К вечеру я успела возненавидеть камень, воду и собственные руки. Кожа на ладонях снова растрескалась, подушечки пальцев ныли, спина ломила так, будто меня заставили не убирать дворец, а таскать его на себе. Тело Мары жило на износе давно и, похоже, уже перестало отличать усталость от нормы. Но даже эта тупая, честная боль была лучше мыслей, которые весь день ползали по голове, как холодные насекомые. Господин Кайрен. Знак на шкатулке. Серый пепел. Ночная лестница. Чужой голос: «Сотрите её». И настороженные взгляды людей, будто они чувствовали: Мара вернулась на работу не совсем той, какой была вчера.

Малая прачечная оказалась жарким, душным нутром дворца, где всё кипело, шипело, парило и жило по своим законам. Там было легче притворяться, потому что никто не ждал от тебя мыслей — только скорости. Я таскала бельё, полоскала тряпки, подавала корзины, вытирала медные вазы вместе с Лиссой и училась не вздрагивать от каждого нового имени. Здесь уже выстроилась карта. Тора — грубая, но не злая. Лисса — язык без тормозов и глаза, которые видят больше, чем ей положено. Бренна — железный стержень хозяйственного крыла. Остальные пока были серой массой лиц и голосов, но даже в этой массе угадывались линии: кто подлизывается, кто жалуется, кто молчит не от глупости, а от привычки выживать.

К третьему часу после полудня я начала понимать, почему прежняя Мара была такой тихой. Здесь нельзя было просто работать. Здесь нужно было постоянно чувствовать, кому улыбнуться, где вовремя исчезнуть, кого не заметить, когда сделать вид, что не услышала, как наверху ругаются шёпотом. Дворец жил не только приказами, но и бесконечной игрой в невидимость. И прислуга играла в неё лучше всех.

— Ты какая-то совсем деревянная сегодня, — заметила Лисса, когда мы полировали очередную вазу в боковой кладовой. — Раньше ты хоть глазами моргала поживее.

— Раньше я, может, и не падала со ступенек, — отозвалась я, стараясь, чтобы голос звучал устало, а не остро.

Лисса фыркнула.

— Тоже верно. Но всё равно странная. Будто тебя подменили.

Пальцы сжались на горлышке вазы чуть сильнее, чем нужно. Я медленно подняла на неё глаза. Лисса стояла, привалившись бедром к столу, и смотрела скорее с любопытством, чем с подозрением, но у меня внутри всё равно нехорошо сжалось.

— Ударься сама головой о камень, — сказала я сухо, — потом посмотрим, какая ты будешь.

Несколько секунд она изучала меня, а потом неожиданно прыснула.

— О. Вот это уже на тебя не похоже. Ладно, почти живая. Значит, выживешь.

Я не ответила, только снова принялась за вазу. Но в голове засело это «будто тебя подменили». Слишком рано. Слишком близко. Значит, даже обычное раздражение у Мары проявлялось иначе. Придётся быть осторожнее. И тише. Намного тише.

К вечеру людей в служебных коридорах стало меньше, зато по верхним этажам, наоборот, заструилась жизнь. Где-то наверху готовились к ужину, в комнатах знатных дам шуршали юбки, открывались шкафы, разносили блюда, свечи, вино, горячую воду. Тора уже отправила двух девушек в восточное крыло, ещё одну — в покои одной из фрейлин, а мне вручила ведро, новую тряпку и коротко бросила:

— Пятый коридор ещё раз. И лестницу у старого архива. После — свободна. Если, конечно, не умудришься по дороге кого-нибудь разозлить.

Старый архив. Название царапнуло память, будто там уже было что-то важное. Но я только кивнула и взяла ведро. Спрашивать лишнее было нельзя. Особенно после сегодняшнего.

Вечерний дворец оказался другим. Если утром он казался холодным и настороженным, то теперь оживал мягким золотым светом, голосами, шорохом шагов, далёким звоном посуды, редким смехом. Красота становилась почти обманчивой. Под светом свечей мрамор теплее не становился, но начинал лгать убедительнее. Будто здесь действительно можно жить без страха, если у тебя достаточно денег, власти и хороших слуг, которые успеют стереть все следы до рассвета.

Пятый коридор я закончила быстро. Здесь всё было по-прежнему: охотничьи гобелены, редкие двери, слишком глухая тишина. Лишь возле одной из ниш я заметила следы чьих-то недавних сапог на тонкой полосе пыли у стены. Тяжёлый мужчина. Спешил. Шёл туда, обратно возвращался уже медленнее. Я отметила это почти машинально. А потом поймала себя на том, что думаю, как будто всю жизнь читала пол не хуже книги. И от этой мысли стало не по себе.

Старая лестница у архива начиналась за узкой аркой, почти спрятанной между двумя колоннами. Здесь уже не было роскоши парадных этажей. Камень темнел, светильники висели реже, воздух пах бумагой, пылью и сухим деревом. Где-то в глубине будто шуршали страницы, хотя это, конечно, был просто сквозняк. Я спустилась на несколько ступеней и остановилась.

