Лето 1841 года, Усть-Манск

Захар осадил коня на самой опушке березняка. Дальше шла широкая луговина. Она постепенно поднималась к северу, и в паре вёрст от него упиралась в молодой сосновый бор. Справа и слева от Смолянинова-младшего на опушку выметнулись остальные загонщики. Лошади у всех свежие, собаки рвутся с постромков, лай-галдёж не утихает.

Захар достал подзорную трубу, подаренную ему отцом на день рождения, осмотрел поле.

Высокое разнотравье колыхалось под утренним ветром, но волков видно не было. К барчуку подъехал старший егерь.

– Загон готов, господин Смолянинов. Начинаем?..

– Что-то я ничего не вижу, Наиль, – покачал головой Захар, передавая ему трубу. – По-моему, так нет тут никакой стаи…

Чилимов хитро посмотрел на него своими раскосыми татарскими глазами.

– Здесь они. Залегли в траве. Волк – зверь умный. Зря бегать не станет. Ждать будет.

– Чего ждать-то?..

– Что мы уйдём… Гляньте вон туда, – Наиль махнул рукой, – на три большие сосны.

Захар снова взял себе подзорную трубу и медленно повёл объективом вдоль луговины. И наконец увидел. Здоровенный куст полыни колыхнулся, и над ним на миг показалась лобастая голова с прижатыми ушами. Внимательный, пристальный взгляд зверя, казалось, упёрся прямо в глаза человеку.

Смолянинов невольно отпрянул от окуляра, опустил трубу.

– Ты прав, Наиль! Там они!.. Ну, с Богом! Командуй загон!..

Чилимов радостно гикнул, поднял коня на дыбы и затрубил в рог. Ему тут же ответили рога остальных егерей в длинной цепи загонщиков. А в следующий миг псари спустили собак. Застоявшаяся свора здоровенных чёрно-рыжих псов лавой рванула по луговине. За ними тронулись и охотники – больше трёх десятков, вооружённых кто чем: мушкеты, штуцеры, арбалеты, даже пара луков мелькнула. И, конечно же, пики. Без пики атаковать волка, особенно раненого, было чревато.

Захар пустил коня галопом, азарт погони полностью захватил его. Рядом, по строгому наущению Смолянинова-старшего, мчался на своей гнедой кобыле Наиль. Он зорко следил и за парнем, и за общим направлением скачки.

Стая же сидела в траве до последнего. Лишь когда первые волкодавы наткнулись на сторожевых второгодков и завязалась яростная псовая потасовка с воем, лаем и визгом, матёрая волчица, огромная и седая, бросила своим длинный, переливчатый клич и выметнулась из-под полынной куртины, уходя к сосняку на взгорье. Следом рванула вся стая – больше полутора десятков. Сеголетки уходили первыми, старшие прикрывали.

Захар увидел громадное пегое тело впереди, понял: вожак! – и устремился за ним. Расстояние медленно, но сокращалось. Смолянинов потянул штуцер из седельной кобуры, взвёл курок. До волчицы оставалось саженей двадцать. Захар отпустил поводья, сжал бока лошади ногами, выпрямился, вскинул к плечу оружие и, как учил отец, в момент, когда мушка штуцера упёрлась в серую спину зверя, выстрелил.

Он видел, что попал! Пуля ударила волчицу под лопатку, вырвала кусок шкуры. Брызнула тёмная кровь, зверь шарахнулся в сторону, вскрикнул почти по-человечьи.

Смолянинов отбросил бесполезный штуцер, выхватил из стременного захвата пику. Раненая волчица изменила тактику, пошла зигзагами. Захар понял, что не успеет её догнать до леса.

– Барин, назад! – кричал сзади Чилимов, конь которого оступился и едва не выбросил егеря из седла. – Не надо в лес!..

Но погоня уже полностью захватила молодого парня – азарт схватки, запах крови противника, желание испытать собственную удаль и удачу. Он ничего не слышал, а видел только серое пятно впереди, мелькающее среди первых тонких стволов сосновой поросли.

