Случайный очевидец лесного «костра» Михаил Прошин появился в кабинете Ковалева около пяти часов вечера, когда майор уже нетерпеливо поглядывал на часы и начинал жалеть, что не послал за важным свидетелем машину. Отговорил его в этом сам Прошин, для которого появление возле дома милицейской машины воспринималось не иначе как поводом для друзей лишний раз позубоскалить. Лучше пешком через полгорода протопать, чем у них на глазах взобраться в милицейский уазик. Тогда уж точно припомнят все его хлопоты с оружейным глушителем и на веки вечные запишут в арестанты.

В душе свидетеля не нашло отклика и предложение майора прислать машину не к дому, а в любое назначенное место, и в этом случае Сингапур тоже побоялся быть замеченным кем-то из знакомых. Второй вариант бывшему морскому волку показался и вовсе неприемлемым, потому что любой скрытый контакт с милицией может быть расценен как тайное сотрудничество с этой конторой. Не хватало еще на старости лет попасть в разряд ментовских осведомителей и сексотов. Чтобы скрытно кого-то закладывать… Про такое подумать неприятно. Поэтому и поездку с опергруппой в лес, к месту сожжения трупа, Сингапур также постарался не афишировать. Хотя, понятное дело, в прямых свидетельских показаниях нет ничего предосудительного, и нет никакой причины скрывать от следствия увиденное. Если всего бояться, ничего и никого не замечать, то в перспективе самому можно оказаться в лесу не с рюкзаком за плечами, а в таком же мешке, как и тот несчастный. В собственном подъезде не чувствуешь себя в безопасности, вот до чего преступность расползлась. В одиночку с ней ментура не справится, силенок не хватит. В этом Сингапур не сомневался, поэтому свои показания воспринимал не иначе как исполнением гражданского долга и искренне надеялся на их важность.

Если б не множественные морщины, избороздившие добродушное круглое лицо Сингапура, он выглядел бы гораздо моложе своих пятидесяти лет. Не молодили бывшего «моремана» и два сплошных ряда золотых зубов, а вот внимательные глаза лучились неувядаемым задором. Он явно принадлежал к категории людей, от жизни не устающих и норовивших взять от нее как можно больше. В сознании таких мужчин женщины и вино занимают далеко не последнее место.

В кабинете оперативника Сингапур держался с достоинством, виденную в лесу картину обрисовал правдиво, без излишеств и без малейшего желания выпятиться. А такой грешок за некоторыми свидетелями водится, иной так раздует увиденное, что впору играть всемирную тревогу. В изложении же Сингапура страшная картина выглядела буднично и приемлемо, словно речь шла о привычном пикнике. Вроде приехали три мужика, развели огонь для сугреву, а чтобы не жечь впустую бензин, подкинули в костер немного мяса. По крайней мере, перед оперативником предстала примерно такая картина. И не сразу можно было догадаться, какое волнение скрывается в душе свидетеля за этим напускным спокойствием и наигранным равнодушием. Оно и понятно, потому что для любого нормального человека подобное зверство не может пройти бесследно, не каждый человек может спокойно созерцать смерть животного, а уж про жуткую кончину существа себе подобного нечего и говорить. Особенно когда сам находишься на волоске от смерти и получаешь возможность осознать цену не чьей-то жизни, а именно своей. Надо полагать, в те тягостные минуты Сингапуру при всей огромной любви к себе и неуемной жажде жизни вряд ли приходила высокая ставка за свою голову. Какая уж ставка, если все зависело только от случая. Не сидел бы он сейчас в этом кабинете, вздумай кто-то из лесных бандитов сделать полсотни шагов в его сторону. Или прикати он на «макаке» на пять минут позже. В самый разгар угодил бы – и схлопотал бы по самое дальше некуда. И дробовик с глушителем не спас бы.

Оперативник, похоже, обладал даром читать чужие мысли. Улыбнулся:

– Ну, а глушитель-то зачем понадобился? Какой от него прок, если у нас вся охота на зайцев да на уток. В чем смысл?

Майор настроен был миролюбиво, чувствовалось, что вопрос к усовершенствованному грозному оружию никакого подвоха не содержит, а вызван лишь обычным интересом. Сингапур тоже улыбнулся:

– Сам не знаю, на кой хрен он понадобился. Втемяшится иной раз дурная задумка в башку и покоя не дает, пока руки к ней не приложишь. Утиная охота на это надоумила, когда просидел однажды в засаде всю ночь на озере. Замерз как цуцик, баклажка только и согревала, пока не опустела. Но уток дождался, на рассвете целая стая прилетела. Жирные, откормленные, все как на подбор. Подождал, пока на воду сели, шарахнул из дробовика. Двух взял, а остальные – вжик и улетели. Выстрела испугались. Вот тогда и подумал о глушителе, ведь втихую можно было бы штук десять завалить. Вот это охота, из-за этого можно и померзнуть. А насчет дробовика не сомневайтесь, все зарегистрировано, все, как положено.

