За дверью стояла женщина лет сорока с тяжёлым лицом, красными от недосыпа глазами и таким выражением, будто мир с самого рассвета уже успел её оскорбить. На ней было то же серое платье, что и на мне, только передник чище, а на поясе висела связка ключей, внушительная, как оружие. Она скользнула по мне быстрым, цепким взглядом, задержалась на лице, будто что-то проверяя, и раздражённо дёрнула подбородком в сторону коридора.

— Ну наконец-то. Ещё полминуты — и я бы тебя сама с койки стащила. Пошла. Бренна уже на взводе.

Я молча кивнула и вышла, стараясь не смотреть по сторонам слишком жадно. Дверь за спиной оказалась одной из многих в длинном узком коридоре с низким потолком, закопчёнными светильниками и грубо вытертым каменным полом. Здесь пахло щёлоком, сыростью, гарью и вчерашней похлёбкой. Где-то хлопали двери, брякали вёдра, шуршали юбки, переговаривались сонные женские голоса. Служебная часть дворца просыпалась без красоты, без музыки, без золотого света. Настоящее утро всегда начиналось не в покоях знати, а здесь — в тесноте, холоде и спешке.

— Оглохла, что ли? — бросила женщина, не оборачиваясь. — Я тебе с вечера сказала: западная галерея, малая лестница, пятый коридор. Или ты вчера головой сильнее приложилась, чем я думала?

Я едва не споткнулась.

— Вчера? — вырвалось у меня раньше, чем я успела прикусить язык.

Она остановилась так резко, что я едва не врезалась ей в спину, и медленно повернулась. Взгляд у неё был нехороший. Подозрительный.

— Ты чего это? — тихо спросила она. — Совсем плохо?

Сердце неприятно ухнуло вниз. Я почувствовала, как по спине ползёт холод. Первый же разговор — и я уже на краю. Пришлось собирать себя в одно мгновение, как бывало в прошлой жизни, когда клиент смотрел с такой же опасной внимательностью и от одного неверного слова зависело слишком многое.

— Голова гудит, — выдавила я и поморщилась, на всякий случай тронув шею. — Помню всё кусками.

Это, к счастью, не выглядело ложью. Шея и правда болела. Женщина фыркнула, но в глазах мелькнуло что-то вроде удовлетворения: ответ её устроил, потому что совпал с тем, что она и сама ожидала.

— А я тебе говорила не таскать полные бадьи одной, — проворчала она уже менее зло. — Вчера на лестнице как рухнула, так я думала, ты шею свернула. Бренна сказала — оклемается. Вот и оклемалась. Значит, слушай и не заставляй повторять. Я Тора. Если опять забудешь, я тебе сама имя на лбу выскребу. Ты убираешь западное крыло до третьего звонка. Потом спускаешься в малую прачечную и тащишь чистое бельё наверх. Если успеешь, поможешь Лиссе с медными вазами. Если не успеешь, я лично объясню Бренне, почему у нас в западной галерее разводы, а у тебя целы уши. Ясно?

— Ясно, — тихо сказала я.

Тора скривилась, будто это её не устраивало тоже, и снова пошла вперёд. Я двинулась за ней, стараясь держать голову чуть опущенной, шаг ровным, взгляд — скользящим. Не в первый раз в жизни приходилось попадать в новую систему, где все правила известны всем, кроме тебя, а ошибка стоит слишком дорого. Разница была только в том, что раньше мне грозили жалобой, штрафом или увольнением. Теперь, судя по следам на шее Мары и обрывкам чужой памяти, ставка была куда выше.

Коридор вывел нас к широкой лестнице, и я невольно замедлилась. Даже служебная часть этого места была слишком велика для обычного дома. Каменные ступени уходили вниз и вверх, стены были сложены из светлого, чуть серебристого камня, в нишах горели голубоватые огни без дыма, а на арке над лестницей тянулся узор из переплетённых ветвей и птиц. Всё было старым, дорогим, основательным. Дворец. Не поместье. Не замок провинциального лорда. Настоящий огромный дворец, где служанки теряются, как пыль в складках ковра.

Наверху мелькнули две фигуры в тёмно-синем, слишком прямые и молчаливые для слуг. Стража. Я отвела глаза раньше, чем они успели посмотреть в нашу сторону. Тора это заметила и хмыкнула.