Лошадь Чилимова хромала всё больше, наконец встала. Егерь в отчаянии спрыгнул на землю, замахал руками вслед исчезнувшему в бору молодому барину, даже за рог схватился – без толку!.. Загонная охота – это вам не скрад за гусями. Никто и не обратил внимания на одинокий звук с опушки – лай, вой, крики, топот, стрельба вразнобой. Большинство охотников тоже достигли бора, но были заняты поисками и добиванием раненых зверей, никто из них, конечно, и не думал соваться в лес. Кроме увлёкшегося погоней Смолянинова-младшего…

Захар петлял по негустому подлеску, стараясь не упустить из виду волчицу, потом всё же пришлось сбавить темп и переключиться на наблюдение за кровавым следом зверя. А он упорно уходил в чащу всё дальше. В какой-то момент парень даже подумал бросить погоню, но тут же одёрнул сам себя: трус! Вернуться без трофея, да ещё такого огромного – позор!..

Он не знал, сколько часов продолжалось преследование, заметил только, что солнце, долго стоявшее над лесом и пробивавшее его насквозь своими сверкающими пиками, теперь спустилось ниже вершин сосен и заметно потускнело. В бору стало сумеречно, и след подранка теперь был почти не виден.

Впереди уже некоторое время слышался непонятный шум, и только сейчас Захар догадался, что это шумит река. Какая?.. Он понятия не имел. В тайге очень много ручьёв и речушек. Но эта шумела мощно – значит, достаточно большая. Захар попробовал припомнить карту, которую ему показывал Чилимов перед охотой. Ага! Похоже, он добрался аж до Киргизки – Кыргыз айыр, как её называют местные татары.

Он выехал на крутой яр буквально через сотню саженей и остановил всхрапывающую от усталости лошадь, невольно залюбовавшись открывшимся видом. Неширокая, саженей двадцать, река делала под яром крутой поворот и скакала дальше по порожкам – выходам местного синего сланца. А противоположный берег переливался в лучах вечернего светила всеми оттенками от тёмно-зелёного до зеленовато-золотистого обступившего его вплотную к воде смешанного леса.

Увлёкшись красивым зрелищем, Захар совершенно забыл о раненом звере. Зато он не забыл своего обидчика. Внезапно за спиной Смолянинова раздался грозный рык. Парень обернулся в седле, успел лишь заметить метнувшееся из зарослей смородины огромное серое тело, а в следующий миг волчица всей тяжестью обрушилась на круп лошади. Она явно метила в человека, но из-за раны силы у неё были уже не те. Тем не менее от её удара лошадь заржала, вскинулась на дыбы, и Захар вылетел из седла. Но ему не повезло вторично. Он упал на самый край обрыва и, не удержавшись, кувырком покатился с него вниз, в бурный поток.

Перед тем как окунуться в реку, Смолянинов сильно приложился затылком о плоский синий камень, и уже бездыханное тело его приняли холодные, стремительные воды таёжной Кыргыз айыр…

Лошадь же, освобождённая от тяжёлого груза и напуганная волчицей, рванула что есть мочи обратно, к дому. Ослабевший от потери крови зверь, расправившись с противником, не стал преследовать столь крупную добычу и потащился обратно в чащу зализывать рану и искать уцелевших сородичей.

Егерь Чилимов, конечно, как мог организовал поиски молодого барина. Некоторое время он даже шёл по его следу и видел, что тот преследует подранка. Татарин молил всех богов – и Иисуса, и Аллаха – только бы барин был жив! Но когда ему навстречу выбежала из чащи испуганная лошадь с пустым седлом и окровавленным крупом, егерь понял, что случилось непоправимое. Он поймал и как умел успокоил животное, убедился, что оно ранено именно волком, и заплакал. Не из страха перед гневом хозяина, Смолянинова-старшего, а от отчаяния и злости на себя самого. Всю обратную дорогу Чилимов прошёл пешком, ведя в поводу лошадь Захара и размышляя о превратностях судьбы. Он таки не придумал, что именно сказать осиротевшим родителям…

* * *

Трое охотников-хантов рано утром вышли на берег Пястэ-явэн[9]. Они возвращались в стойбище усталые, но довольные двухдневной охотой. Добыча была знатной: две косули! Мяса хватит, пожалуй, на целую луну! Они шли и живо обсуждали подробности охоты и как они будут рассказывать о ней своим жёнам и детям. Ханты подошли к знакомому перекату, где обычно пересекали речку, и остановились. На перекате, ближе к противоположному берегу лежало тело. Тело человека в одежде нэви-йох[10], что живут выше по течению Маны в большом и шумном стойбище.