Ковалев и не сомневался. Ему тоже охота не была чужда, хотя и забыл уже, когда в последний раз брал в руки ружье. Давно это было, и в ближайшее время вряд ли представится возможность наведаться с ночевкой в лес или на озеро, как Сингапуру. Такого собеседника послушать, и то хорошо, и то бальзам на душу, вроде на время отойдешь от кровавых страстей. А Сингапур, подтверждая поверье, что никто так не любит потрепаться, как охотники после охоты, продолжал:

– Я больше всего люблю весеннюю охоту на вальдшнепов, когда у них начинается любовный сезон и самцы в поисках самок летают над лесом. Семьи, значит, создают. Стоишь на проталинке, лесным апрельским воздухом не надышишься, ждешь… И лишь солнце уйдет за деревья, а самцы уже начинают заводить свои призывные песни. В одной стороне, в другой, скоро по всему лесу стрельба, а ты все ждешь, когда вальдшнеп потянет прямо на тебя. Все ближе, ближе… Милое дело, сплошное удовольствие.

Круглое лицо Сингапура разгладилось, вроде морщин стало меньше или они стали не такими заметными. Да, хорошие воспоминания преображают человека.

– А не жалко убивать птиц в такой период? – упрекнул оперативник. – Получается, что влюбленный вальдшнеп летит к своей избраннице для создания семьи, а вы в него из дробовика. А?

Охотник рассмеялся, признался:

– Я прицельно и не стрелял ни разу. Так, ради азарта пульнешь вслед, перед другими охотниками отметишься, и все. Этот вальдшнеп чуть покрупней скворца, какой от него прок? Все удовольствие в том, что в апрельском лесу побываешь, когда он после зимы сил набирается, когда все кругом оживает. Неспроста и эти птичьи игры называются «тягой», они к жизни, значит, тянутся, о потомстве думают. И вы правы, убивать их в такой период не то что жалко, а грешно. Я бы вообще весеннюю охоту запретил. И на птиц, и на животных.

Да, душевный складывался у них разговор, целыми днями трепаться бы на такой лирической ноте и не знать, не слышать ни о каких трупах.

Ковалев вздохнул.

– Красочно вы рассказываете, Михаил Никандрович, – оперативник готов был извиниться за резкий переход в разговоре, – слушал бы вас до самого вечера, если б не работа, а она, к сожалению, заставляет говорить о вещах неприятных. Картину преступления вы обрисовали достаточно подробно, это очень важно, очень ценно для следствия. Главное, сразу же сообщили нам. Спасибо. Я понимаю, что на таком расстоянии трудно было разглядеть все подробно, но не припомните, может, что-то показалось странным, заставило замереть, бросилось в глаза? Может, в обличье преступников, в поведении, в походке?

По правде говоря, Вадим не особо рассчитывал узнать более конкретные подробности, потому что хорошо представлял душевное состояние невольного свидетеля в тот момент. В смертельно опасной ситуации может растеряться и спасовать даже охотник с дробовиком, и признаться в этом не стыдно. Сингапур тоже не был обделен по части страха, однако он явно не походил на человека, кого можно напугать до беспамятства. Иначе не изготовился бы к самообороне, и уж тем более не стал бы рисковать, пытаясь после отъезда преступников извлечь полусгоревший труп из огня. Сказалась, похоже, флотская закалка.

Свидетель виновато пожал плечами:

– Вроде нет. Испугался, это да. Это я надолго запомнил.

– А как они были одеты?

Сингапур на секунду задумался.

– Вроде в куртках. Не припомню, чтобы в чем-то длинном. Да, в куртках. В кожаных.

Правдиво и логично. В лесу пальто или плащ не смотрятся, особенно возле костра.

– В головных уборах или без?

Сингапур снова замешкался с ответом. Бывший моряк сохранил привычку ко всему подходить основательно и точно, обдумывая каждое слово. И припомнил:

– Один был в кепке, это точно. Не в кепке, а в фуражке такой высокой, с козырьком. Тот самый, кто спичку бросал. Я потому уверен, что он, помнится, когда спичку швырнул и когда пламя гукнуло, фуражку с головы снял. Вроде как у могилы.

Ковалев напрягся. Последние слова свидетеля были прямой подсказкой, что преступники, скорее всего, сжигали кого-то из своих погибших братков. «Как у могилы…» У могилы врага шапок не снимают. Тогда непонятно, почему бывшего соратника не похоронили на кладбище, как положено, а сожгли? Тем более безымянно, в глухом лесу, как собаку. Странно. А сама по себе информация о фуражке очень даже интересная, вполне возможно, что это зацепка. Молодец, мореман, грамотно подметил.

– Ну вот, Михаил Никандрович, – похвалил свидетеля майор, и вместе с тем вроде упрекнул, – а говорите, ничего не запомнили. Фуражка может стать важной деталью для следствия.

