Лето 1842 года, Усть-Манск
– Порфирий Ананьевич, Порфирий Ананьевич, очнитесь! – кричали рядом. Голос был женский, всхлипывающий.
Смолянинов разлепил веки с трудом. В голове гудел набат, язык прилип к нёбу и распух. «Сколько же мы выпили с Бастрыгиным?» – как-то отстранённо подумал он и тут же проснулся окончательно от дикой мысли: какой ещё Бастрыгин?! Где я?! Кто я?! Судорожно огляделся.
Он лежал на широком топчане, застеленном оленьими шкурами. Лежал навзничь в одном исподнем, а рядом стояла на коленях простоволосая девица в одной сорочке с зарёванным, но милым личиком и то теребила его за плечо, то хватала за руку. Смолянинов в полном смятении посмотрел на девицу, потом поднёс к глазам другую руку и обомлел. Померещилось, что рука не его – здоровенная чужая длань, мозолистая, широкая, с короткими пальцами и кривыми обломанными ногтями.
Помотал головой, фыркнул, словно лошадь, – видение пропало. Под череп снова ударили кузнечным молотом, так что лицо невольно перекосило. Зато вспомнил девицу.
– Принеси-ка квасу клюковного, Дарья! – с трудом прохрипел Смолянинов. – И позови Охрима. Где шляется этот лентяй?!
Девица радостно пискнула и опрометью кинулась вон из комнаты. Смолянинов сел на кровати и зарычал – голова буквально раскалывалась от боли. Порфирий Ананьевич медленно встал и, шатаясь, подошёл к окну. Он стоял в большой комнате – светлице, на втором этаже собственного дома и смотрел во двор. А там творилось нечто невообразимое и мерзопакостное.
Посреди двора был вкопан высокий столб. «Листвень, только ошкуренный!» – пронеслась отстранённая мысль. Столб снизу до высоты человеческого роста весь был изрисован и исписан какими-то странными рисунками и знаками, а со стороны ворот, что виднелись слева, на столбе была прибита маска – злобная старуха с раскрытым ртом, из которого вырывались семь языков пламени. Столб стоял в центре большого семиугольника, по вершинам которого были расставлены плоские глиняные чаши со светло-жёлтой жидкостью. Восьмая чаша, тоже полная, стояла у подножия столба, прямо под ликом идола. А ещё во дворе был человек – невысокий, кряжистый, в типичной одежде лесных остяков, только разукрашенной бисером и расшитой непонятными узорами. На плечах человека лежала огромная волчья шкура, а череп животного – на его голове, перехваченной через лоб пёстрой лентой с металлическими подвесками возле ушей. В руках остяк держал шаманский бубен и било из кости какого-то животного. Кам – а это был именно он! – в развалку прогуливался вокруг тотема, нетерпеливо поглядывая то на крыльцо, то на окна дома.
И тут Смолянинов всё вспомнил…
Минул почти год с того страшного дня в канун Рождества Иоанна Предтечи, когда невероятная гроза сожгла, а потом и затопила его усадьбу. В огне и воде погибли несколько человек из гостей – оба брата Смолянинова с жёнами, кто-то из слуг, и самое ужасное – его любимая жена, Матрёна Авдотьевна…
А всё из-за этого дикаря, проклятого шамана Унху! Это он накликал беду!.. Это он поджёг старый кедр и повалил его на дом!.. Будь он проклят!..
«А ведь не он начал этот кошмар», – пришла вдруг мысль. Конечно!.. Единственный сын, Захарушка, что едва не сгинул в тайге, которого кам Унху выходил, украл у шамана священное огниво как сувенир, на память. Эх!.. Знать бы Порфирию Ананьевичу тогда всю правду, может, и живы были бы многие, если не все!..
И ведь получилось ещё хуже. Увёз Захар проклятое огниво в Сибирск, подарил его старшему брату Смолянинова, своему дяде Валерьяну. Конечно, Валерьян Ананьевич – учёный человек, коллекционер древностей. Почему бы и не подарить?.. Кто ж знал, что всё так обернётся?..
Сын вернулся с ярмарки, увидал пожарище, да ещё шёл потом за гробом любимой матушки – едва рассудка не лишился. Даже повеситься надумал, дурачок!.. Отец насилу отговорил от такой глупости. И решил тогда Захар исправить свою смертельную ошибку, поехал в далёкий Санкт-Петербург, в императорскую академию, где дядя Валерьян состоял в должности профессора истории и философии.
