Несколько дней назад...Комната для семейных собраний в замке Рэйндрамор была небольшой — такой, какими бывают места которые не строят для парадных приёмов, а просто выбирают потому что здесь удобно и тепло и можно говорить вполголоса. Деревянные полки с книгами и склянками эликсиров, пучки засушенных трав, тусклый золотой свет ламп, запах хвои и горьких настоек и дыма от камина — всё это когда-то означало что-то хорошее, уютное, своё. Когда-то здесь смеялись и спорили и прятались от огромного холодного дворца.

Сейчас здесь было тяжело дышать.

Аро сидел за круглым столом и смотрел в стол — на собственные сжатые пальцы, на тени от свечей, на чашку с давно остывшим чаем — и в груди всё стягивалось так сильно, будто рёбра медленно сжимались внутрь.

Каэль сидел напротив, лениво откинувшись на спинку кресла, и зелёные глаза его поблёскивали насмешкой — той особой насмешкой которая появляется у людей когда они уже знают что выиграют и просто ждут когда это станет очевидным всем остальным. Ляра стояла у окна, скрестив руки на груди и раздражённо постукивая ногтями по локтю. Элирель сидела чуть в стороне в своём кресле, укрытая тёплым пледом, и смотрела только на Аро — молча, внимательно, с тем выражением которое бывает у людей знающих что молчание иногда важнее любых слов.

Аро не выдержал.

Кулак с грохотом ударил по столу — стекло в одной из склянок дрогнуло — и он поднял взгляд, и в глазах у него стояла такая усталость, будто он не спал столетиями.

— Нет, — хрипло сказал он.

Каэль удивлённо поднял бровь.

— Что ты сказал, братец?

— Остановите свадьбу с Люнвейном, — произнёс Аро, и голос был ровным, но под этой ровностью что-то держалось из последних сил. — Я не женюсь на этой принцессе.

Тишина оборвалась резко.

Ляра вскочила первой, и голос её ударил по комнате как пощёчина:

— Ты в своём уме?! Ты хоть понимаешь что будет если не выполнить требования проклятия?!

— Понимаю, — устало ответил Аро. — Именно поэтому говорю это сейчас. Хватит. Я больше не вынесу ещё одной смерти.

— А мы, по-твоему, вынесем?! — резко бросила Ляра. — Если ты откажешься, проклятие перейдёт к детям Каэля! Или к моим! Ты этого хочешь?!

Каэль коротко усмехнулся.

— Совесть проснулась? Надо же. Сто лет молчал — и вдруг решил стать благородным.

Аро медленно поднялся, и плечи его были опущены так тяжело, словно на них лежал весь проклятый род Рэйндрамор. И их грехи до него.

— Да, — тихо произнёс он. — Сто лет терпел. Но даже у бессмертных есть предел. — Он посмотрел на них обоих. — Может, существует другой способ снять проклятие. Хоть какой-то. Мы даже искать перестали.

Ляра холодно рассмеялась.

— Другого способа нет. Или ты женишься, или тьма сожрёт нашу семью.

— Семью, — тихо повторил Аро, и в этом слове было что-то такое, что Ляра замолчала на секунду. — А моих детей ты семьёй не считаешь?

Он смотрел на свои руки — длинные пальцы едва заметно дрожали.

— Сто младенцев, — сказал он, и голос его стал тише, почти бесцветным, тем голосом которым говорят о том что слишком тяжело произносить вслух. — Сто. Я держал их на руках всего один раз — всего один — а потом этими же руками хоронил.

Воздух в комнате словно стал тяжелее.

— Их матери смотрели на меня так, словно я мог их спасти, и я обещал, каждый раз обещал защитить их — и каждый раз не мог. — Он судорожно вдохнул, и перед глазами будто снова возникли маленькие лица, крошечные пальцы, тихий плач который быстро обрывался. — Ты хоть понимаешь каково это — смотреть как умирает твой ребёнок? Живой. Настоящий. Только что родившийся… А потом чувствовать что виноват именно ты. Потому что слаб. Потому что не способен удержать эту тьму.

Дыхание его стало рваным.

Ляра упрямо вскинула подбородок.

— Это твоя ноша, Аро. Не вмешивай сюда наших детей.

Эти слова ударили сильнее любого клинка, и он медленно поднял на неё взгляд — пустой, опустошённый — и тихо произнёс:

— Понятно.

Каэль фыркнул и развёл руками.

— Жалко себя стало? Решил отступить? Зато жён каждый год меняешь — хоть какой-то плюс.

Он лениво улыбнулся, и Аро посмотрел на брата так тихо и страшно, что улыбка Каэля едва заметно дрогнула.

— Для тебя это смешно…

— А что? — пожал плечами тот. — Посмотри на Элирель. Она даже ходить не может. У неё никогда не будет семьи. Но хотя бы не ноет.