Охотники осторожно приблизились к незнакомцу, и один аккуратно ткнул его в бок копьём. Человек не пошевелился.

– Он утонул, – уверенно сказал самый старший их троих. – Наверное, упал с какого-нибудь яра и захлебнулся.

– Так давай вытащим его и посмотрим, что можно взять себе, – тут же предложил второй, с косулей на плече.

Вдвоём они выволокли бесчувственное тело из воды на берег и положили на траву. Некоторое время ханты внимательно разглядывали молодого кянтэк ке[11], ощупывали его промокшую одежду, дивясь материалу, из которого она была сшита. Потом решили проверить карманы, а для этого пришлось несколько раз перевернуть утопленника. И вдруг он слабо пошевелился и принялся кашлять. Ханты отпрянули. А парень зашёлся в кашле, из носа и горла его брызнула вода, его затрясло.

– Он сильно замёрз, – сказал старший охотник. – Вода забрала тепло его тела. Он скоро умрёт.

– Давайте подождём и тогда заберём его одежду и обувь, – предложил второй.

– А я возьму его нож! – тут же добавил третий, указав на ножны на поясе.

– Нет. Так нельзя! – возразил старший. – Мы должны отнести его в стойбище, к Унху. Пусть он решит его судьбу.

Младшие, недовольно ворча, подчинились. Они быстро срубили две молодые берёзки, перевязали их ремнями крест-накрест – получилась волокуша. На неё положили найдёныша, а сверху привязали двух косуль и потащили добычу прочь от реки.

В стойбище добытчиков сразу окружили женщины и дети. Они наперебой хвалили охотников, жёны обнимали двух старших, а самый младший показывал ребятишкам, как он выслеживал и убивал косулю одним броском копья.

Потом подошёл старый охотник по прозвищу Пирни – Чирок – увидел человека на волокуше, снова впавшего в забытьё, спросил:

– Кого вы притащили и зачем?

– Этот нэви кянтэк ке утонул в реке, но не насмерть. Вода забрала у него много тепла, но не убила. Я решил: пусть его судьбу посмотрит Унху, – объяснил старший охотник.

– Ты правильно поступил, Ньёхэс, – раздался низкий, хриплый голос.

Все расступились, и к волокуше подошёл вразвалочку Унху – великий кам ханти. Сейчас он был в обычной мужской одежде и не выглядел таким грозным, как во время камлания.

Унху наклонился над найдёнышем, быстро провёл руками вдоль его тела, прикоснулся пальцами к его лицу, бледно-серому, безжизненному, прислушался и сказал:

– Несите его в мой чум. Этот человек будет жить. Я изгоню из него холод воды и дам ему тепло огня Нэй-анки!..

Ханты зашептались, запереглядывались, потом склонились перед камом, дружно взялись за волокушу и понесли найдёныша в чум Унху. Навстречу им выбежала юная девушка, необычно красивая, явно отличающаяся чертами лица и фигурой от остальных женщин стойбища, но тем не менее поразительно похожая на кама.

– Айлат, – обратился к ней шаман. – Этого нэви нашли в реке, он почти мёртв, но я смогу вернуть ему жизнь, если ты мне поможешь.

Девушка внимательно посмотрела на недвижное тело молодого парня, в глазах её проступило сочувствие и жалость.

– Я помогу тебе, отец, – сказала она. – Я буду ухаживать за этим кянтэк ке сколько потребуется.

Охотники внесли найдёныша в чум и уложили на волчью шкуру возле очага. Унху снова осмотрел парня, покачал головой, поцокал языком, что-то пошептал себе под нос, потом решительно встал.

