16 июня 2022 года, Усть-Манск

Капитан Лукошкин пил свой неизменный утренний капучино и наслаждался тишиной. Кроме него, в этот ранний час в отделе никого не было. Виктор Павлович в свои тридцать три года так и не удосужился жениться и остепениться. И не по тому, что не встретил до сих пор женщину своей мечты, а просто считал, что его призвание – бороться с несправедливостью и беззаконием. Семейные же узы капитан рассматривал именно как узы, могущие помешать этому священному для него занятию. Подтверждающими примерами – как это ни печально – служили разводы и неудачные романы коллег. Исключением был, пожалуй, только обожаемый начальник – майор Рокотов. Женился он, правда, ближе к сорока годам, зато и женщину нашёл идеальную – любящую, заботливую и всё понимающую. А такие, к сожалению, встречаются даже реже, чем волшебные золотые рыбки. И в какой-то момент молодой (тогда ещё лейтенант) Лукошкин выбрал для себя единственно верный, как он считал, путь – плыть по течению жизни и ждать, когда на его берег выйдет та самая, единственная и неповторимая.

С годами идеал заметно поблёк, но Виктор Павлович не унывал – продолжал честно исполнять свой долг и ждать. Тем более что профессия и не располагала к унынию и благостному миросозерцанию. Наоборот, приходя каждый день на службу раньше всех, Лукошкин успевал помимо наслаждения любимым напитком освежить в памяти текущие события, участником которых он прямо или косвенно являлся.

Вот и сегодня он, потягивая ароматный капучино, неспешно листал блокнот с записями, припоминая вчерашние встречи с трусливым пресвитером пострадавших евангелистов и с грубым психиатром из областной лечебницы. Господин Селедков оказался особенно неприятен. Такие люди почти всегда что-то недоговаривают, стараются увильнуть, переложить ответственность. И приходится беседовать с ними снова и снова, по крупицам выуживая из их болтовни полезные сведения. Впрочем, психиатр показался капитану не лучше, особенно в конце разговора, когда понёс околесицу про молнию и про то, что ему приказала выпустить осужденного некая женщина, которую, кстати, пора было бы объявить в розыск!

Лукошкин уже начал было писать план действий на день, как вдруг запел его мобильник. Капитан озадаченно посмотрел на высветившийся номер – незнакомый! – однако вызов принял.

– Капитан Лукошкин. С кем я говорю?

– Здравствуйте, господин капитан, – зачастили в трубке. – Вас беспокоит Селедков Виталий Семёнович. Помните?.. Вы приходили ко мне в связи с трагедией на пожаре…

– Помню. Что вам угодно, господин Селедков? Хотите сообщить нечто важное?

– Нет… то есть да. Хочу!.. Дело в том, что… произошла ещё одна трагедия…

– Где? Когда? – Лукошкин напрягся: кажется, началось!

– Трагедия произошла вчера около полудня. В одной из аудиторий кафедры русского языка филологического факультета нашего университета, – единым духом выпалил Селедков и замолчал.

Лукошкин подождал немного продолжения, не дождался и уточнил:

– Что именно произошло?

– Погиб человек…

– Как? При каких обстоятельствах? Свидетели есть?..

– Обстоятельства… странные обстоятельства… А свидетели… есть, конечно, только они не скажут ничего…

– Послушайте, господин Селедков, – рассердился Лукошкин. – Если вы решили сделать заявление о преступлении, то будьте любезны, немедленно явитесь в управление и подайте заявление в письменном виде дежурному!

– Я не могу!.. – Доцент явственно всхлипнул.

– Почему?!

– Мне страшно!..

– Что же вы от меня хотите?

– Не знаю…

– Хорошо. Вы сможете показать место предполагаемого преступления нашим сотрудникам?

– М-могу… А когда?..

Лукошкин посмотрел на часы. Прикинул время на сборы и дорогу до университета.

– Через час. Встречаемся у центрального входа в главный корпус.

Профессиональный азарт уже полностью завладел капитаном. Оперативное расследование обстоятельств он считал наиважнейшим в своём деле. Потому, как только в отделе появились лейтенанты Почкин и Власкин, Лукошкин сделал суровое лицо и приказал:

– Оперативная группа – на выезд! Время на сборы – пять минут!

– А что случилось, товарищ капитан? – удивился Власкин, неспешно садясь за свой стол и включая компьютер.

– Только что был телефонный звонок. Сообщили о гибели человека в университете. Мы обязаны отреагировать. Собирайтесь!

– Можно хоть кофе выпить? – поморщился Почкин. – Я ещё даже не завтракал.

Лукошкин покосился на новенькую кофемашину в углу кабинета, потом на свою чашку с остатками капучино.

