Первое, что я почувствовала, была боль. Не резкая, не ослепляющая, а вязкая, тяжёлая, словно меня долго били изнутри тупыми кулаками, а потом бросили в холод и забыли добить. Болела шея, ломило виски, ныло под рёбрами, а ладони жгло так, будто я вчера стирала наждаком каменный пол. Я попыталась вдохнуть глубже, но воздух оказался сырым, затхлым, с примесью мыла, тряпок, золы и какой-то горькой травы. Совсем не больничная палата. Не улица. Не машина. Не мой мир. Эта мысль пришла позже, а сначала я только лежала, не открывая глаз, и слушала, как где-то совсем близко мерно капает вода.

Я заставила себя пошевелиться, и тело откликнулось чужой тяжестью. Слишком лёгкое в костях, слишком хрупкое в плечах, слишком ломкое в пальцах — и всё же не моё. У меня всегда были крепкие руки, натренированные бесконечными папками, коробками, беготнёй, хозяйственными сумками, жизнью без права на слабость. А эти… Эти руки дрожали уже от попытки просто сжать пальцы в кулак. Я резко распахнула глаза и уставилась в низкий, закопчённый потолок с тёмным пятном в углу. На стене висел кривой железный крюк, на нём — серое платье с белым, давно не белым передником. Справа притулилась узкая койка, жёсткая, как доска. Слева стояло ведро, деревянный таз, корзина с тряпками и метла, перевязанная потемневшей бечёвкой. Никаких ламп. Никаких пластиковых окон. Только свечной огарок на крошечном столике и крошечное оконце под самым потолком, откуда тянуло предутренней сыростью.

Я села так резко, что перед глазами поплыли чёрные мушки. Комната качнулась, и вместе с ней качнулось что-то у меня внутри — не желудок, не кровь, а память. Не моя. Узкая лестница. Каменный коридор. Чёрная вода в чаше. Тихий женский голос: «Сотрите её». Потом — чьи-то шаги, вспышка страха, чужое отчаянное «нет», такое сдавленное, будто рот зажали ладонью. И тьма. Я судорожно ухватилась за край койки, пока сердце колотилось так, словно хотело проломить грудную клетку. Это был не сон. И не бред. Это было воспоминание. Чужое воспоминание.

— Господи… — выдохнула я и осеклась.

Голос тоже был не мой. Мягче. Ниже. С хрипотцой, как после долгой простуды или слёз. Я вскочила на ноги, едва не запутавшись в подоле длинной ночной сорочки, и бросилась к мутному осколку зеркала, прибитому к стене рядом с дверью. Оттуда на меня смотрела незнакомка. Молодая женщина лет двадцати с небольшим, худенькая, бледная до прозрачности, с огромными серо-зелёными глазами и лицом, которое можно было бы назвать красивым, если бы не вечная настороженность в каждой черте. Тёмно-русые волосы были грубо стянуты назад и выбились тонкими прядями у висков. На тонкой шее синел отпечаток пальцев — слабый, но отчётливый. Я замерла, глядя на этот след, а потом медленно подняла руку и коснулась своей… нет, уже не своей кожи. Под пальцами прошла дрожь.

Это была не я.

Я отшатнулась так резко, что плечом ударилась о стену. Боль отрезвила, но не успокоила. В памяти вспыхнул свет фар, мокрый асфальт, визг тормозов, чужой крик — мой крик? — и всё оборвалось. Последнее, что я помнила о своей жизни, была дорога домой после бесконечного дня, дождь, усталость и мысль, что завтра снова вставать в шесть. Потом удар. А теперь — эта каморка, это тело, эти руки с въевшейся в кожу серой пылью, эти синяки на запястьях, это платье прислуги на крюке. Я стояла посреди чужой жизни и с холодной ясностью понимала: либо я сошла с ума, либо умерла. Третьего не было.