–Для начала свари ему сэх[12], но пои по одной ложке! А я иду в кёлэт вентнэ[13], за реку. Нужно найти медвежью ягоду и огонь-траву…

В себя найдёныш пришёл лишь через неделю. Всё это время Айлат не отходила от парня, ловила каждый его вздох, каждый стон. Есть и пить он мог, даже мог с посторонней помощью выбираться из чума на воздух и подолгу лежать на взгорке, впитывая исхудавшим телом солнечное тепло.

Шаман ещё несколько раз уходил в тайгу за одному ему известными травами и кореньями, возвращался и варил остро пахнущее зелье, которым чуть не силком поил спасённого. Айлат же говорила с парнем по-хантыйски, не заботясь о том, понимал ли он её – просто болтала. И с каждым новым днём ей казалось, что нэви кянтэк ке слушает Айлат всё внимательнее, даже кивает иногда в ответ на её вопросы.

Девушка сама не заметила, как влюбилась в пришельца. А когда пришёл день и парень заговорил, Айлат была на седьмом небе от счастья. Она как раз в тот момент отошла к костру, чтобы снять с огня очередной котелок с лечебным отваром, и вдруг услышала:

– Айлат… подойди…

– Ты говоришь! – воскликнула она в восторге и засмеялась. – Как хорошо!.. Скажи, как тебя зовут?

– …пить… – прошептал он, выпил сам целую миску отвара, добавил чуть окрепшим голосом: – Я Захар…

– Сакар… – произнесла она на свой лад. – Айлат, – ткнула себя в грудь.

– Красивое имя… – Парень с трудом раздвинул в улыбке сухие губы.

С этого дня Захар быстро пошёл на поправку. Он вспомнил и рассказал Айлат об охоте, как он гнался за волком, а потом волк сбросил его в реку. А девушка поведала ему историю его появления в стойбище. Парень довольно сносно понимал хантыйскую речь, потому что, как он объяснил, в детстве у него была нянька из ханти, правда, недолго.

Так что молодые люди теперь болтали с утра до вечера, и Захар пытался даже помогать Айлат в работе по дому – ломать хворост, чистить рыбу, следить за костром.

Унху поговорил с Захаром, выяснил, кто он такой, а когда услышал его фамилию, потемнел почему-то лицом и сказал:

– Тебе нужно уйти, Сакар! Тебе не место среди ханти!.. Ты почти здоров. Через два дня будет полная луна. Айлат проводит тебя до большой дороги. По ней часто ездят ваши повозки с товаром. Кто-нибудь тебя там подберёт!..

Айлат, узнав о решении отца, расстроилась, но спорить с камом не решилась. Накануне весь день собирала для полюбившегося ей Сакара еду в дорогу. Охотник Ньёхэс подарил парню свою заплечную суму, положил туда новые бурки – кожаные сапоги-чулки из шкуры той самой косули, что добыл в день их встречи. Айлат уложила в суму бийнэх – высушенную смесь и тёртого мяса, орехов и мёда – и баклагу родниковой воды.

А в ночь полнолуния Айлат пришла к Захару, молча взяла его за руку и повела через лес к реке. Там, на берегу, при полной луне, под шум переката они полюбили друг друга…

В стойбище девушка вернулась одна, под утро. В чуме её ждал отец. Он сидел перед почти потухшим очагом в полном облачении кама, и взгляд его, когда он посмотрел на дочь, тоже был потухшим.

– Что же ты наделала, Айлат!.. – глухим голосом произнёс Унху. – Зачем?..

– Я люблю Сакара, – просто сказала она. – Теперь он мой муж. А во мне – его ребёнок.

– Я не об этом!.. – повысил голос отец. – Зачем ты отдала ему нэй-вээхта?!

Айлат в изумлении уставилась на него. В её глазах плеснулся ужас. Она сжала кулаки, потом упала перед Унху на колени и зарыдала.

– Я… не… отдавала… – с трудом вымолвила бедная девушка. – Он… сам…

* * *

Радости убитых горем родителей не было границ, когда аккурат на сороковины в гостиную, где собрались родные и друзья пропавшего сына, вбежал запыхавшийся дворовый и выкрикнул:

– Слава Господу, он жив!.. Жив Захарушка наш! Жив родной!..