Значимость своих показаний Сингапур с самого начала разговора не склонен был преувеличивать и ни на какую похвалу не уповал, поэтому слова оперативника воспринял с воодушевлением. Льстило, что его поведение в минуты опасности крутой оперативник оценил должным образом, и это возвышало в собственных глазах. Что ни говори, а любой настоящий мужик никогда не должен терять чувство собственного достоинства. Иначе какой он мужик. На этой возвышенной ноте Сингапур припомнил еще один момент.

– Еще я заметил, товарищ майор, – неуверенно промолвил он, словно раздумывая, стоит ли говорить про такую мелочь, – еще мне показалось интересным, как тот парень швырнул спичку…

На этот раз настала очередь Ковалева побыть некоторое время в неведении, пока свидетель расширял свой наблюдательный кругозор.

– И что вам показалось интересным?

– Я сразу, когда они стали поливать мешок бензином, догадался, что будут жечь, и тогда же, помнится, подумал, как они поджигать будут. Близко ведь со спичкой не подойдешь, сам подпалиться можешь, как-никак, а сорок литров бензина вбухали, так что бросать спичку надо было на расстоянии, и бросать умеючи. Все-таки ветерок был.

Сингапур замолчал, то ли припоминая подробности необычного броска, то ли подыскивая подходящие слова. И нашел, пояснил:

– Понимаете, товарищ майор, он спичку не просто швырнул, а сделал это как-то красиво, будто не впервой это делал. Привычно как-то у него получилось, натренированно. Рука у него была вот здесь, у плеча, и мне почему-то подумалось, что с таким броском спичка могла улететь и вдвое дальше. Понимаете?

Свидетель предполагал, что преступник увлекался метанием стрел, так называемым дартсом. Модный вид досуга, не обошедший и Рязань. Ковалев знал, что в некоторых ночных клубах даже устраиваются своеобразные соревнования по этому экзотичному виду спорта. Больших финансовых вложений организация таких противоборств не требует, а вот ставки на победителя позволяет делать любые. На это, похоже, и намекает свидетель. И снова в «яблочко». Молодец. Если он правильно подметил, то не исключено, что в поисках лесного «метателя» нужно познакомиться со всеми рязанскими претендентами на чемпионский титул в этом самом дартсе. Тоже кое-что.

А Сингапур продолжал делиться впечатлениями, боялся, видно, показаться в своих рассуждениях неубедительным и наивным.

– Мне этот бросок, товарищ майор, напомнил школу, четвертый класс. Не знаю, откуда это тогда появилось, а стала вдруг вся наша школа в «снайперов» играть. Делали из старых перьев стрелы, крепили к ним сзади четырехугольный бумажный парашютик-стабилизатор и метали в мишень. Я почему это на всю жизнь запомнил и уже никогда не забуду, потому что моему дружку такой стрелой в глаз попали. Так и лишился парень глаза в четвертом классе, в одиннадцать лет, значит. Такое не забудешь. Я к тому это рассказываю, что стрелы свои идиотские мы метали примерно так же, как тот парень в лесу метнул спичку… Вот так.

Сингапур встал и для убедительности наглядно показал, как в их четвертом классе сорок лет назад соревновались в метании стрел, ничего не зная тогда ни о каких дротиках и ни о каком дартсе. Демонстрация получилась более чем наглядной, и Ковалев окончательно определился с необходимостью «оторваться» как-нибудь по полной программе в ночном клубе, чтобы потолкаться среди нынешних последователей славного спортивного прошлого Мишки Сингапура.

– А как он выглядел, этот метатель?

Сингапур задумался, припоминая внешность лесных «братьев». Скорее, не вспоминая, а формулируя предложение.

– Коренастый, – уверенно заявил он, – кряжистый такой. А ростом немного уступал напарникам, те повыше были, постройней. Среднего он роста.

Вадиму сразу вспомнились показания свидетелей на улице Дзержинского. Обрисованный ими убийца тоже был коренастый, и роста тоже среднего. И тоже в кожаной кепке и куртке. Не слишком ли много совпадений?

– В какое время это происходило, не приметили?

– Точно сказать не могу, – признался свидетель, – а если прикинуть, что из дома я вышел сразу после обеда, около двух, да полчасика на дорогу в лес, то выходит, что было это в начале третьего. Ну, плюс-минус полчаса.

Полчаса в данной ситуации версии Вадима не противоречили. Ну, не версии, может, а просто предположению, но предположению интересному. Момент убийства на Дзержинке и лесной костер разделяли примерно два с половиной часа по времени, и почему бы не связать эти два трагических происшествия в одно? За два с половиной часа можно до Москвы доехать, не то что до леса. Для мощного джипа полсотни километров не расстояние, на такой машине за час с небольшим в оба конца успеть можно. М-да, ситуация. Неужели ушлый Прошин не зря вызывал его на Дзержинку? Прямо предчувствовал, хитрован, что работать им все равно предстоит вместе. Если, конечно, к сегодняшним трагедиям причастен один и тот же преступник.

И такой вариант Ковалевым не исключался.