За дверью послышались шаги, быстрые, раздражённые, и я, не успев подумать, инстинктивно огляделась в поисках укрытия, будто делала это сотни раз. Сердце ушло в пятки. Шаги остановились. Кто-то дёрнул ручку, но дверь, к счастью, была заперта изнутри. С той стороны недовольно цокнули языком.

— Мара! — раздался женский голос, грубый, хрипловатый. — Если ты опять валяешься, клянусь, Бренна с тебя шкуру спустит! Подъём! Пятый коридор, малая лестница и западная галерея до рассвета! И не смей сказать, что не слышала!

Шаги удалились. Я стояла, не дыша, и слушала, пока не стало тихо. Мара. Значит, так зовут ту, чьё тело мне досталось. Или ту, чьё тело я отобрала. Меня передёрнуло от этой мысли. Но жалость — к ней, к себе, ко всем сразу — быстро смыло другим чувством, куда более приземлённым и знакомым. Паникой. Потому что кто бы ни была Мара, она, очевидно, должна встать, одеться и идти работать. Прямо сейчас. А я понятия не имела, где нахожусь, как здесь всё устроено и что делать, чтобы не выдать себя в первые пять минут.

Я заставила себя дышать медленно. Раз. Два. Три. Паника никогда никого не спасала. Сначала — факты. Комната служанки или уборщицы. Имя — Мара. Кто-то снаружи говорит о Бренне, о пятом коридоре и западной галерее. Значит, место большое. Очень большое. Похоже на дворец, поместье или что-то в этом роде. Судя по одежде, мебели и воздуху — не современность. Судя по следам на шее — здесь опасно. Судя по чужим обрывкам памяти — смертельно опасно. А значит, первое правило прежнее: не делать резких движений и сначала смотреть.

Я обернулась к ведру у стены. Вода в нём была мутной, тёмной, будто в ней полоскали сажу или золу. На поверхности плавал обгоревший клочок ткани — чёрный, с серо-серебристыми нитями по краю. Меня потянуло к нему почти против воли. Я наклонилась, подцепила лоскут двумя пальцами и тут же ощутила странное, режущее холодом покалывание, будто коснулась не мокрой тряпки, а тонкого льда. По коже побежали мурашки. В висках коротко ударило, и на миг всё вокруг потемнело.

Я увидела мраморный пол. Белый, с золотистой прожилкой. На нём — круг, вычерченный чем-то чёрным, маслянистым, и в круге рассыпался серый пепел. Кто-то торопливо стирал линии мокрой тряпкой. Кто-то дышал слишком быстро. Кто-то боялся, что не успеет. А потом в тёмной воде — отражение лица. Женского. Неясного. И снова тот же голос: «Ничего не осталось?» Другой, мужской, сухой: «Остаток смоют. Девчонка больше никому не расскажет». Меня отбросило обратно так резко, что я выпустила лоскут, и он плюхнулся в ведро.

Несколько секунд я просто стояла над ним, сжимая побелевшими пальцами край таза. Потом очень медленно выпрямилась. Меня трясло. Не от страха даже — от понимания. В этой воде смывали не бытовую грязь. Не вино, не сажу и не пыль. Здесь уничтожали следы. И Мара, судя по всему, это видела. А потом её попытались… что? Убить? Стереть? Заменить? Я провела ладонью по лицу и вдруг заметила, что ногти у меня забиты сероватым порошком, очень мелким, почти как мука, но с металлическим блеском. Я машинально потерла его между пальцами — и снова знание пришло раньше мысли. Это не обычный пепел. Такой остаётся после чего-то… сильного. После чего-то неправильного. После ритуала.

Слово возникло в голове так естественно, будто я всегда его знала. И это испугало сильнее всего. Потому что вместе с ним пришло странное, почти телесное ощущение различия: вот сажа от свечей — сухая, пустая; вот зола от дров — рыхлая, тёплая; а это — плотная, холодная, с привкусом железа и горькой полыни. Я моргнула, уставившись на собственные пальцы, и почувствовала, как внутри шевельнулось что-то чужое, осторожное, полузабытое. Не воспоминание даже. Навык. Будто тело само знало то, чего не знала я.

