В сентябре в Москву из Бахчисарая прибыл русский посол в сопровождении ханских людей. Казы-Гирей, положение коего осложнилось после провального похода, втягивался в очередную пучину междоусобной борьбы потомков Девлет-Гирея и потому пытался заключить с Москвой мир. Хан наказал передать царю Феодору и Борису Годунову, о коем даже при турецком дворе «ходит великая слава», что «лихие люди» его надоумили, мол, «Москва с нами не по-старому будет». Хан просил отпустить все еще живущую при московском дворе царевну Ертуган, вдову царевича Мурада, а также всех приближенных покойного, что еще оставались в Москве, заверял, что ежели турецкий султан сместит его с ханского трона, то Казы, при поддержке царя Феодора, отойдет на берега Днепра, где организует новое государство, и присягнет на верность Москве. Взамен он просил денег, своеобразную компенсацию за многолетнее отсутствие «поминок», древней платы Крымскому ханству за мир. И тогда на первый план уже вышел опытнейший дьяк Андрей Щелкалов, который заверял государя, что торопиться не стоит, ибо многое будет зависеть от событий войны со шведами. Там же вести были удручающими – под Гдовом был разбит отряд воеводы Долгорукова, воевода даже попал в плен, после того были разорены окрестности Печенгского и Соловецкого монастырей.

Борис начал подготовку похода на Выборг, вновь собиралась большая рать.

Уходили и Матвей с Онькой. Анна, еще не смирившаяся с гибелью мужа, провожала сына с воем, не хотела отпускать. Архип удерживал и утешал дочь как мог. Матвей же торопливо оседлал своего черного молодого коня (обещанный подарок Шереметева), коего успел прозвать Вороном, и под рев матери, утешаемой сестрами и дедом Архипом, шагом выехал в открытые ворота, где уже ждал Онька. Матвей подмигнул Ваське, проезжая мимо. Тот глядел грустно снизу вверх на старшего брата, коего уже не впервой провожал на войну, и испытывал странное чувство – гордости, горечи и ревности одновременно. Васька закрывал ворота за ним, завидуя тому, каким важным в семье стал старший брат Матвей, вновь уходивший на ратный подвиг. Превосходство старшего брата над ним, тяготившее Ваську с детства, ранило его и сейчас. Через ограду он долго глядел вслед удаляющейся фигуре брата, чернеющей на фоне занесенной снегом деревни и зимнего леса.

По пути Матвей заехал на погост при местной церквушке, поклонился могиле отца, поцеловал торчавший из снега деревянный крест с лампадкой, прошептал молитву. И, уходя бить шведов, невольно думал, что едет по стопам Михайлы, возможно, доканчивать ту войну, где вначале бился отец, а ныне – сын. И неимоверная гордость, и щемящая тоска разом охватили его, и он заплакал, пряча лицо в овчинном вороте тулупа.

И, как отец когда-то, оказался он в Новгороде, где собиралось войско. Тут же по счастливой случайности встретился с дядей Александром – тот был по-прежнему при князе Шуйском, коего сразу после расследования в Угличе вновь направили первым воеводой в Новгород. Матвей и Александр долго обнимались, тиская друг друга за плечи, Александр все спрашивал о родных, а Матвей рассказывал, как участвовал в обороне Москвы от татар, как погиб его отец. Услышав о смерти Михайлы, Александр помрачнел, задумался о чем-то, спросил, как переживает горе Анна. Обещал при первой возможности приехать в гости. Много спрашивал о дочери, Танечке, и, когда Матвей поведал ему, какой она стала красавицей, первой помощницей матери, на глазах Александра выступили слезы.

Долго они говорить не смогли, и Александр, крепко обняв и расцеловав племянника, наказал ему беречь свою голову и обещал скорую встречу.

В начале января шесть полков, возглавляемых князьями Мстиславским и Трубецким, вышли из Новгорода и в течение двух недель достигли Выборга. Матвею в сражении участвовать не пришлось – Передовой полк сокрушил вышедший из города шведский отряд, и войско, обходя Выборг, широкой волной разлилось по его окрестностям, начав разорение корельских поселений. Тут-то Матвей достаточно проявил себя, не испытывая к несчастным крестьянам никакой жалости. Когда грабили одну из деревень, играючи гнался на Вороне за одним мужичком вдоль дворов, что бежал от него босиком по снегу, без шапки, плешивый и жалкий, замученный каждодневным трудом и тяжкой голодной жизнью. Наконец, наигравшись, легко настиг мужика, разрубил от левого плеча до правого бока, и, бросив умирающее тело в снегу, двинулся дальше, и вместе со всеми врывался в хаты, под покорное молчание хозяев выносил, что желал. Видел, как насильничали женщин и молодых девок, но на это сам не решился и, будто обозлившись на себя за свою робость, убил еще несколько крестьян, добыл огонь и сам поджег две пустые хаты, затем долго глядел, как пламя пожирало избы изнутри, пока не охватило их полностью, и результат трудов человеческих, чей-то кров, родимые стены обратились в груду угля и обгоревших бревен…

Рать Мстиславского и Трубецкого выжгла всю округу Выборга, вышла к Кексгольму[15] и, опустошив также его окрестности, повернула обратно к Новгороду, отягощенная богатой добычей и множеством пленных.