— Правильно. На глаза лишний раз не лезь. Особенно сегодня.

Я подняла взгляд ровно настолько, чтобы показать осторожный интерес.

— Почему сегодня?

— Потому что, — отрезала она и тут же понизила голос, — ночью в верхних покоях был переполох. Не нашего ума дело, но после такого всегда начинают искать, на ком сорваться. А срываются, как водится, не на тех, кто виноват, а на тех, кто под рукой. Так что рот держи на замке, уши — открытыми, а руки — занятыми.

Мудрый совет. Очень земной, очень понятный. Я почти улыбнулась бы, если бы не холодок под сердцем. Значит, той ночью действительно случилось что-то крупное. Что-то, что достало даже служебные коридоры и заставило Тору нервничать. И Мара, возможно, оказалась не случайной жертвой.

Мы поднялись на уровень выше, и мир вокруг начал меняться. Сначала пропал запах кухни и прачечной, воздух стал прохладнее, суше, чище. Потом изменился свет — вместо закопчённых стен появились белые, гладкие, с тонкими серебряными прожилками, пол заблестел, а на потолке проступили изящные росписи, которых служебным коридорам явно не полагалось. Ещё несколько поворотов — и я впервые увидела настоящий дворец.

Даже сейчас, в пустынный предрассветный час, он был красив так, что на миг перехватило дыхание. Высокие арки, мраморный пол, длинные окна в узких переплётах, за которыми серело ещё не проснувшееся небо, золотые светильники в форме раскрытых цветов, тонкие ковры, гобелены, от которых веяло древностью и деньгами. Всё сияло прохладным благородством, даже тишина здесь была другой — не глухой и бытовой, а настороженной, будто в камне хранилось больше памяти, чем в людях.

И я — с ведром, тряпкой и чужим именем — была среди этого великолепия самым неуместным существом на свете.

Тора, похоже, читала подобные мысли по осанке, потому что резко ткнула меня локтем.

— Не зевай. Западное крыло не любит, когда на него таращатся. Особенно снизу вверх.

Фраза прозвучала так странно, что я чуть не переспросила, но вовремя прикусила язык. Мы свернули в длинную галерею, где вдоль стен стояли высокие зеркала в серебряных рамах, и внутри у меня всё сжалось. Даже без воспоминаний Мары я почувствовала здесь что-то чужое. Слишком тихо. Слишком холодно. Слишком гладкие отражения. В одном из зеркал мелькнула я — маленькая, бледная, в сером платье, с опущенными глазами. Серая мышь. Незаметная. Неопасная.

Именно такой, видимо, Мара и была.

— Здесь только пол и подоконники, — бросила Тора. — До дверей не дотрагивайся. Ничего не трогай, если тебя не просили. Если кто выйдет — отойди к стене и смотри в пол. Если встретишь господина Кайрена — вообще лучше стань мебелью. Он не любит болтливых.

Имя прозвучало впервые вслух, и я отметила это машинально, как отмечают в разговоре важные детали. Не любит болтливых. Надо запомнить.

— А пятый коридор? — спросила я осторожно.

— После галереи. Там проще. Там никто не живёт, только ходят. — Тора смерила меня ещё одним тяжёлым взглядом. — И хватит спрашивать. На тебя это не похоже.

Вот и первое прямое предупреждение. Я опустила глаза.

— Поняла.

Она ушла, гремя ключами и бормоча что-то себе под нос, а я осталась одна в длинной зеркальной галерее, где каждое отражение будто следило за мной чуть внимательнее, чем следовало. Несколько секунд я просто стояла, прислушиваясь. Тишина. Дальний сквозняк. Едва уловимый шелест за одной из дверей. Ничего необычного. Ничего, кроме того, что кожа на руках вдруг покрылась мурашками.

Я поставила ведро, опустилась на корточки и намочила тряпку. Вода была холодная до ломоты в пальцах. Работать руками всегда помогало думать, и сейчас это оказалось спасением. Вытереть пыль с плинтуса. Снять налёт с подоконника. Пройтись по мрамору вдоль стены. Не торопиться. Смотреть. Запоминать. В конце концов, в прошлой жизни я тоже умела читать места. Не магически, конечно. По-своему. По недопитой чашке кофе, по смятому покрывалу, по слишком тщательно убранному столу, по запаху чужого одеколона там, где его не должно быть. Люди везде одинаково небрежны в мелочах, когда уверены, что на них никто не смотрит.