Уж не ведал Порфирий Ананьевич, что именно рассказал дяде Захар, а только на следующее лето они вернулись в Усть-Манск оба, аккурат в канун годовщины смерти Матрёны Авдотьевны. Брат привёз с собой помимо прочих вещей большой сундук, и на все вопросы, что в нём, только загадочно улыбался.
Вечером, вернувшись из церкви, Валерьян завёл Порфирия Ананьевича в кабинет, запер дверь и начал без обиняков:
– Я знаю всю подноготную твоей истории, Порфирий и потому придумал план, как избавиться от проклятия этого шамана.
– Ты что, Валерьян, веришь в древних духов и прочая?! – изумился купец. – Я-то думал, ты учёный человек, объяснишь как-нибудь по-своему, по-научному…
– Врага лучше всего побеждать его же оружием, – возразил брат. – Погоди, не перебивай! Выслушай сначала… Я предлагаю заманить этого Унху, якобы на новое капище и там схватить – с помощью полиции, разумеется. Когда мы отберём всего его амулеты, он разуверится в собственных силах и не станет сопротивляться. Отдадим его под суд за поджог и убийство – и пойдёт он у нас на каторгу, как обычный преступник!..
Порфирий Ананьевич поскрёб бороду, походил по кабинету взад-вперёд, повздыхал.
– Конечно, дело говоришь ты, Валерьян. Хорошо было бы его прищучить… Да только как его заманишь-то сюда?
– Ты забыл, что у меня его священное огниво. Главное, кинуть шаману весточку, мол, приходи – сочтёмся.
Порфирий Ананьевич снова вздохнул.
– Ну, пошлю я весть… Есть у меня в услужении Охрим, он наполовину остяк, думаю, справится с таким делом… А дальше-то что? Унху – даром что шаман, хитрый, дальновидный. Явится сюда среди, допустим, ночи и скажет: отдавай моё… нэй-вээхта, кажется?.. А тут ни полиции, ни даже слуг надёжных не будет.
Валерьян опять хитро посмотрел на брата, подвёл его к сундуку, что привёз с собой, отпер замок и откинул крышку. Порфирий Ананьевич невольно присвистнул:
– Вот это да!..
Сундук оказался полон всякими раритетами из остяцкой жизни, в основном шаманскими принадлежностями. Купец долго разглядывал сокровищницу языческих обрядов, вынул и покрутил в руках страшную маску из кожи, изображавшую разъярённую старуху с семью языками пламени во рту.
– Это… она?.. Ихняя Мать Огня?.. – неуверенно спросил он.
– Она самая! – подтвердил Валерьян. – План у меня такой: соорудим во дворе лже-капище, чтобы выглядело как настоящее. Только надобно поторопиться – через несколько дней Иван Купала, то бишь Рождество Иоанна Предтечи, а иначе – день летнего солнцестояния. Аккурат, когда остяки проводят обряд в честь Матери Огня.
Порфирий Ананьевич ещё раз почесал макушку и решился:
– Добро, брат! Строим капище. А Охрима я завтра пошлю к остякам в стойбище…
Под руководством Валерьяна слуги Смолянинова притащили из лесу молодую лиственницу, ошкурили и получился тотемный столб. Сам Валерьян Ананьевич, сверяясь со своими записями, нарисовал на нём рунические знаки и прикрепил в нужном месте маску с лицом Нэй-анки – Матери Огня. Вокруг столба расчертили семиугольник и расставили семь чаш – правда, глиняных, а не деревянных. Других не нашли, а сделать новые не хватило бы времени. Зато из города привезли целый бочонок «земляного масла» – белой нефти, найденной недавно местными лозоходцами.
Успели всё подготовить буквально за день до праздника. И тут к Порфирию Ананьевичу нагрянул в гости его давний приятель – купец первой гильдии и золотопромышленник Тимофей Владимирович Бастрыгин.
Друзья не виделись без малого год, потому что Бастрыгин уезжал в столицу за лицензией на золотодобычу на двух новых рудниках в горах Кузнецкого Алатау. И вот он вернулся, узнал о трагедии, постигшей друга, и поспешил навестить – принести соболезнования и помянуть безвинно погибших на пожаре.