Государь тем временем возвращался с супругой из очередной поездки по монастырям, где Ирина поняла, что беременна. Борис велел создать вокруг сестры лучшие условия, дабы поддерживалось ее здоровье, государю советовал быть как можно чаще с супругой, а сам вновь цепко взял в свои руки все заботы о государстве.

Снова расширялись оборонительные сооружения Москвы, и тысячи людей были задействованы в возведении Земляного города – огромного вала, что строился вокруг столицы на четырнадцать верст и должен был оградить окрестные деревни и слободки[16]. Борис сам часто выезжал на стройку, наблюдал, как мужики, подобно муравьям, копошились вокруг – таскали и везли на телегах землю, копали рвы, что тянулись вдоль будущего вала, рубили и ставили пятиметровые дубовые стены поверх валов, возводили деревянные башни, коих должно быть более сотни, и из них тридцать четыре – выездные. Конь Бориса месил копытами липкую глинистую почву, изъезженную телегами, истоптанную. Годунов глядел на огромные насыпи возникающих вокруг города валов и думал о том, что теперь точно татарам не взять Москвы. И торопил зодчих (умело торопил, ибо Земляной город был построен всего за год, отчего и получил в народе название «Скородом»), опасаясь нового прихода орды, ибо мир с крымским ханом до сих пор так и не был заключен.

В Болхове шли изнурительные переговоры с ханскими послами, которые утверждали, что Казы-Гирей начал поход на Москву исключительно из-за смерти родича в Астрахани (крымский двор обвинял в этом людей царя Феодора), что тем не менее большого урона земле Русской во время похода не нанес. Кроме того, отговорил османского султана идти с походом на Астрахань. Хан просил отпустить всех послов и живущих при московском дворе родичей хана, а также выплатить поминки за четыре года. Русские же послы убедили крымцев, что царевич Мурад умер своей смертью, и обвиняли хана в вероломстве и разбое, а на угрозу Астрахани ответили, что ныне она османам не по зубам. Ответа на предложения хана не последовало – русской стороне важно было показать, что мир теперь будет заключаться исключительно на ее условиях. Вскоре послы прибыли в Москву, где с ними говорил лично дьяк Щелкалов. После долгих прений он выдвинул условия русской стороны – необходим посольский съезд, где будут решаться судьбы крымских гонцов, пленных, в том числе знатных, а также сумма поминок; кроме того, Крым обязуется разорвать союз с Польшей, а по поводу желания султана отнять Астрахань Щелкалов ответил, что царь и Боярская дума примут это к сведению и страна готова к сему. Борис, который, конечно, стоял во главе этих переговоров, выжидал – он был уверен, что Речь Посполитая после поражения крымцев под Москвой легко согласится на продление мира.

И весной 1592 года восьмидесятитысячное войско во главе с младшим братом хана, Фети-Гиреем, воспользовавшись тем, что основные силы Москвы были заняты войной со шведами, совершило молниеносный переход и оказалось в тульских землях, тут же подвергшихся страшному разорению. Вновь горели деревни, едкий дым пожарищ расстилался широко по округе, ревел скот, всюду лежали убитые крестьяне, свистела татарская плеть, подгоняя уводимых в рабство людей. Орда опустошила тульские, каширские, рязанские земли, и выступивший из Тулы полк князя Бориса Черкасского лишь вынудил татар повернуть обратно в степи, уклоняясь от битвы. Догнать врага и отбить пленных тульские ратники не сумели. Князь Черкасский ехал через пепелище, видя уничтоженные селения, где не осталось ни одной живой души, и пожилые ратники роптали, мол, уже многие и многие годы никто не видел и не помнил таких страшных разорений. После этого хан вновь настойчиво потребовал невыплаченные за четыре года поминки, а также отпустить из Москвы крымских послов и царевну Ертуган. Переговоры вновь затягивались…

