших людей, говорит, в моих закромах всякое найдется. Оружие, значит. Вроде как пошутил. Я тогда этому не придал большого значения, а через месяц вспомнил… Точнее, мне напомнили.
Глебов замолчал. Задумался. Забыл, наверное, предупреждение генерала не юлить, не хитрить, а рассказывать все как на духу. А может, вспоминал подробности.
– Кто напомнил? – не выдержал Ковалев и сделал какую-то пометку в блокноте.
Оперативник предчувствовал, что в показаниях появятся новые фамилии. И не ошибся.
– Щепкин.
Снова всплыл тот самый Щепа, обещавший майору пять «штук» зеленью за выход из Раздельной. Непростой, видно, малый.
– Зачем он приезжал?
Глебов повел взглядом на генерала, надеясь на его вмешательство. Очень уж не хотелось Глебову делать первые признания именно в кабинете начальника УВД, и уж тем более открывать здесь черную полосу в своей биографии. Можно подумать, у начальника УВД других дел нет, кроме как присутствовать на допросах.
Однако Федоров молчал. Надеялся, наверное, на важность показаний.
– За разрешением на право владения оружием, – признался майор. И по тому, как Ковалев с Молчановым чуть ли не одновременно зыркнули глазами на генерала, понял, насколько важной показалась им информация.
Федоров постучал карандашом по столу. Глянул исподлобья:
– На каком основании ты выдавал разрешения? Щепкин чем-то мотивировал свое желание иметь оружие?
Глебов повел взглядом на оперативника, по-прежнему невозмутимого, и позавидовал его спокойствию. У самого Глебова теперь уже долго не будет такого безмятежного состояния. Если никогда.
– Он ведь «вохровец», Иван Петрович, – как можно убедительней сказал Глебов, – а им положено иметь оружие. Лицензия у Щепкина была.
– «Вохровцам» разрешение выдается с четким предписанием, – Федоров возвысил голос, что не сулило отступнику ничего хорошего, – где черным по белому указано, что оружие разрешено иметь при себе только при несении охранной службы. Но не для поездок на разборки. И оружие это не может быть личным, а принадлежностью охранного предприятия. Заступил на пост – получи, оставил пост – сдай. Или ты не знал этого?
Глебов затравленно перился взглядом в стол, не в силах глянуть на генерала.
– Знал или нет?
– Знал…
Глебов провел рукой по взмокревшему лбу, свесил голову набок. Как провинившийся первоклассник. Глаза генерала сверкали гневом.
– Тогда почему выдавал разрешения? Почему вооружал преступников? Мало того, что за эти полтора года отдел развалил, так еще и с бандитами на одну дорожку встал. В твоем районе преступники чувствуют себя как у Христа за пазухой и дружбой с тобой на каждом перекрестке трубят. Думал, не заметим? Не узнаем? Мимо твоего предательства пройдем? Не надейся! За каждый свой шаг ответишь. И не приведи господь, если за твоими делишками обнаружатся кровавые следы. Не приведи господь!
Глебов не нашелся с ответом. Ему так и не удалось совладать с волнением, хотя тема разговора не стала такой уж неожиданной. Сколько веревочке не виться…
– Кому еще выдавал разрешение? – снова вмешался оперативник. И снова отпираться было бессмысленно.
– Тоже охранникам.
– Вроде Щепкина? – усмехнулся Ковалев. – Щепкин не знал, небось, где находится охраняемый им объект. И кто же эти охранники?
– Афонин Геннадий и Гладков Тимофей. Не считая Щепкина, конечно. Он о разрешениях договаривался.
– Один приезжал?
– Один. В кабинет, во всяком случае, один заходил.
– Расскажи о нем подробней.
На этот раз голос оперативника не показался Глебову слишком требовательным и жестким, и он воспринял это как возможность расслабиться. Лучше уж отвечать на вопросы оперативника, чем общаться с генералом.
– Я его плохо знаю, – пожал плечами Глебов, – потому удивился, что именно ко мне с такой просьбой пожаловал. А когда Щепкин про Елисеева помянул, то понял, что к чему…
– Что там было понимать, Глебов? – усмехнулся генерал. – Тебе, небось, подробно все объяснили. Разжевали и в рот положили. О каком оружии шла речь?
– О «макаровых»…
Карандаш в руке Федорова ткнулся несколько раз в стол и затих.
– Понятно, – невесело подытожил генерал и посмотрел на майора-отступника с сочувствием. – Теперь осознал, в какую кашу угодил?
Глебов склонил голову. Вздохнул. Стало быть, осознал.
– Единственное, что я могу для тебя сделать, – продолжал генерал, – это оформить явку с повинной. Но чтобы обо всех своих «подвигах» и связях поведал подробно, из слова в слово, на бумаге. Понял? Об аресте твоем трубить пока не станем, но и на воле ты тоже человек ненужный. Побудешь пока в лазарете. Под охраной. Пусть твои друзья не тревожатся. Домой тоже позвони. Проводи его, Валерий Иванович, в приемную. И охрану вызови. Пусть отдохнет, обдумает свое положение. А завтра продолжим.
Молчанов встал. Подтянутый, бравый, выглядевший намного моложе своих сорока с хвостиком, с живостью в глазах, подполковник представлял собой этакий эталон милицейского офицера. Уверенный в себе, посвятивший жизнь и карьеру служению своему народу. О таких пишут книги, снимают фильмы, берут пример. Доблесть и выправка Молчанова особенно бросались в глаза рядом с понурым Глебовым. Тоже офицером МВД. – и.о. начальника районного отдела милиции. Теперь уже бывшим. И майором, и начальником. И человеком.