– Ладно. Плюс пять минут на кофе и – по коням!

– А Андрею Васильевичу звонить не будем?

– Нет. Его на утро полковник к себе на ковёр вызвал. Позвоним с места происшествия, если нужно будет. Да, Паша, позвони в судмедэкспертизу, пусть пришлют кого-нибудь в Университет.

* * *

Когда оперативники подъехали к главному корпусу университета, на его широком, с потёртым временем и бесчисленными поколениями студентов крыльце уже переминалась с ноги на ногу одинокая фигура. Завидев выбравшегося из машины Лукошкина, Селедков, спотыкаясь и оскальзываясь на гладких камнях, бросился к нему.

– Господин капитан, слава Господу, вы приехали!..

Несчастный пресвитер выглядел совсем жалко: небритый, весь какой-то расхристанный, в мятых летних брюках и сандалиях на босу ногу, он вовсе не походил на прежнего, уверенного в себе, вальяжного преподавателя, что принимал офицеров полиции у себя дома всего сутки назад.

– Здравствуйте, гражданин Селедков, – холодно поздоровался Лукошкин и представил помощников: – Лейтенант Почкин, старший лейтенант Власкин, эксперт-криминалист.

– Добрый день, господа!.. Очень рад!.. – заулыбался тот.

– Пока нечему радоваться, – оборвал его Лукошкин. – Показывайте место происшествия. Валера, дождись тут судмедэксперта и догоняйте!..

Почкин покорно вздохнул, вынул смартфон и уселся на парапет у лестницы.

Остальные гурьбой прошли мимо оторопевшего охранника, отчаянно протиравшего заспанные глаза и даже не спросившего у них никаких документов. Впереди семенил и поминутно оглядывался напуганный Селедков, за ним с мрачным видом шагал Лукошкин, Власкин же отстал от начальства на пару шагов и на ходу крутил головой, рассматривая старинную лепнину, окаймлявшую оконные проёмы коридора.

Через пару минут миновали полуарку с вывеской «Филологический факультет», а ещё через минуту Селедков остановился перед дверью аудитории номер 102, как сообщала табличка.

– Это здесь… – почему-то шёпотом сказал пресвитер, бледнея на глазах.

Лукошкин взялся за массивную бронзовую ручку, потянул, но дверь оказалась заперта. Капитан вопросительно посмотрел на Селедкова.

– Ох ты ж!.. – вздрогнул тот и засуетился. – Совсем забыл!.. Сейчас же каникулы… Но я мигом!.. – И помчался куда-то в глубину факультетского коридора.

– Что же там такое, товарищ капитан? – не выдержал Власкин и тоже дёрнул дверь.

– Пока не знаю, – отмахнулся Лукошкин. – Вот, господин Селедков всю кашу заварил: позвонил мне на мобильный – я ему оставил номер при прошлой встрече – и начал нести пургу насчёт трупа в аудитории!..

– А почему нет официального заявления?

– Потому что Селедков перетрусил!.. Хотел вообще дать задний…

– А если там ничего нет? – прищурился Власкин, присел и заглянул в замочную скважину. – Вижу часть учебной комнаты, столы, стулья… как-то всё не прибрано… в окне форточка приоткрыта… рядом с дверью слева вроде растение какое-то… на пальму похоже… всё! – Он выпрямился. – Пока ничего подозрительного, товарищ капитан.

– Да уж! Отличный осмотр места предполагаемого преступления! – хмыкнул Лукошкин. – Ну, где же его носит?..

Послышался топот и из-за поворота, совсем с другой стороны выскочил Селедков. Он был красен, мокр и одышлив – похоже, пробежал бегом весь немаленький путь по коридорам факультета. Массивный ключ он держал в кулаке, выставив перед собой.

– Вот… господа… ключ… от аудитории!.. – выдохнул он в четыре приёма и прислонился к стене.

Лукошкин забрал ключ и отпер дверь. Но первым в аудиторию вошёл Власкин. Он успел достать из своего «чудо-чемоданчика» некий прибор, имеющий вид очков для 3D-игр, и нацепить их. Снова послышался топот, и из-за угла выскочили встрёпанные Почкин и Данила Седых со своим неизменным кейсом.

Какое-то время старлей осматривал помещение, потом махнул рукой – «заходим!». Полицейские вошли и огляделись. Но ничего особенного не увидели. Обычная аудитория для семинаров, рассчитанная на тридцать или чуть больше человек. Столы и стулья, правда, немного сдвинуты со своих привычных мест, но сие свидетельствовало лишь о том, что со времени последних занятий здесь, по-видимому, никто не прибирался. Впрочем, пол под ногами сыщиков явно был вымыт, причём не далее как вчера. Седых первым обратил внимание на это обстоятельство.