И следом за ним в комнату вошёл сам Захар – живой, невредимый, только исхудавший, да взгляд у парня стал совсем взрослый. Несколько секунд мать Матрёна Авдотьевна беззвучно шевелила губами, ломая руки, потом вскрикнула и бросилась к сыну, припала к его груди и заревела в голос. Следом подошёл отец Порфирий Ананьевич и обнял обоих своими медвежьими ручищами. Остальные же гости – каждый на свой лад – переживали случившееся на их глазах чудо.

Смолянинов-старший опомнился наконец, повернулся к иконе Пресвятой Богородицы «Целительница», что стояла в красном углу комнаты, и заревел могучим голосом здравницу, следом и остальные подхватили:

– Прими, о, Всеблагословенная и Всемощная Госпожа Владычица Богородица Дева, сию молитву, со слезами Тебе ныне приносимую от нас, недостойных рабов Твоих, ко Твоему целительному образу пение посылающих со умилением, яко Тебе Самой здесь сущей и внемлющей молению нашему. По каждому прошению исполнение творящую, скорби облегчающую, немощным здравие дарующую, расслабленных и недужных исцеляющую, от бесноватых бесов прогоняющую, обиженных от обид избавляющую, прокажённых очищающую и малых детей привечающую; ещё же, Госпожа Владычица Богородица, и от уз и темниц освобождающая, ожидающая и всякие многоразличные страсти врачующая: вся суть возможна ходатайством Твоим к Сыну Твоему, Христу Богу нашему. О, Всепетая Мать, Пресвятая Богородица! Не переставай молиться о нас, недостойных рабах Твоих, славящих Тебя и почитающих Тебя, и поклоняющихся со умилением Пречистому образу Твоему, и надежду имущих невозвратную и веру несомненную к Тебе, Приснодеве Преславной и Непорочной, ныне и присно и во веки веков. Аминь…

Все, не сговариваясь, отбили троекратный поклон Богородице, а после кинулись наперебой обнимать и спрашивать счастливо воскресшего Захара – что да как и где же он был всё это время. Но парень только улыбался и отмалчивался.

Наконец гости стали понемногу расходиться, тогда Порфирий Ананьевич подхватил сына под локоть и увёл в свой кабинет. Тщательно заперев дверь, он согнал с лица улыбку и сурово спросил:

– Где тебя носило, Захар? Почему заставил всех так волноваться? Мы ж тебя, считай, похоронили!.. Сегодня аккурат сороковина была!..

– Хочешь верь, батя, хочешь не верь, а я всё это время жил в стойбище остяков, что на Большой Киргизке, – честно признался сын.

– А ну, давай по порядку! – потребовал отец.

И Захар, то торопясь, то забегая вперёд, поведал Порфирию Ананьевичу свою робинзонаду в тайге. Кое о чём он благоразумно промолчал, в частности, о своей связи с дочерью шамана Унху. Смолянинов же, услышав имя Унху, поскрёб макушку, пошевелил губами и вдруг нахмурился.

– Погоди-ка! Это не тот ли Унху, что двадцать лет назад грозился сжечь наш дом?..

– Не знаю… Тот, верно, умер – старый ведь был, ты сам сказывал, батя.

– Да кто ж их знает, этих остяков, сколь они живут?.. Но ты, верно, прав. То другой Унху.

Захар выдохнул, помялся и попросил:

– А можно мне, батя, в Сибирск съездить?

– Это ещё зачем? – подозрительно спросил тот.

– Да с дядей Валерьяном хочу повидаться… Я тут ему в подарок из стойбища одну вещицу принёс. Он же у нас любитель старины известный.

– И что за вещица?

– Да так… Огниво остяцкое… – Захар вытащил из кармана кисет, расписанный руническими знаками и изображением старушечьей головы, изо рта которой вырывались семь огненных языков.