На площадке перед дверью в архив темнело пятно.

Оно было небольшим — не больше раскрытой ладони, и на первый взгляд его легко можно было принять за старую грязь, пролитую воду или втертую в камень сажу. Но меня остановило не само пятно. Остановило ощущение. Тот самый холодок под кожей, тот самый лёгкий металлический привкус на языке, который я уже знала слишком хорошо. След.

Я поставила ведро и опустилась на корточки. Пятно было неровным, с тёмным центром и чуть расползшимися краями. Кто-то уже пытался его оттереть — не раз и не два. По камню шли круговые следы старых движений, словно многие недели или месяцы подряд его скоблили щёткой. Но камень не сдавался. Я провела влажной тряпкой по краю. Ничего. Ещё раз, сильнее. Всё то же самое. Тёмный след не побледнел ни на волос.

— Ну конечно, — пробормотала я себе под нос.

И в тот же миг пальцы будто обожгло льдом.

Перед глазами вспыхнуло чужое. Не как утром — не обрывок, не короткий удар. На этот раз глубже. Я увидела каменную площадку той же лестницы, только в другом свете — ярче, холоднее, будто от магических ламп. Мужчина в длинном тёмном плаще стоял спиной ко мне, а напротив него — второй, постарше, в светлом одеянии с серебряной вышивкой на рукавах. Они спорили. Тихо, но яростно. Я не разбирала слов, только отдельные куски — «нельзя», «слишком рано», «наследник», «печать». Потом в воздухе вспыхнула резкая белая дуга, один из мужчин отшатнулся, и на камень брызнуло что-то чёрное, густое, не похожее ни на кровь, ни на чернила. Оно зашипело, впиталось в лестницу, а следом по ступеням прокатился такой холод, что у меня во вспышке памяти перехватило дыхание. Потом — крик. И всё исчезло.

Я отдёрнула руку так резко, что едва не упала назад. Сердце лупило в рёбра. Лестница, дверь архива, моё ведро — всё вернулось, но холод в пальцах остался, как будто я только что сунула ладонь в снег.

Это было не просто пятно. Это был след чего-то очень сильного. И очень плохого.

Я сидела на корточках, стараясь дышать ровнее, когда сверху послышались шаги. Быстрые, твёрдые. Я тут же схватила тряпку и сделала вид, что просто тру камень. В узком пролёте появился мужчина в тёмно-зелёном камзоле с золотой вышивкой на манжетах. Не тот, что утром. Помоложе, красивый в гладком, породистом смысле, с безупречно уложенными светлыми волосами и лицом человека, который давно привык, что мир вокруг устроен для его удобства. Он спускался, не глядя под ноги, но у самой площадки всё же заметил меня и слегка нахмурился — не от злости, а от самого факта моего существования на траектории его движения.

Я тут же отступила к стене и опустила голову.

— Простите, господин.

Он ничего не ответил, только задержал шаг на полсекунды. Я чувствовала на себе его взгляд — скользящий, рассеянный, как на предмет мебели, который внезапно оказался не там. Потом шаги возобновились. Мужчина прошёл мимо, и в этот момент меня снова ударило странным ощущением.

От него пахло тем же. Едва-едва. Горькая трава. Сладковатый жжёный след. Не так ярко, как у двери в галерее, не так холодно, как от пепла в ведре, но всё же. Я подняла глаза ровно на мгновение — настолько, чтобы увидеть его профиль, уверенную линию подбородка, тонкий серебряный перстень на руке и тень усталости у виска. Красивый. Знатный. Опасный? Или просто был рядом с чем-то опасным?

Он ушёл вверх по лестнице, не обернувшись. А я осталась у пятна с новым знанием и новой тревогой. Если этот человек связан с тем, что случилось, я только что была в шаге от него. Если не связан — всё равно нить тянулась куда-то наверх. К тем, кого я не имела права даже рассматривать.

Я снова склонилась к камню. Теперь пятно казалось чуть темнее, будто воспоминание оживило его. С тряпки на него скатилась капля воды, и в тот же миг по поверхности пошла тончайшая серебристая рябь. Я замерла. Она дрогнула — раз, другой — и вдруг сложилась в слабый, почти стёртый контур того самого знака: круг, линия, два штриха. Сердце у меня ухнуло.

— Что ты здесь делаешь?

Голос, раздавшийся сверху, был тихим. Слишком тихим. Я медленно подняла голову.

На верхней ступени стоял Кайрен.

На этот раз он был без перчаток, и это почему-то делало его ещё опаснее. Свет магического огня падал так, что резче обозначал скулы, тень под глазами и ту пугающую ясность во взгляде, которая утром уже заставила меня почувствовать себя разобранной по деталям. Он смотрел не на меня. На пятно.

— Пытаюсь убрать его, господин, — ответила я как можно спокойнее.

— И как успехи?

— Никак.

Он спустился на несколько ступеней ниже, остановился рядом, но не слишком близко. Я всё ещё сидела на корточках, и положение вдруг стало унизительно неудобным, будто меня специально оставили внизу. Пришлось подняться.

— Это пятно здесь давно? — спросила я, пока он молчал.