– Товарищ капитан, здесь чисто. Скорее всего – ложный вызов.

– Как вы это объясните, гражданин Селедков? – грозно спросил Лукошкин явно оторопевшего пресвитера.

Однако тот не ответил, продолжая дико озираться и пытаясь разглядеть что-то на полу у себя под ногами. Даже присел и встал на четвереньки, хлопая ладонями по старинному паркету. Капитану пришлось вторично задать резонный вопрос, повысив голос.

– А?.. Что?.. – забормотал в ответ бедный пресвитер. – Не может быть! Он же был! Вот здесь!..

– Кто был? Труп?..

– Н-нет… труп?.. что вы!.. только пепел!..

– Какой ещё пепел?! – едва ли не хором спросили Седых и Власкин.

А Лукошкин вдруг схватил Селедкова за плечи и рывком поставил на ноги.

– А ну, прекратите истерику! Рассказывайте всё по порядку!

Поминутно хлюпая носом, озираясь и вздрагивая, несчастный доцент как мог более-менее связно поведал оперативникам о страшной встрече с красной шаманкой, явившейся на собрание братского совета общины, и о сожжении ею старейшего члена общины, уважаемого Ивана Петровича Лукавого.

При упоминании женщины в красном Лукошкин сделал стойку и потребовал как можно подробнее описать её – внешность, жесты, голос. А когда Селедков перешёл к рассказу о «великом каме Унху», капитан почти развеселился. Надо же, какая удача! Сам полоумный Боровиков и его подручная, или наоборот. Неважно! Вот же они, преступники! И свидетелей полно. Дело за малым – поймать и предъявить обвинение.

– Виктор Павлович, – обратился к капитану заскучавший Седых, – по-моему, я вам здесь не пригожусь?..

– А, да-да, – рассеянно откликнулся Лукошкин, – спасибо за участие, Данила Алексеевич, вы свободны…

Седых ушёл. Власкин же во время рассказа продолжал внимательно осматривать помещение – столы, стулья, пол и стены, – то и дело меняя приборы, которые, как фокусник, всё доставал и доставал из чемоданчика. Когда же Селедков, понукаемый капитаном, указал точное место, где сгорел, по его словам, бедный старик, Павел сам встал на четвереньки и буквально по сантиметру изучил каждую плашку паркета.

– Ну что? – нетерпеливо поинтересовался Лукошкин. – Есть следы?

– Нет, – развёл руками Власкин, поднимаясь. – По крайней мере, свежих следов возгорания я не обнаружил… нашёл несколько мелких частиц, похожих на хлопья сажи. Они застряли между плашками. Но сказать однозначно об их происхождении смогу только в лаборатории. Но и без этого утверждаю: не было тут никакого возгорания, паркет совершенно целый! Ни малейших следов!..

– Так ведь я вам и говорю, – неожиданно взвился Селедков, – горел только господин Лукавый!

– Так не бывает, – отрезал Власкин, складывая оборудование обратно в чемодан. – Я тоже могу идти, товарищ капитан?

– Да, свободен. Жду результата экспертизы, – кивнул Лукошкин. – А ты, – повернулся он к торчавшему у двери Почкину, – найди-ка мне уборщицу, что тут пошуровала.

Лейтенант кивнул и вышел. Тогда капитан пристально посмотрел на притихшего доцента и сказал:

– А теперь – без протокола и понятых – рассказывайте всё как было на самом деле.

– Вы мне не верите, – обречённо вздохнул тот. – Правильно делаете. Я бы тоже не поверил, если бы не видел сам, собственными глазами… Она сожгла его. Но это был не обычный огонь. Может быть, дьявольский. А может, и небесный… Она всё толковала нам о какой-то Матери Огня… Шаманка, одно слово!.. Велела капище для неё строить и поклоняться этой… Нэй-анки, кажется?.. А этот Унху… Боровиковым вы его назвали… тоже изображал из себя то ли шамана, то ли жреца…

– Я вижу, гражданин Селедков, что мы с вами не договоримся, – холодно прервал его Лукошкин, которому порядком надоели рассуждения о мистике и шаманах. – Завтра я вызову вас повесткой для дачи показаний, и вам придётся рассказать правду, иначе я привлеку вас за лжесвидетельствование! Вам ясно?..

– Да-да, конечно… Я приду…

– Не сомневаюсь!..

В этот момент дверь в аудиторию распахнулась, и на пороге появилась маленькая сухонькая женщина в синем рабочем халате и со шваброй в руке. Бледная косынка у неё на голове сбилась, и стало видно, что женщина совершенно седая, хотя, судя по лицу и рукам, ей никак не могло быть больше пятидесяти. За спиной уборщицы маячила довольная физиономия Почкина.