– Забавная вещь, – хмыкнул Порфирий Ананьевич, покрутив огниво в руках. – Что ж, поезжай, коли хошь. Я с тобой Кирьяна отправлю. И пригляд будет, и дело ему поручу. В Сибирске ярмарка на Ивана Купалу откроется большая…

– Благодарствую, батя! Когда можно ехать?..

– Да хоть завтра после заутрени!..

На том и порешили.

* * *

Праздник Ивана Купалы, то бишь – Рождество Иоанна Предтечи – древний христианский праздник, приходящийся на ещё более древний обряд летнего солнцестояния. Так и сложилось у восточных славян – праздновать одновременно и языческий, и христианский праздники. И что странно, никто из служителей ни древнего, ни христианского культа никогда особо не возражал против такого необычного сочетания.

Вот и в усадьбе Смоляниновых готовились к празднику. На яру за забором загодя сложили большое кострище, снесли туда же старые вещи, дворовые девки в ночь на Аграфену сварили купно обетную кашу и теперь ходили по усадьбе, кормили слуг и работников, занимавшихся обычными делами. Молодёжь носилась по лугам, собирая полевые цветы на венки.

Ближе к вечеру в просторном дворе разложили малый костёр для забав. Некоторые женщины и девушки переоделись в старинные русские наряды. Уже кое-где начали распевки. На двор слуги выкатили бочки с пивом. Появились и музыканты – гармонист, балалаечник и флейтист. Ворота были распахнуты настежь, принимали всех желающих.

Поэтому почти никто и не обратил внимания на невысокого старика-остяка в традиционной одежде, стоявшего в воротах и внимательно разглядывавшего суетящихся людей и двор в праздничном убранстве.

Но вот на крыльцо вышел хозяин – Смолянинов-старший, с женой, а с ним два брата с супругами и близкие друзья из купцов и деловых людей Усть-Манска. Компания – человек пятнадцать – неспешно спустилась во двор. Слуга поднёс Порфирию Ананьевичу зажжённый смоляной факел, дворовые девицы затянули:

–Купалинка-Купалинка, тёмная ночка, тёмная ночка, где же твоя дочка?..[14]

Смолянинов подошёл к кострищу, осенил себя крёстным знамением и кинул факел в хворост. Сухие смолистые ветви жарко вспыхнули, и все присутствующие дружно подхватили:

–Моя дочка в садочке розу, розу полет, розу, розу полет, белы ручки колет!..[15]

Внезапный порыв ветра разбросал по двору жирные искры и заставил людей отшатнуться от костра. Смолянинов оглянулся и увидел, что через двор к нему идёт старик-остяк, а в руках у него небольшой бубен и било.

В ярком свете костра купец разглядел знакомое лицо и не столько испугался, сколько удивился: двадцать лет минуло, а старик не изменился?! Конечно, Смолянинов узнал его и не обрадовался встрече.

Кто-то из слуг попытался задержать непрошеного гостя, но шаман отмахнулся от него, будто от мухи, и крепкий парень не устоял на ногах – кубарем покатился под ноги остальным. Песня смолкла, девицы ахнули и тоже испуганно замолчали.

Остяк подошёл к хозяину усадьбы и вдруг оказался одного с ним роста! Никто так и не понял – то ли шаман стал выше, то ли Смолянинов уменьшился. Порфирий Ананьевич постарался не ударить лицом в грязь, мирно улыбнулся и сказал:

– Проходи, проходи, старик, гостем будешь!..

– Я пришёл за тем, что украл твой сын! – с сильным акцентом прокаркал тот, не обратив внимания на приглашение. – Отдай и сможешь дальше веселиться!..

– Мой сын никогда не был вором! – нахмурился купец. Старик публично оскорбил его, а такого Смолянинов никому бы не простил, не то что какому-то остяку. – Убирайся обратно в свой лес подобру-поздорову!

– Отдай нэй-вээхта, иначе пожалеешь!.. – Голос шамана превратился в подобие грома.

Снова пронёсся порыв ветра – не летнего, а почти ледяного. Многие невольно поёжились и начали бросать взгляды в вечереющее небо. А там, к немалому удивлению людей, на глазах начали скапливаться тяжёлые тучи!