Я уже дошла до второго зеркала, когда заметила на полу у стены едва различимую сероватую полоску. Настолько тонкую, что любой, кто просто махал бы тряпкой, прошёл мимо. Я провела пальцем — на коже остался знакомый порошок с холодным металлическим блеском. Тот же, что был под ногтями утром. Тот же, что оставался от ритуала. Сердце ударило сильнее.

Полоса тянулась к третьей двери справа. Не прямо, а как след волочащейся ткани или края плаща. Я подняла взгляд на бронзовую ручку, на белую створку с серебряной инкрустацией и почувствовала, как внутри опять шевельнулось странное знание — неоформленное, упрямое. Здесь что-то смывали. Не до конца. Неумело. Или очень спешили.

Я быстро опустила голову и продолжила вытирать пол, двигаясь всё ближе к двери. Лишь когда оказалась совсем рядом, позволила себе вдохнуть глубже. И сразу уловила запах. Почти исчезнувший. Горький. Травяной. С примесью чего-то жжёного и сладкого. Не обычные благовония. Не духи. Тот же след, что витал утром над ведром.

Я не успела подумать, что делать дальше, потому что в конце галереи послышались шаги.

Не быстрые, не суетливые. Спокойные. Уверенные. Так идут люди, которым не нужно никому уступать дорогу. Я выпрямилась слишком резко, схватила ведро и отступила к стене, как велела Тора. В галерею вошёл мужчина в тёмном, почти чёрном камзоле без лишних украшений. Высокий, широкоплечий, с прямой осанкой человека, привыкшего держать под контролем не только себя, но и всё вокруг. Тёмные волосы были убраны назад, лицо резкое, собранное, слишком спокойное для раннего часа. Не красивое в мягком смысле слова — опасное. Из тех лиц, что кажутся высеченными не из плоти, а из холодного камня. Он шёл один, без сопровождения, и это почему-то делало его ещё заметнее.

Я не смотрела ему в глаза. Только на уровень плеч, как и положено прислуге. Но даже этого хватило, чтобы понять: галерея будто сжалась вокруг него.

Он почти прошёл мимо, и я уже успела решить, что обошлось, когда шаги замерли.

— Ты, — произнёс он.

У меня внутри всё похолодело. Я подняла голову ровно настолько, насколько позволяли приличия.

— Да, господин?

Голос не дрогнул. Уже неплохо.

Он смотрел не на лицо, а на мои руки. На серую полоску пыли на пальцах. Потом перевёл взгляд на пол у третьей двери. И только после этого — на меня. Глаза у него были светлые, холодные, внимательные до неприятного. Не просто замечающие. Сравнивающие. Проверяющие.

— Как тебя зовут?

— Мара, господин.

Он выдержал короткую паузу. Достаточную, чтобы я почувствовала себя прижатой к стене без единого прикосновения.

— И что ты здесь увидела, Мара?

Вопрос был задан мягко. Почти лениво. От этого он становился только опаснее. Я опустила взгляд, изображая покорность, а сама лихорадочно выбирала между глупостью, молчанием и полуправдой.

— Пыль, господин, — сказала я наконец. — Кто-то прошёл здесь до рассвета.

Он чуть склонил голову. Ни удивления, ни раздражения на лице не появилось.

— Только это?

Вот теперь стало по-настоящему страшно. Он знал, что спрашивает. Или проверял, сколько знаю я. Я почувствовала, как в ладонях собирается холодный пот.

— И запах, — очень тихо добавила я. — Горькие травы. Но я не знаю, что это значит.

Это было достаточно правдой, чтобы звучать убедительно. Мужчина посмотрел на дверь, потом снова на меня. Его лицо по-прежнему ничего не выражало.

— Смотри в пол, когда с тобой говорят в этом крыле, — произнёс он.

Я тут же опустила глаза ниже.

— Простите, господин.