– Здрассте вам! – неприветливо произнесла женщина, опёршись на швабру. – И что вы тут забыли, господа хорошие? Только же помыла, а вы опять мне грязь сюда натащили?!

– Здравствуйте, – невозмутимо сказал Лукошкин, предъявляя удостоверение. – Мы здесь по очень важному делу. А к вам у меня один вопрос: уборку в этой аудитории делали вы?

– Да, я. Какие претензии?..

– Хорошо. Тогда второй вопрос: здесь, на полу, были следы… возгорания?.. пепел?..

– Ну да! Целая куча! – Уборщица взмахнула свободной рукой. – Не нашли места, где бумагу жечь! Хорошо – паркет старинный, не пострадал. Умели раньше-то от огня дерево защищать!..

– И куда же вы убрали тот пепел? – Лукошкин проигнорировал сентенцию насчёт паркета.

– Известно куда – в унитаз.

Почкин у дверей явственно крякнул, а Лукошкин выругался про себя. Селедков же смотрел на уборщицу, как на спасительницу, молитвенно сложив на груди руки.

– Спасибо. Вы свободны, – выдавил из себя капитан, и, едва уборщица вышла, добавил: – Приношу свои извинения, Виталий Семёнович, вы тоже свободны. Едем! – махнул Почкину и направился к двери.

– Так мы не будем расследовать это дело? – спросил его лейтенант по дороге к машине.

– Какое дело, Валера?.. Трупа нет, следов нет, заявления письменного нет. Всё – тема закрыта! – Лукошкин плюхнулся на пассажирское сиденье и захлопнул дверцу.

Почкин в молчаливом недоумении сел за руль, и они отправились обратно в управление.

* * *

У капитана Лукошкина после этой странной истории с якобы сгоревшим стариком сильно испортилось настроение – потерять чуть не полдня на расследование и получить нулевой результат – почти равносильно как взять горящую путёвку и опоздать на самолёт.

А вот у Селедкова – наоборот, к его собственному удивлению, настроение заметно улучшилось, и даже появилось желание сделать что-нибудь полезное, и не только для себя. Поскольку была суббота, Виталий Семёнович решил заняться своими новыми богоугодными обязанностями и отправился из университета прямиком на пепелище. Он вспомнил вчерашнюю унизительную сцену на собрании братского совета – преклонение перед этой ведьмой в красном и её категорический приказ немедленно начать сооружение некоего места поклонения какой-то древней то ли богине, то ли вообще духу бесплотному.

«И ведь пойдут! – в отчаянии подумал он. – Пойдут и начнут строительство этой мерзости!.. Надо немедленно всё прекратить! Вызвать экзорциста! Провести освящение двора наконец!.. Собственно, что в этом неправедного?.. Наоборот. У наших двоюродных братьев-православных порой ох как хорошо получается – защищать святой водой и крёстным знамением то, что особо дорого…»

Воодушевлённый собственными мыслями, Селедков вызвал такси и по дороге на Кузнечный взвоз успел переговорить со знакомым специалистом по изгнанию тёмных сущностей. Тот выслушал краткий пересказ событий, подумал и дал согласие провести обряд сразу после расчистки пепелища, во время общего молебна на территории бывшего Дома молитвы. Назначили на следующее воскресенье.

Подъехав к месту пожара, Виталий Семёнович ещё из окна такси увидел несколько десятков человек, копошившихся в груде горелых развалин. Работали в основном, конечно, мужчины, но и женских фигур тоже хватало. Жужжали бензопилы, стучали топоры и багры. Люди вручную растаскивали бревна, брус и доски, аккуратно складывали их по периметру двора – по размеру и по степени обугленности. Даже неграмотному в строительном деле Селедкову быстро стало ясно: по крайней мере, часть останков собирались использовать повторно!

А ещё новый пресвитер понял, что необходимо срочно что-то предпринять и не дать свершиться святотатству – не дать возникнуть языческому капищу на месте христианской церкви.

Потоптавшись в раздумье перед распахнутыми воротами, он решительно двинулся вглубь двора, оскальзываясь, взобрался на бывшее крыльцо Дома молитвы – его пока не разобрали, да оно и почти не пострадало от огня, – и поднял руки крестом, привлекая внимание общинников.

Люди не сразу, но заметили его и стали подходить со всех сторон, глядя – кто с усмешкой, кто с надеждой, а кто и с недоверием.