И тут же пожалела о вопросе.

Кайрен перевёл взгляд на меня. Не гневный. Просто внимательный. Взвешивающий.

— Тебе любопытно, Мара?

Я опустила глаза.

— Простите.

— Любопытство во дворце редко продлевает жизнь.

Я молчала. Возразить было нечего. И всё же он не уходил. Несколько секунд тишина висела между нами, натянутая, как струна. Потом Кайрен сказал:

— Что ты увидела?

Кровь отхлынула от лица. Значит, он знал. Не просто подозревал — знал, что такие следы для меня говорят. Или, по крайней мере, проверял снова. Я слишком долго медлила, и он добавил почти без интонации:

— Не заставляй меня повторять.

Врать было опасно. Говорить правду — ещё опаснее. Я выбрала середину.

— Двух мужчин, господин. Спор. Вспышку магии. И… — я заставила себя вдохнуть, — что-то чёрное на камне. Не кровь. Я не знаю, что это.

На слове «не кровь» его взгляд едва заметно изменился. Совсем чуть-чуть. Но я уже научилась замечать такие вещи.

— Ещё?

— Слово «наследник», — тихо сказала я. — И «печать».

Тишина после этого стала плотнее. Я чувствовала её кожей. Кайрен посмотрел на дверь архива, потом вниз, на пятно, и только после этого снова на меня.

— Никому. Ни слова, — произнёс он.

— Да, господин.

— Даже если будут спрашивать так, будто имеют право знать.

— Да, господин.

Он чуть склонил голову, как будто решая, верит ли мне. Потом негромко спросил:

— Ты помнишь, как это делала раньше?

Вот теперь я действительно растерялась. Вопрос был слишком точным.

— Нет, господин.

— Но делаешь.

Это не было упрёком. Просто факт. От него стало хуже, чем от любого крика. Я опустила взгляд ещё ниже.

— Я не понимаю, что со мной происходит.

Он долго молчал. Когда заговорил, голос звучал ровно, но в нём мелькнуло что-то неожиданное. Не мягкость. Скорее — настороженное признание.

— Это я уже заметил.

Потом Кайрен сделал то, чего я совсем не ожидала. Он опустился на одно колено рядом с пятном, не заботясь о том, что дорогая ткань камзола коснётся пыльного камня. Протянул руку — и замер в волоске от поверхности. Не касаясь. Лицо его стало чуть жёстче.

— Его не смогли убрать ни водой, ни солью, ни щёлоком, — произнёс он, будто больше себе, чем мне. — Три месяца.

Три месяца. Значит, это случилось недавно. Не годы назад. Не легенда. Живое прошлое дворца.

— Кто пытался? — вопрос вырвался слишком быстро.

Он медленно повернул голову.

— Ты задаёшь слишком много вопросов для уборщицы.

Я почувствовала, как щеки обжигает стыдом и раздражением одновременно. Да, он был прав. Но это не делало правоту приятнее.

— Простите, господин.

— Запомни одну вещь, Мара, — сказал он, поднимаясь. — Во дворце существуют пятна, которые нельзя оттереть. Можно только сделать вид, что их нет. И тем, кто всё-таки их замечает, приходится или молчать, или исчезать.

Слова прозвучали спокойно. Без угрозы. Но именно поэтому я поверила им мгновенно. Это был не образ. Не красивая фраза. Это была правда, проверенная чужими судьбами.

— Я умею молчать, господин, — сказала я, прежде чем успела подумать.

Его взгляд скользнул по моему лицу, остановился на шее, где ещё оставались синяки, потом снова вернулся к глазам.

— Надеюсь.

Он развернулся и уже сделал шаг вверх по лестнице, когда я тихо спросила:

— А тот мужчина… который только что проходил… Кто он?

Кайрен остановился.

Я почти физически ощутила, как сильно не должна была этого спрашивать. Но было поздно.

— Наследный принц Эдриан Веларис, — произнёс он, не оборачиваясь. — И ради собственного блага советую тебе никогда не произносить его имя там, где тебя могут услышать.

Он ушёл, а я осталась стоять у тёмного пятна на камне, с тряпкой в руках и гулом в голове.

Наследный принц.

Тот самый человек, от которого пахло следами ритуала.

Я снова опустилась на корточки, уже не пытаясь оттереть пятно, а просто глядя на него. Три месяца назад на этой лестнице произошло что-то, связанное с наследником и печатью. Что-то, что не смогли стереть даже потом. Что-то, о чём Кайрен знал и молчал. И теперь это же самое — или очень похожее — снова тянулось из ночи, из пепла в ведре, из смытого круга на мраморе, из шеи Мары, на которой до сих пор синели чужие пальцы.

Я медленно провела тряпкой по краю пятна ещё раз, больше не надеясь на результат. Камень остался тёмным. Но под влажной тканью на миг проступило еле заметное мерцание — будто внутри следа жило что-то, не желавшее умирать. Я убрала руку и тихо выдохнула.

Во дворце действительно были пятна, которые не оттирались.

И, похоже, я только что нашла одно из них.