Он молчал ещё секунду или две. Потом сказал:

— Вернёшься сюда после первого звонка и вытрешь галерею ещё раз. О том, что заметила, никому не говори. Даже своей старшей.

Сердце ударило так сильно, что я едва не выдала себя дыханием. Вот оно. Настоящее. Он не наказал. Не прогнал. Не велел позвать кого-то. Значит, ему важно, чтобы я молчала. Значит, он понял не меньше моего.

— Да, господин.

— Если кто спросит, я сделал тебе замечание за плохую уборку.

— Да, господин.

Шаги удалились так же спокойно, как появились. Только когда они затихли за поворотом, я позволила себе медленно вдохнуть. Колени подрагивали. По шее стекала холодная капля пота. Я стояла с тряпкой в руках и понимала две вещи сразу. Во-первых, господин Кайрен — если это был он — заметил меня. Во-вторых, это очень плохая новость.

Я опустилась на корточки и заставила себя продолжить уборку. Работать, когда страшно, — лучший способ не дать страху разрастись. Но внутри уже шёл другой, лихорадочный процесс. Кайрен не удивился следу. Значит, знал, что здесь что-то было. И всё равно спросил, что вижу я. Значит, проверял. Или хотел убедиться, что след остался не только для него. И если он заметил, что Мара отвечает иначе, чем отвечала бы прежняя Мара, то мои шансы спокойно отсидеться в тени только что стремительно уменьшились.

До конца галереи я дошла с ощущением, что стены смотрят на меня. На одной из дверей мелькнул едва заметный символ — тот же круг с линией и двумя штрихами, только стертый почти до неразличимости на внутренней стороне бронзовой накладки. Я сделала вид, что не заметила, но внутри всё напряглось. Этот знак повторялся слишком часто для случайности.

Пятый коридор действительно оказался проще. Уже. Темнее. Без зеркал и дорогих ковров. Здесь пол был обычным каменным, а вдоль стен висели гобелены с охотничьими сценами. Но и тут дворец не отпускал. Из-за одной двери донёсся женский смех, слишком нервный, чтобы быть искренним. Из-за другой — приглушённый спор, резко оборвавшийся, едва кто-то прошёл мимо. Здесь не жили постоянно, как сказала Тора, но именно здесь, кажется, ходили тогда, когда не хотели, чтобы их видели в жилых покоях.

Я работала быстро и молча, чувствуя на себе чужую жизнь, как неудобное, но уже запертое платье. Пару раз мимо прошли слуги постарше, не удостоив меня взглядом. Один лакей едва не толкнул плечом и даже не обернулся. И это, как ни странно, успокаивало. Мара действительно была незаметной. Настолько, что о неё не спотыкались только потому, что привыкли обходить мебель.

К третьему звонку руки уже ныли по-настоящему. Не моё тело было слабым — просто измученным, загнанным, привыкшим жить на остатках сил. Я подняла ведро и направилась к лестнице, когда услышала за спиной тихий, быстрый шёпот:

— Мара! Эй, Мара!

Я обернулась. Из бокового прохода выглядывала девушка лет девятнадцати, веснушчатая, живая, с яркими карими глазами и растрёпанной косой, которая явно выбивалась из любой дворцовой дисциплины просто из вредности. В руках у неё была стопка полотенец выше локтя.

— Ну ты и живая, — выдохнула она, подлетая ближе. — А я уже решила, что Тора утром вынесет тебя ногами вперёд.

Я смотрела на неё пару ударов сердца дольше, чем следовало. Девушка нахмурилась.

— Ты чего?

— Головой ударилась, — сказала я, решив держаться одной версии. — До сих пор гудит.

Она мгновенно изменилась в лице.

— А. Ну тогда ясно. Я Лисса, если что. Хотя ты бы и без этого меня не перепутала ни с кем, — добавила она с таким видом, будто это было бесспорной правдой.

Я невольно чуть улыбнулась.

— Да. Не перепутала бы.

Это её явно устроило.

— Тебя Бренна ищет. Злая, как недокормленный песец. Кто-то ей шепнул, что ты утром ползала, как сонная муха. — Лисса придвинулась ближе и понизила голос. — И ещё… Слушай. Ты вчера правда в западной лестнице одна была?