Селедков дождался, пока большинство добровольных строителей столпится вокруг него, и только тогда начал:

– Братья и сёстры! Вы все знаете уже, что вчера братский совет оказал мне доверие и поручил заботу о телах и душах ваших. Я – новый пресвитер усть-манской общины евангельских христиан Виталий Семёнович Селедков. И теперь, на правах первого среди равных, хочу сказать вам, предостеречь вас: остановитесь, ибо творите не богоугодное дело! Нечистый искушает вас, заглядывает каждому в душу, шепчет слова успокоения и смирения. Сам же вашими руками хочет осквернить святое место, поставить на нём капище языческое, чтобы торжествовало здесь идолище поганое, а вы ему поклонялись!..

– Не прав ты, брат Виталий, – на крыльцо поднялся высокий, на голову выше Селедкова, мужчина в дорогих брюках и рубашке с закатанными рукавами. – Эта земля досталась нам неправедным путём. Триста лет назад предки наши пришли сюда из-за гор Уральских, изгнали местное племя ханти и поставили свой острог. Мало того, начали ханти в веру христианскую обращать, не спрашивая, хотят ли они, не объясняя, чем же новая вера лучше. Но и того им показалось мало – стали искать по лесам и жечь места поклонения ханти своим древним богам!..

– Их боги – не боги вовсе! – перебил его, опомнившись, Селедков. – Бог един для всех! Господь наш всемогущ и всемилостив для всех своих детей – радивых и нерадивых, верующих и заблудших!.. Они же поклонялись демонам и духам, с коими Сын Божий завещал бороться на скрижалях и в проповедях своих. И сказал Господь, не меч я вам принёс, но слово Отца моего! Вот единственное оружие против зла!..

– Что же ты, брат, не применил это оружие вчера, когда прислужница языческого духа творила своё чёрное дело – убивала брата нашего?.. – насмешливо спросил молодой парень, голый по пояс, в одних джинсах, испачканных сажей. В руке он держал пожарный топор на длинной рукояти.

Виталий Семёнович внутренне содрогнулся, невольно вспомнив тот ужас, что обуял его, когда он не мог шевельнуть даже пальцем – взгляд страшной женщины в красном буквально заморозил все мышцы и пронизал ледяным копьём нутро!.. Но Селедков тут же вытряхнул неудобное воспоминание, постарался распрямить сутулые плечи и принять уверенную позу. Он снял с шеи распятие и, как в прошлый раз, поднял обеими руками перед собой, затем над головой.

– Братья и сёстры, я призываю вас: отриньте неверие, обратитесь к Господу нашему, покайтесь и попросите прощения! Наш Господь милостив и великодушен! Давайте вместе… – Он вдруг осёкся на полуслове, глаза его полезли из орбит, а руки с распятием мелко задрожали.

Кое-кто, перехватив его взгляд, обернулся. По толпе покатился испуганный шепоток. К ним от ворот шла она – шаманка-ведьма-демон – в платье цвета тлеющих углей. Шла лёгкой, почти танцующей походкой, и улыбалась – открыто, весело, даже чуточку призывно…

Виталий Семёнович снова ощутил дикую слабость в конечностях и едва опять не уронил распятие, но руки пришлось опустить – плечи будто свинцом налились. Теперь он только и мог бессильно смотреть, как шаманка подходит к людям, проходит мимо, касаясь слегка пальцами то одного, то другого, как они один за другим превращаются в истуканов, застывая порой в неудобных позах, как пятятся те, кто оказался дальше от колдуньи, пытаются отвести от неё взгляды и не могут!..

Дальнейшее для Селедкова происходило, как во сне. Шаманка поднялась на крыльцо, всё так же улыбаясь, вынула из его ослабевших пальцев распятие и отбросила на груду обгорелых обломков рядом с крыльцом. В тот же миг крест вспыхнул очень ярким, почти белым, пламенем и исчез, словно испарился. И тогда люди с криками начали разбегаться, а иные – снова пали ниц перед могущественной госпожой.

Шаманка не обратила на них никакого внимания. Она медленно обняла и поцеловала в губы совершенно онемевшего от страха Виталия Семёновича, и он неожиданно почувствовал величайшее облегчение! Тёплая ласковая волна поднялась изнутри и в миг заполнила всё его существо! Он вдруг осознал, что любит эту женщину, что любил её всегда, даже когда они ещё не были знакомы, что он просто не сможет жить без неё и готов идти за ней куда угодно, хоть в пекло, хоть на смерть!..

–Ну, вот, дорогой мой,– тихо, ласково, но при этом очень властно произнесла шаманка,– теперь ты мантэ айлёви ёвэр[16]! Идём, со мной тебе будет хорошо!..