В комнате стало ледяно.

Аро почувствовал как внутри поднимается что-то тёмное, вязкое, опасное — тьма шевельнулась под кожей — и он резко отвернулся к балкону, закрыл глаза.

Только не сейчас. Только не перед Эли.

Каэль раздражённо цокнул языком и направился к двери, Ляра вышла следом, и дверь хлопнула так сильно что стёкла задрожали.

Тишина после их ухода была особой — той которая бывает когда слишком много было сказано и некоторые слова уже не вернуть обратно. Только потрескивали поленья в камине.

Аро медленно опустился прямо на пол и закрыл лицо руками, и в этот момент он выглядел так, словно что-то внутри него наконец сломалось — то что держалось очень долго и из последних сил.

Элирель долго смотрела на брата.

— По традиции старшие защищают младших и принимают удар судьбы на себя, — тихо сказала она наконец.

Аро поднял на неё усталый взгляд.

Она слабо улыбнулась.

— А в нашей семье всё наоборот.

Горькая усмешка дрогнула на его губах.

— Да… ирония судьбы.

— Обязательно найдём способ снять проклятие, — мягко произнесла она. — Обязательно.

— Если не женюсь на принцессе Люнвейна, — сказал он, и голос его был тихим, почти беззвучным, — тьма может вырваться полностью. Ты ведь знаешь это.

— Знаю.

— И всё равно… — он сжал ткань рубашки на груди, — от мысли что снова стану причиной чьей-то смерти у меня сердце разрывается, Эли.

Голос его окончательно сломался.

— Я трус. Слабый. Жалкий…

По щекам потекли слёзы — он и сам, кажется, не сразу это заметил, просто сидел на полу с закрытым лицом, и плечи у него тряслись едва заметно.

Элирель осторожно подъехала ближе, и тёплые тонкие руки легли ему на плечи.

— Не говори так, братик Аро, — прошептала она и прижалась щекой к его волосам. — Ты замечательный фейри. И не виноват во всём что случилось.

Аро медленно обнял сестру в ответ, и в её объятиях было тихо — по-настоящему тихо, без давления тьмы и без голосов брата и сестры и без этого бесконечного груза на плечах, — и он позволил себе просто закрыть глаза, просто побыть здесь, в этой маленькой комнате с запахом хвои и дыма, где когда-то всё было иначе.

Будто мир ещё можно было спасти.***Коридоры дворца тонули в предрассветной синеве — той особой синеве которая бывает только в самый последний час ночи, когда темнота уже знает что уходит но ещё держится, цепляется за камень и за углы, за тяжёлые шторы и высокие потолки. За окнами медленно умирала ночь, а внутри всё ещё пахло воском и холодным камнем и тем особым запахом тревоги который не выветривается из старых стен.

Альмар шёл тяжело.

Шаги звучали глухо — будто сам дворец слушал их, запоминал, — и плечи были напряжены до боли, и пальцы всё ещё помнили холод маленького серебряного кольца которое он отдал дочери в саду, в темноте, за несколько часов до рассвета.

Он остановился у двери своей временной комнаты, на мгновение закрыл глаза, потом вошёл.

Люцира уже ждала его.

Сидела у стола, сжав руки так сильно что побелели костяшки пальцев, и длинные светлые волосы спадали по плечам беспорядочными волнами — не так как всегда, не с той безупречностью которую она блюла всегда и везде, — а взгляд был холодным, слишком холодным.

Она медленно поднялась. Подошла.

И ударила его.

Пощёчина прозвучала резко, почти оглушающе в мёртвой тишине комнаты, и Альмар дёрнулся от неожиданности и поднял на неё взгляд.

— За что…

— Ты ещё смеешь спрашивать, — голос Люциры сорвался, и в нём была такая смесь ярости и боли что он не сразу нашёл что ответить. — Думаешь, я не поняла что ты сделал?

Он молчал. И этого молчания ей хватило.

— Ты помог ей сбежать, — каждое слово падало тяжело, — ты мог остановить Мириэль, мог приказать страже, мог запереть её, мог хотя бы попытаться.

— Откуда ты—

— Она моя дочь! — почти выкрикнула Люцира. — Я носила её под сердцем, я знаю как она думает, как дышит, как смотрит перед тем как принимает решение!

Она резко отвернулась, пытаясь перевести дыхание, и когда снова заговорила голос был тише, но опаснее.

— Но ты снова оказался слишком слаб.

Альмар вздрогнул.

— Слаб? — в его голосе впервые прорезалась злость, настоящая, та которую он долго держал. — Ты называешь слабостью желание спасти собственного ребёнка?!