Вопрос прилетел резко, как камешек в стекло. Я почувствовала внутреннее напряжение, но на лице, надеюсь, ничего не отразилось.

— А что?

— Да так, — Лисса быстро оглянулась. — Говорят, ночью там кого-то видели. Не из наших. И ещё стражу гоняли. Я подумала… вдруг ты чего заметила.

Вот оно. Первый крючок. Первый пробный шар. Я внимательно посмотрела на неё. Любопытство у Лиссы было живое, настоящее, без подлости. Но во дворце даже хорошие люди могли повторить лишнее не там и не тем. А господин Кайрен уже велел молчать. И, что важнее, я сама пока не понимала, во что влезла.

— Я вчера только упала, — сказала я спокойно. — Дальше плохо помню.

Лисса разочарованно поджала губы, но кивнула.

— Жаль. А то у нас тут скучно не бывает, когда все делают вид, что ничего не происходит. Ладно. Пошли, пока Бренна не решила, что мы с тобой по дороге сбежали в монастырь.

Мы пошли вместе, и я впервые с момента пробуждения почувствовала что-то похожее на опору. Небольшую, хрупкую, но всё же. Лисса болтала о прачечной, о том, как Тора снова перепутала мыло для ковров и для кружева, о новой горничной, которая умудрилась вылить чай на туфли какой-то баронессы. Я слушала вполуха, запоминая имена, интонации, взаимные уколы, невидимую карту отношений. В любой системе выживает тот, кто быстрее понимает, кто с кем спит, кто кого боится, кто кому должен и кто первым побежит доносить. Дворец вряд ли был исключением.

Бренна ждала нас у входа в малую прачечную. Высокая, сухая, с лицом, на котором доброта когда-то, возможно, была, но жизнь сочла её излишеством. Седина в волосах не делала её мягче. Наоборот — только строже. Она держалась так прямо, что вокруг автоматически хотелось выпрямить спину.

— Мара, — произнесла она без приветствия.

Я остановилась.

— Да, госпожа Бренна.

Её взгляд прошёлся по мне от платка до башмаков. Не как у Торы. Точнее. Спокойнее. Опаснее.

— Ты сегодня работаешь медленнее обычного.

— Простите. Голова ещё…

— Я знаю, что у тебя голова, — перебила она. — Вопрос не в этом.

Повисла пауза. Лисса рядом незаметно притихла. Я почувствовала, как воздух вокруг густеет.

— Вопрос в том, — продолжила Бренна, — почему господин Кайрен сам сказал мне не трогать тебя до вечера.

Я не моргнула лишь чудом.

— Я… не знаю, госпожа.

— Вот и я не знаю, — сухо сказала она. — А мне не нравится не знать, что происходит в моём крыле. Так что слушай внимательно, девочка. Если ты влезла туда, где тебе не место, дворец тебя не пожалеет. И никто из нас — тоже. Но если ты просто оказалась не в том месте не в тот час, тогда у тебя ещё есть шанс прожить здесь долго. Главное — помнить, кем ты являешься.

— Уборщицей, госпожа, — тихо ответила я.

Её глаза чуть сузились.

— Хорошо. Значит, ты ещё не совсем дура. Иди в прачечную. Потом поможешь Лиссе с вазами. И постарайся до вечера не умереть. Мне не хочется снова искать замену.

Она развернулась и ушла, оставив после себя ощущение холодного ветра. Лисса шумно выдохнула.

— Вот ведь добрая душа, — пробормотала она. — Видишь? Даже смерти тебе не желает. Почти любовь.

Я бы рассмеялась, если бы не одно слово, которое гулко стучало в голове: снова. Снова искать замену. Значит, до меня уже исчезали. Или, по крайней мере, в этом крыле люди менялись чаще, чем следовало.

Я взяла у Лиссы стопку белья и опустила взгляд, пряча лицо. Здесь, среди грубых полотенец, мыла, горячего пара и чужих приказов, было легче дышать. Всё казалось понятнее, человечески проще. Но за этой простой жизнью уже проступал другой рисунок — тонкий, опасный, едва заметный. Как пыль на мраморе. Как знак на шкатулке. Как следы, которые кто-то так старательно пытался смыть.

И самое страшное было в том, что дворец, похоже, уже понял: я их вижу.