Но Смолянинова было не так-то просто запугать. Он протянул руку назад, и тотчас расторопный слуга вложил ему в ладонь резную рукоять семихвостой плети-камчи.

– Убирайся, пока цел! – рявкнул купец, и камча злобно свистнула у шамана над головой.

Унху – а это был он! – замер при виде грозного оружия против духов, но тут же разразился жутким каркающим смехом.

– Ты глупец, нэви кянтэк ке, если думаешь, что сможешь мне помешать!

Он повернулся и двинулся вокруг костра, выбивая сложный ритм бубном, приплясывая и затянув монотонную песню на своём языке. И тут Смолянинов совершил ошибку, о которой потом жалел до конца своих дней. Он остановил слуг, кинувшихся было выпроводить сумасшедшего остяка, чтобы не портил праздник.

– Погодите, не трожьте. Пусть себе попляшет нам на развлеченье!..

А Унху двигался всё быстрее, и голос его становился всё пронзительнее, а бубен грохотал так, будто сделан был не из кожи, а из железа. Ветер набрал силу и гулял по двору во все стороны, загоняя людей кого под огромный кедр, росший в углу двора, кого под балкон второго этажа, а кого и вовсе обратно в дом. Только купец по-прежнему стоял посреди двора, поигрывая камчой и наблюдая за камланием. Но и у него улыбка уже сползла с лица, а взгляд всё чаще обращался на низкое, набухающее скорым дождём небо.

И вот сверкнул первый разряд, за рекой, рокот докатился до усадьбы спустя десяток секунд. Всем стало ясно, что грозы не миновать и праздник можно считать испорченным. Люди потянулись в дом от непогоды.

А удары молний всё учащались и приближались. Унху перестал плясать и теперь стоял напротив купца по другую сторону догорающего костра. Стоял и улыбался, широко раскинув руки и потрясая кулаками. Он даже что-то кричал, но за непрерывными раскатами грома слов было не разобрать.

Порфирий Ананьевич наконец понял свою ошибку, но было уже поздно что-либо предпринимать. Он отступил к крыльцу, и в этот миг гигантская бело-синяя ветвистая молния ударила прямо в макушку кедра.

Огромное дерево лопнуло по всей длине и мгновенно вспыхнуло, словно старый сушняк. А потом медленно развалилось на две части. Одна половина упала на флигель, где жили слуги, сломала оконные рамы и пробила толстыми сучьями крышу. Другая половина горящего дерева обрушилась на крыльцо и балкон хозяйской части дома.

Вся усадьба запылала, будто обложенная соломой или облитая маслом. Поднялся жуткий крик, люди в доме метались в поисках выхода, кто-то высаживал окна, кто-то пытался выломать боковую, запертую на засов дверь в пристройку.

Смолянинов стоял, поражённый грянувшей бедой, не в силах ей помешать. Бесполезная камча валялась у его ног.

– Не отдашь нэй-вээхта, Мать Огня заберёт всех, кто тебе дорог! – прокаркал у него за спиной шаман.

Купец вышел из ступора, обернулся и вдруг упал на колени.

– Помилуй невинных, остяк!.. Там же дети, матери их…

– Отдай нэй-вээхта!..

– У меня нет огнива!.. – выкрикнул Смолянинов в отчаянии. – Сын его увёз. Далеко!.. В другой город!..

– Тогда смотри, как Мать Огня забирает их! – указал шаман рукой на пожар.

Он повернулся и пошёл к воротам.

– Мы вернём огниво! – из последних сил прокричал обезумевший купец. – Только прекрати это!..

Унху даже не оглянулся и исчез в сгустившейся тьме за воротами. Но в то же мгновение с очередным раскатом грома с небес хлынул ливень. Он был настолько мощным, что буквально за четверть часа полностью погасил пламя, усадьба оказалась затопленной по первый этаж! Поток, ворча и клокоча, устремился со двора в раскрытые ворота, унося остатки кострища, брошенные вещи и несколько убитых молнией в птичнике куриц.

Тогда Смолянинов поднялся с колен и вместе с подоспевшими слугами принялся разбирать завал из горелых остатков кедра и частей усадьбы…