— А теперь кто спасёт всё королевство?! — Люцира резко развернулась к нему, и глаза её блестели — не от слёз, от ярости. — Род Рэйндрамор сотрёт Люнвейн с лица земли! Ты хоть понимаешь что натворил?!

— Лианны было мало?! — сорвался Альмар. — Теперь и Мириэль должна была погибнуть?!

Имя старшей дочери ударило между ними как нож, и Люцира застыла — всего на секунду, потом подбородок её дрогнул.

— Мириэль сильная, — тихо сказала она. — Она бы справилась.

— С чем?! С Императором Тьмы?!

— Она нашла бы выход.

— Или умерла бы как остальные.

Воздух в комнате стал тяжёлым — слишком тяжёлым, таким каким бывает когда сказано что-то из чего уже не выбраться, — и Люцира медленно покачала головой и подошла почти вплотную.

— Нет, Альмар. Это ты вынес нашему роду приговор. Когда Император узнает что невеста сбежала после брачной ночи — он уничтожит нас.

Альмар сжал зубы.

— Тогда собирайся. Мы уходим домой. В Люнвейн.

Люцира коротко рассмеялась — без радости, без тепла.

— Думаешь, он нас не найдёт?

— Мне всё равно. Я не останусь здесь ждать казни.

Он направился к двери, но та распахнулась раньше — стража, тяжёлые доспехи блеснули в свете факелов, и между ними медленно вошёл высокий мужчина в тёмно-синем одеянии советника с той неприятно мягкой улыбкой которая бывает у людей привыкших говорить плохие новости приятным голосом.

— Так вот вы какие, родители нашей дорогой невестки.

Люцира сразу выпрямилась.

— Что вам нужно?

— О, ничего особенного, — протянул он, — просто удивительно наблюдать как гости начинают бунтовать в первую же ночь. — Он цокнул языком. — Как некрасиво. До утра вы останетесь под охраной. Император сам решит что делать с семьёй сбежавшей императрицы.

Слово сбежавшей прозвучало почти насмешливо.

— Спокойной ночи, родственники.

Дверь закрылась, замок щёлкнул тяжело и окончательно, и несколько секунд стояла тишина, а потом Люцира резко схватила со стола кувшин и швырнула его в дверь — грохот, стекло разлетелось по полу серебристым дождём.

— Ты виноват, — голос её сорвался, — во всём виноват ты!

Корона упала с её головы и покатилась по полу, и Люцира тяжело опустилась на край кровати, и ладонь её дрожала, и она медленно положила её себе на живот и закрыла глаза.

— Всё хорошо, — прошептала едва слышно. — Мама вас защитит…

Альмар смотрел на неё долго, потом подошёл и осторожно обнял со спины, и она попыталась вырваться — но сил уже не осталось, и она сдалась и просто прижалась к нему, тяжело дыша, и от его одежды пахло хвоей и домом, и это было последнее чувство безопасности среди чужого дворца.

Им казалось что времени осталось совсем мало.

Утро пришло слишком быстро.

Стража сопроводила их в тронный зал, и дворец уже ожил — фейри собирались со всех сторон, шёпот растекался под высокими сводами, словно ветер среди ветвей, и Альмар и Люцира заняли места внизу зала и ждали, и это ожидание было из тех которые тянутся бесконечно и обрываются в один миг.

Двери распахнулись.

Шум мгновенно стих.

В зал вошла Мириэль.

Люцира застыла. Альмар перестал дышать.

Их дочь шла спокойно — гордо, с подбородком поднятым и спиной прямой, в тёмно-зелёных одеждах императрицы расшитых серебром, и светлые волосы мягко переливались в утреннем свете, и в ней не было ни страха, ни слабости, ни тени того что она пережила за эту ночь — только та особая твёрдость которая бывает у Фейри принявших решение и идущих с ним до конца.

Рядом с ней двигалась тень — высокая, живая, Император Тьмы, и весь зал опустил взгляды, все, кроме неё.

Он протянул ей руку, сотканную из живой тьмы.

Она приняла её — спокойно, глядя ему прямо туда где должны были быть глаза, и по залу тут же прошёл потрясённый шёпот:

— Она смотрит на него…

— Невероятно…

— Император сам подал ей руку…

— Принцесса Лианна…

Люцира медленно выдохнула, и впервые за всю эту длинную ночь на её губах появилась улыбка — слабая, почти с гордостью, с той болью которая бывает когда видишь своего ребёнка и понимаешь что он справится, что он уже справляется, что он больше не нуждается в тебе так как нуждался раньше.

— Моя дочь, — прошептала она.

С плеч будто рухнула огромная тяжесть.

Мириэль и Император Тьмы прошли через весь зал рядом, и тьма скользила за ними по полу длинным шлейфом, и они вместе поднялись к трону.