У двери стояли грубые башмаки. Я быстро натянула их, потом платье и передник, стараясь двигаться так, словно делала это всю жизнь. Впрочем, это тело и правда делало. Пальцы сами нашли завязки, руки сами подхватили платок для волос, колени привычно пружинили, словно готовились к долгому хождению по камню. И всё это было так странно, что на секунду захотелось сесть обратно на койку и рассмеяться. Или закричать. Но вместо этого я затянула передник потуже и ещё раз посмотрела в зеркало.

Незнакомка смотрела на меня с той же настороженной усталостью, что и прежде, только теперь в её глазах появилось что-то ещё. Не смирение. Не покорность. Холодная сосредоточенность. Я наклонилась ближе и почти шёпотом сказала отражению:

— Ладно. Не знаю, кто ты была, Мара. Но, кажется, тебя убили не просто так.

От собственных слов мороз прошёл по спине. Я быстро отвернулась и подошла к столику. Там лежал кусок грубого хлеба, медная кружка и маленький тряпичный узелок. Внутри оказалось несколько сухих трав, обломок белого мела, старая пуговица и тонкая нитка с крошечной свинцовой бусиной. Ни монет. Ни писем. Ни чего-то, что объяснило бы мне, как жить дальше. Я уже хотела спрятать узелок обратно, когда заметила под столом ещё кое-что: деревянную шкатулку без крышки, такую маленькую, что её легко было не заметить. Внутри — ничего, кроме тончайшего слоя серой пыли. Я провела по дну пальцем, и пыль собралась в едва заметную дугу. На дереве под ней был выцарапан знак — круг, перечёркнутый вертикальной линией и двумя короткими штрихами снизу. Символ ничего мне не говорил, но тело опять отреагировало раньше ума. Этот знак прятали. Этот знак был важен.

За дверью снова послышались шаги, на этот раз ближе и быстрее. Времени не осталось. Я сунула нитку с бусиной в карман передника, выливать ведро не стала — наоборот, осторожно поставила его глубже в угол и прикрыла сверху старой тряпкой. Лоскут ткани я тоже не тронула. Почему-то было ясно: это улика. Даже если я пока не понимала, от чего именно. Потом схватила швабру — нет, длинную деревянную палку с намотанными на конец толстыми верёвками, — и на миг в голове вспыхнула нелепая, почти истеричная мысль: ну конечно. Я умерла и попала в фэнтези. Причём не в принцессу, не в избранную, не в наследницу древней магии, а в уборщицу. Если бы кто-то рассказал мне это неделю назад, я бы посоветовала ему выспаться.

Я уже тянулась к засову, когда взгляд снова упал на ведро. На тёмной поверхности воды медленно, почти незаметно, расползался серебристый блеск. Не сверху вниз, как от света свечи, а изнутри, будто в мутной глубине растворялось что-то живое. Я замерла. Серебристая нить дрогнула, собралась в тонкую спираль и на миг сложилась в тот же знак, что был выцарапан на дне шкатулки. Круг. Линия. Два штриха. А потом всё исчезло, и вода снова стала просто грязной.

Я смотрела на ведро, чувствуя, как в груди тяжело и страшно просыпается уверенность: что бы ни произошло прошлой ночью, следы смыли не до конца. И, похоже, только я теперь могла их увидеть.

Снаружи кто-то уже раздражённо стукнул кулаком в дверь.

— Мара! Последний раз зову!

Я подняла голову, сжала древко швабры так крепко, что заболели пальцы, и впервые по-настоящему ощутила весь вес чужой жизни, свалившейся мне на плечи. Огромный дворец. Незнакомый мир. Чужое лицо. Чужая смерть. И тайна, которую кто-то очень старательно пытался утопить в грязной воде.

Я отодвинула засов и открыла дверь.