* * *

Вадим отправился в городской архив сразу после завтрака. У него давно вошло в привычку не откладывать в долгий ящик то, что можно сделать сразу. Тем более что в этот раз тема была животрепещущей. События, от которых за версту разило мистикой и древней тайной, требовали скорейшего разрешения и завершения.

Андрей Рокотов, старый школьный приятель, зашёл к нему в тот же день, к вечеру, и много чего интересного рассказал в связи с расследованием дела о поджоге, повлекшем смерть троих людей.

Ком невероятных событий стремительно нарастал, и, как его остановить, Вадим пока не знал – не хватало информации, а потому и понимания происходящего. И если с уголовной частью всей истории ещё можно было как-то разобраться, то вот с мистической…

Конечно, Рокотову проще – он реалист до мозга костей. Можно было не сомневаться, что он достаточно быстро изловит и психа-поджигателя, и его странную подручную, передаст их вместе с протоколами допросов прокурорским, те сформулируют обвинение, и судебная машина привычно завершит процесс наказания преступников. И никто из них, блюстителей закона, даже не подумает об истинной подоплёке произошедших событий.

И вот здесь-то у Соболева было явное преимущество. Частный сыщик имеет гораздо больше свободы для своих действий, чем дознаватель-оперативник и тем более прокурор.

Вадим решил для начала разобраться, что же это за таинственный дом на отшибе, вокруг которого, судя по всему, и завертелась мистическая карусель?

Городской архив располагался в старинном особняке девятнадцатого века на одной из центральных улиц Усть-Манска. Дом этот – основательный, кирпичный, двухэтажный – некогда принадлежал известному золотопромышленнику Ивану Дмитриевичу Асташеву. Дом был выстроен в стиле русского классицизма с полным сохранением непреходящих традиций архитектурного наследия Древней Греции и относился к главному направлению в архитектурной эстетике, о чём свидетельствовал прежде всего декоративный портик с античными полуколоннами на фасаде. По мнению большинства жителей города, дом Асташева до сих пор считался одним из красивейших зданий Усть-Манска.

По здравому размышлению, Соболев отправился в архив на своих двоих – утренние пробки и отсутствие нормальных парковок в центре города не располагали к передвижению на личном транспорте. Архив начинал работу с девяти часов, потому без пяти минут девять Вадим уже стоял на крыльце служебного входа.

Ровно в девять ко входу подошёл сухонький старичок в старомодном летнем парусиновом костюме, какие носили в 30-х – 40-х годах двадцатого века. Образ дополняли фетровая шляпа и парусиновые же штиблеты. Ни дать ни взять – бывший доктор или учёный на пенсии. Исключением была только трость, на которую опирался старичок. Вадим даже засмотрелся. Крепкая, чёрного дерева, с серебряными накладками в виде некоего сложного геометрического узора, с массивной серебряной же рукоятью выполненной в виде лапы то ли льва, то ли ещё какой-то дикой кошки.

Не обращая на Соболева внимания, старичок поднялся на крыльцо, но вместо того, чтобы достать ключ, провёл ладонью по двери, и та послушно распахнулась! Вадим даже головой помотал – может, замок сенсорный?..

– Заходи, мил человек, чего встал-от? – трескуче произнёс старичок, и Соболев вторично потряс головой: уж не дед ли Шишок перед ним?!

– Доброго вам утра, – поздоровался он, входя в полумрак коридора. – Меня зовут Вадим. Вадим Игоревич Соболев. Я – частный детектив, хотел бы ознакомиться с некоторыми архивными документами относительно одного старого дома…

– А меня-от зови просто – Илларионом Иннокентьевичем, – проговорил старик не оборачиваясь. – Я главный архивариус… старожил можно сказать…

Они прошли до конца коридора, освещённого только двумя дежурными лампами, и очутились в просторном холле, занимавшем оба этажа здания. Холл был залит солнечным светом, струившимся из ряда высоких окон, расположенных на уровне второго этажа. Вадим догадался, что эти окна находятся аккурат между декоративными полуколоннами фасада дома Асташева.

Старик провёл Соболева через холл к двери с табличкой: «Главный архивариус. И.И. Домовой» и распахнул её.

– Милости просим, господин сыщик, – сделал он приглашающий жест, и глаза его – светлые, почти прозрачные – блеснули при этом озорным огоньком.

Вадим с трудом оторвал взгляд от таблички, вернул назад отпавшую челюсть и вошёл в кабинет. Старик повесил шляпу и трость на олений рог в нише справа от двери, служившей гардеробом, и проковылял к своему креслу за массивным столом на мощных резных ножках, обитым тёмно-зелёным сукном. Сел и сложил узловатые руки на груди.