Как водится, купцы поминали и вспоминали допоздна. Никакие увещевания Валерьяна и, тем паче, сына Захара, не помогли. Хорошо ещё, что удалось отвадить захмелевшего гостя от лже-капища, которое он вознамерился сжечь немедленно, а потом привезти из города попа, чтобы тот окропил святой водой порченное место.
Вечером же вернулся уставший и испуганный Охрим. К барину его не пустили, тогда он, почему-то всё время оглядываясь, доложился Захару.
– Я всё сделал, как Порфирий Ананьевич велел, – сказал он. – Унху выслушал, записку взял, своей дочке отдал… Та, видать, грамоте обучена, прочитала. А шаман меня только что не обнюхал!.. Но велел накормить и отпустить с миром…
– Погоди-ка, – насторожился Захар. – Говоришь, ты дочь шаманову видел – Айлат?..
– Не знаю я, как её звать-величать, а только она вместе с отцом после камлала над очагом. И ещё… – Охрим понизил голос: – Я краем уха слышал, Унху сказал ей, мол, если со мной что случится, тебе быть камом Нэй-анки!..
Захар, конечно, не осознал истинного смысла этих слов, но запомнил, чтобы передать дяде Валерьяну. И когда встретился с ним поутру, спросил:
– Что это может означать, дядюшка?
– Это может означать, что шаман Унху разгадал наш план, – покачал головой ученый после долгого размышления. – А если это так, то ничего у нас не выйдет!
– Но ведь он явится сегодня сюда!..
– Явится… Нам остаётся только молиться, чтобы у нас хватило сил не отдать ему огниво и задержать для суда и наказания… Впрочем, теперь я в этом сомневаюсь.
Валерьян отправился к брату – посоветоваться, но застал того в совершенно невменяемом состоянии, да ещё спящим в обнимку с какой-то простоволосой девицей. Учёный не решился сам будить парочку, но сказал об этом Захару, и тот по-семейному вошёл, шлёпнул девицу по упругой попке и приказал привести барина в порядок в кратчайший срок…
«Явился-таки, нехристь! – со странным сожалением, но без страха подумал Смолянинов. – А где же полиция?.. Не торопится господин Барабанов-то!.. Придётся, видно, самому всё расхлёбывать. Что ж, чему быть, того не миновать…»
Вбежала запыхавшаяся давешняя девица Дарья с полной братиной. Порфирий Ананьевич спокойно взял у неё посудину и выцедил до дна. Это действительно был отменный, крепкий квас, настоянный на клюкве. Смолянинов толкнул створку окна, распахнул. Остяк внизу оглянулся на звук, увидел его, скривился и крикнул:
– Купец, где нэй-вээхта? Я за ним пришёл. Уговор был, исполнять надо! Не то сына заберу!..
Порфирий Ананьевич невольно передёрнул плечами от этих слов, бросил взгляд на заходящее солнце, почти скрывшееся за недалёким лесом. Времени в самом деле оставалось совсем мало. А полиции так и не было!
– Хрен тебе, а не сын! – буркнул он под нос, повернулся и пошёл прочь из горницы. – Не добраться тебе до него, бесовское отродье!..
Дарья, сражённая словами шамана, так и осталась наверху у окна, прижав ладонь к губам. А Смолянинов спустился на первый этаж, прошёл в кабинет и остановился перед большим портретом с изображением молодой, красивой женщины в летнем розовом платье, украшенном цветами, и такой же лёгкой шляпе из соломки, обшитой красной лентой.
– Вот и всё, милая моя Матрёнушка! Вот и всё!.. – тихо сказал Смолянинов. – Скоро мы будем снова вместе. Совсем скоро!.. А Захар нас простит…
Он снял портрет со стены, за ним обнаружился сейф, вделанный заподлицо в бревенчатый сруб. Порфирий Ананьевич снял с шеи ключ на цепочке, вставил в скважину и принялся поворачивать: два раза влево, три раза вправо и снова три раза влево. Что-то щёлкнуло, и дверца подалась наружу. Смолянинов распахнул её и вынул из глубины сейфа кожаный кисет на плоской дощечке из лиственницы. Горло кисета стягивал тоже кожаный, витой шнурок, а на лицевой стороне отчётливо проступало изображение всё той же старухи с семью языками пламени, вырывающимися изо рта.