– Слушаю тебя, мил человек. Чего узнать-от хочешь про дом?

Соболев, не спрашивая разрешения, сел на стул у стены и принял такую же позу. Он решил использовать технику отзеркаливания, чтобы максимально сократить время на почти всегда бесполезные предварительные вопросы-ответы, которые должны способствовать установлению доверительных отношений между собеседниками. Техника же отзеркаливания позволяла устанавливать психологический контакт почти моментально.

– Илларион Иннокентьевич, меня интересует дом, расположенный по адресу: посёлок Новый – он же Бактин – улица Станиславского, двадцать шесть. Я знаю, что дом этот старый, возможно, даже не двадцатого, а девятнадцатого века постройки. Я хочу знать его историю более подробно: кто построил, когда, кем были его владельцы и сколько их было всего?..

– Много знашь – плохо спишь, – покачал головой старичок. – К чему он тебе, дом-от?

– Один мой знакомый… – тщательно подбирая слова, пояснил Вадим, – попросил меня помочь… решить жилищный вопрос. Дело в том, что в этом доме – где живёт сейчас мой знакомый – с недавних пор появился новый жилец, который начал устанавливать там свои порядки и… притеснять моего знакомого. Вот я и хочу во всём разобраться, по справедливости.

– Станиславского, говоришь?.. – старичок в явном затруднении поскрёб лысую макушку. В отличие от деда Шишка, у него вместо кудлатой шевелюры имелась изрядная плешь на голове, да и борода была аккуратно пострижена, равно как и брови. Оно и понятно – всё-таки официальная должность, серьёзные посетители бывают. Но в целом главный архивариус был очень похож на Шишка, будто родной брат!.. – Знаю я дом тот… сам там жил… Серафимка приветил, когда мой дом-от под снос ушёл… М-да… И кто ж его нынче обижат?..

Соболеву – в который раз! – пришлось делать над собой усилие, чтобы не таращить глаза и не ронять челюсть. Он даже забыл про отзеркаливание, выпрямился и подался вперёд.

– Вы знаете Серафима Афанасьевича?!

– А то ж!.. Почитай, больше века… Вот только я себе нового хозяина так и не нашёл. Пришлось сюда перебраться. Ну и тружусь – за хлеб да постель!..

– Погодите, Илларион Иннокентьевич. – Вадим зажмурился и сжал кулаки, чтобы сосредоточиться. – Давайте проясним. Вы – главный архивариус и при том не имеете жилья? Живёте прямо здесь, в архиве?..

– Экий ты любопытный, Вадим Игоревич, – погрозил ему старик пальцем, похожим на сучок. – Начал с одного, свернул на другое… Так мы с тобой до ночи не закончим.

– Хорошо, – сдался Соболев, понимая, что не в меру разошёлся. – Давайте сначала про дом по улице Станиславского…

– Вот и ладушки! – Старичок не глядя сунул руку под стол и выудил оттуда толстенный фолиант в кожаном переплёте, смахнул рукавом пыль, раскрыл где-то посередине и повёл пальцем по странице сверху вниз, бормоча: – Архип… Сильвестр… Захарий… Поликарп… о, нашёл! Серафим!..

– Что нашли-то? – рискнул спросить Соболев, сгорая от любопытства, что же это за книга.

– А всё, што нужно, мил человек. Дом-от срублен самим Порфирием Ананьевичем Смоляниновым, купцом здешним, в одна тысяча восемьсот двадцать втором годе, опосля дом перешёл его сыну Владимиру, за ним – внуку Анатолию и правнуку Викентию. Викентий же не сдюжил и продал дом инородцу. С той поры хозяев у дома сменилось больше дюжины, и всё – нищета да голытьба!.. Серафим тогда, говорил, чуток не помер – от холода людского да голода мирского… Но, однако ж, пришли другие времена, вернулся Викентьев внук, выкупил дом у города, поправил его, утеплил. Серафим-от воспрял было, подружился с новым хозяином – ан нет! Продал хозяин дом! Нехорошему человеку продал!..

– Кому продал-то? – не выдержал Вадим.

– А Боровикову, Алексею Степановичу. Поначалу Серафимка вроде с ним сошёлся, присматривал за домом, пока болезный хозяин лечение получал, а как тот вернулся – чужим человеком стал, злым, с огнём баловаться начал. Да так, што в однорядь тварь древнюю разбудил!..

Старичок заметно рассердился – ему явно неприятно было вспоминать подробности. Но Соболев не отступал:

– Что за тварь, Илларион Иннокентьевич? Я прошу вас, расскажите, что знаете про неё?

– Мало я што про неё знаю, – покачал головой тот. – Вот Серафимка – тот с ней бьётся, почитай, третью луну!