Порфирий Ананьевич постоял немного, глядя на безобидный с виду предмет, потом вздохнул и пошёл к выходу во двор, неся дощечку с кисетом перед собой.
В сенях он столкнулся с братом. Валерьян, увидев в его руках раритет, замер, потом схватил Порфирия Ананьевича за локоть, замотал головой.
– Не надо, братец! Не отдавай!.. Плохо всем будет!..
– Перестань, Валерьян! Не боись!.. Я сейчас всё устрою. И живы все останутся, и я с Матрёной встречусь наконец…
Он высвободился и пошёл дальше, во двор – рослый, могучий, как медведь, непреклонный, каким был всегда.
Страшный смысл его слов дошёл до Валерьяна, лишь когда Порфирий Ананьевич приблизился к шаману и протянул ему раритет. Унху осклабился, взял кисет, распустил шнурок и извлёк оттуда искусно отлитую из металла заячью лапу и потёртый брусок кремня. «Нэй-вээхта – настоящее священное огниво! – понял Валерьян и растерялся. – Тогда что же лежит в моём сундуке?..» Он осознал наконец, зачем Порфирий Ананьевич так тщательно осматривал накануне раритеты в его сундуке. «Подменил, паршивец! Обманул всех!..»
Но он уже ничего не успевал предпринять, и только со всё большей тревогой наблюдал за действиями брата и Унху.
А шаман сунул предметы в поясную сумку, взял бубен и било и пошёл вокруг тотема, выбивая ритм, приплясывая и завывая всё громче и громче на своём языке. Порфирий Ананьевич безучастно стоял перед столбом, наблюдая за камланием. Слуги и дворовые толпились под балконом, у пристроек, не решаясь выйти на двор. Валерьян вместе с Захаром оставались на высоком крыльце и следили за танцем шамана, затаив дыхание. Захар то и дело бросал взгляды за ворота – там, далеко внизу, под яром уже мелькали огни и медленно – слишком медленно! – приближались. Он показал на них дяде. Валерьян обрадовался было – едут власти-то! – но тут же печально покачал головой и прошептал одними губами:
– Поздно!.. Не успеют!..
Унху тем временем обошёл площадку в танце семь раз, затем бросил бубен и било, достал огниво и, не прекращая заунывное пение, попеременно останавливаясь возле каждой из чаш по углам, зажёг их одну за другой. Затем снова подобрал бубен, ещё раз с пляской обошёл горящий круг, вернулся к тотему, внезапно выкрикнул совсем длинную фразу, отшвырнул бубен и било и выхватил «лапу» и кремень.
Тогда Порфирий Ананьевич вдруг подхватил восьмую чашу и опрокинул тяжёлую маслянистую жидкость себе на голову и плечи. Валерьян и Захар одновременно поняли, что сейчас произойдёт. Захар рванулся было с крыльца, но дядя удержал его с невероятной силой, несмотря на свой субтильный вид, и не дал племяннику совершить непоправимое.
Унху поднял перед собой «заячью лапу», ударил по ней кремнем, и длинная яркая искра вонзилась в пропитанную нефтью грудь Смолянинова-старшего. Нефть занялась медленно, словно с неохотой, и вдруг вспыхнула вся разом, от ног до головы своей жертвы. Вот тогда купец и сделал то, чего от него не ожидал никто, даже великий кам.
Порфирий Ананьевич заревел, словно раненый медведь, шагнул вперёд и, крепко зажав Унху в объятиях, прижал обоих к тотемному столбу. Смолистое дерево занялось моментально. И спустя мгновения общий страшный костёр уже пылал вовсю.
Шаман забился в медвежьей хватке купца и тоже закричал – дико и яростно.
Последнее, что заметил испугавшийся донельзя Валерьян Ананьевич, это мелькнувшее на долю секунды искажённое злобой женское лицо на фоне огненного буйства…
А где-то далеко в тайге, на берегу быстрой речки, в стойбище лесных хантов вздрогнула молодая дочь шамана Айлат. Она вскочила на ноги и, как была полураздетой для кормления, с ребёнком на руках, выбежала из чума и закричала на весь лес – отчаянно и обречённо…