– Так Серафим Афанасьевич ко мне поэтому и пришёл, – сказал Вадим, решив, что незачем скрывать факт их знакомства и договора. – Он просил помощи – сладить с некой «безобразницей», как он сказал, которая выживает его из дому. Так она и есть та тварь?

– А я о чём тебе толкую, мил человек! – всплеснул руками старичок. – Она и есть!..

– Погодите-ка, – заторопился Соболев, стараясь ухватить вертевшуюся в голове мысль. – Получается, Боровиков неким образом… вызвал к жизни, разбудил – неважно! – какого-то древнего духа, спавшего в доме… или под домом?.. И теперь этот дух чего-то хочет для себя и творит по городу все эти жуткие дела?..

– Ни в доме, ни под домом, – отмахнулся архивариус. – Погодь, мил-человек, сей же час выясним, што за рожа у энтой твари…

Он снова запустил руку под стол, повозился там и шлёпнул на стол ещё один фолиант, поменьше, но не менее древний, как определил Вадим. Старичок так же раскрыл книгу, будто наугад, полазил пальцем по развороту.

– Ох, ёлки-моталки! – Он затряс головой. – Плохо дело!.. Хозяин-от Серафимкин настоящего беса огня разбудил!.. «Нэй-ан-ки» называется, – прочитал он по слогам. – Этот бес из местных, очень древний. Старше нас с Серафимкой будет! Много старше!.. И как с ним сладить, тут не сказано…

– О Нэй-анки Серафим Афанасьевич мне рассказывал!.. – перебил Соболев, решив проигнорировать пассаж насчёт возраста. – Я тогда подумал, легенду повторяет. Оказывается, нет?.. И что же этой Нэй-анки от нас нужно? Шишок вещал, что вроде бы новый шаман ей нужен, мол, он обряд какой-то должен провести, успокоить этого духа?..

– Обряд, конешно, нужен. Да кто ж его проводить-от станет? – развёл руками архивариус, закрывая книгу.

– Я знаю такого человека! – сказал вдруг Вадим. – Живёт в Усть-Манске некий Мухортов Артемий Владиславович…

– Што ж, мил человек, коли знашь, куда идти, не задерживайся, – кивнул старичок.

Соболев встал, кивнул архивариусу, уткнувшемуся в свой фолиант, и вышел из кабинета. Уже в холле он вдруг спохватился, что архивариус так и не спросил у него ни допуска, ни разрешения для работы в архиве, ни даже удостоверения. Он вернулся обратно к кабинету и дёрнул за ручку двери, но, к его удивлению, она оказалась заперта. Более того, когда его взгляд упал на табличку, Вадим с изумлением прочитал: «Главный архивариус. Иван Иванович Дятлов».

В растерянности Соболев принялся оглядываться и заметил женщину в рабочем халате, спешившую с какими-то папками в сторону лестницы на второй этаж.

– Эй, одну минуточку! – крикнул он, махнув рукой. – Подождите, пожалуйста!..

Она послушно замерла на первой ступеньке, внимательно и спокойно его разглядывая.

– В чём дело, молодой человек?

– Здравствуйте… – Вадим взглянул на бэйджик, приколотый к халату. – Зинаида Викторовна. Собственно, я ищу главного архивариуса. Мы только что с ним разговаривали, и я забыл задать ему один важный вопрос…

– Вы не могли сейчас разговаривать с Иваном Ивановичем, – покачала головой женщина, – он в отпуске уже вторую неделю! А замещает его старший научный сотрудник Анатолий Петрович Заболотных. Но он ещё не пришёл.

– Погодите, а кто же тогда… старичок?.. Такой маленький, с тростью, в парусиновом костюме…

– Насколько я знаю, а я здесь работаю уже двадцать лет, у нас никогда не было в штате старичков в парусиновых костюмах, – отчеканила Зинаида Викторовна и двинулась вверх по лестнице. – Всего доброго, молодой человек!..

В полном недоумении Вадим побрёл к главному выходу из архива, который уже был открыт. Он спустился по широкой лестнице из пяти ступеней с массивными каменными перилами, украшенными лепниной, и тут взгляд его упал на одну из боковых стен холла. Там висели портреты известных учёных-историков и краеведов, что когда-то работали в городском архиве и внесли свою лепту в его пополнение. Внимание Соболева привлёк третий справа портрет – на нём был изображён тот самый старичок-архивариус, в фетровой шляпе, парусиновом костюме, опирающийся на трость чёрного дерева с серебряной рукоятью! А подпись под портретом гласила: «Действительный член Московской Е.И.В. Академии наук, профессор истории и философии Илларион Иннокентьевич Домовой».