А в мае в царских покоях наконец раздался плач младенца. Ирина родила девочку, кою нарекли Феодосией. Осчастливленный государь на радостях помиловал многих опальных, одним отменил смертную казнь, других освободил из темницы. Рекой потекла из казны щедрая милостыня по монастырям, обителям и церквам, дарились во множестве серебро, золото, дорогие ткани. На Афоне старцы по просьбе Феодора молились «Богу и Пресвятой Богородице о здравии царя, царицы и богодарованной дочери их, дабы и впредь даровал Бог им чадородие». Отливший когда-то Царь-пушку Андрей Чохов получил заказ изготовить колокол для Троице-Сергиевой лавры, и надпись на нем должна была гласить: «Лета 7102 при державе благоверного Великого Государя Царя и Великого Князя Феодора Иоанновича, всея Руси Самодержца, и при Его благоверной Царице и Великой Княгине Ирине, и при Их Богом дарованной дщери царевне Феодосии сей колокол в дом святые и живоначальные Троицы и преподобного и богоносного отца нашего великого чудотворца Сергия велел слить слуга и конюший боярин Борис Федорович Годунов с своею женою Мариею и с сыном своим Феодором. А весу в сем колоколе 625 пуд». И еще до своего создания колокол получил имя – «Лебедь».

Государь же каждый день был у супруги, подолгу навещал ее, слабую после родов, сидел подле нее, когда она, плача и не веря великому счастью, держала новорожденную дочь на руках.

– Услышал Господь наши молитвы, – шептал Феодор, тоже не в силах сдержать слез. – Истинно Феодосия, Богом данная…

Крестил девочку сам патриарх, и событие это было великим праздником в Москве, и бояре сидели за государевым столом без мест, славя царя и его долгожданную наследницу.

И словно вдохновленная надеждой о спасении царского рода, воспряла духом вся держава. В Константинополе утвердили окончательно патриарший стол в Москве, что значительно повысило статус Русской церкви на международном уровне.

В Швеции тем временем умер король Юхан, и его сын Сигизмунд, король Речи Посполитой, занял место отца, но власть его, как и в Польше, была непрочной, и это позволило дьяку Щелкалову добиться двухлетнего перемирия со шведами (впрочем, небольшие стычки на границах продолжались, так что перемирие это порой нарушалось обеими сторонами, однако крупные боевые действия прекратились). Иные опасались, что польско-шведская уния, создавшая очень крупное единое государство, подтолкнет Москву к новой войне с Польшей, но Щелкалов и Годунов, тщательно следившие за событиями, были уверены, что польская знать не позволит нарушить подписанный еще в 1591 году мир с Россией, да и в долговечность этой унии они не верили, ибо истинной властью в Швеции обладал дядя Сигизмунда, принц Карл. Был еще один повод для их конфликта – Сигизмунд был католиком, в то время как в Швеции исповедовали протестантство, и Карл был ярым противником католичества. Щелкалов и Годунов стали ждать, считая, что борьба Сигизмунда с дядей подтолкнет, наконец, шведов к заключению мира на условиях России.

В далекой Сибири русские полки (а в их составе еще было немало казаков Ермака) уже почти сокрушили хана Кучума, окончательно и навсегда утерявшего власть над своим улусом, и на оставленной им остяцкой земле был построен город Березов, и уже через год после того основан был Сургут, один из будущих центров дальнейшего освоения Сибири, и город Тара, откуда вскоре русские полки выступят в поход и в последний раз сокрушат Кучума, завершив таким образом начатое Ермаком дело. После окончательной победы над Кучумом они поставят еще один город – Обдорск[17]. Забегая вперед, разгромленного, оставленного всеми Кучума будут звать на русскую службу и сам Годунов, и царевич Маметкул, но гордый степняк предпочтет службе царю свободу, за кою поплатится жизнью – он сумеет сбежать в Ногайскую Орду, где и будет вскоре убит…

Не отпускало Бориса и стремление установить господство России над Кавказом. Здесь уже давно шла упорная борьба с Тарковским шамхальством[18], начатая еще при Иоанне. Кумыки, населявшие шамхальство, терзали своими набегами отошедшую под покровительство Москвы Грузию. Кахетинский царь Александр все чаще просил государя Феодора вмешаться. И ходил на Тарки, столицу шамхальства, воевода Григорий Осипович Засекин, опустошивший кумыкские земли, однако поставленных целей он не добился и отступил с большими потерями. Теперь же к кахетинскому царю Александру были отправлены послы для планирования нового похода на Тарки, в Астрахани собирали казачье войско, снаряжались стрелецкие полки.

И вот зимой 1594 года произошло страшное – скончалась царевна Феодосия. Что стало причиной смерти годовалого младенца, неизвестно. Одно можно понять точно, насколько сильным ударом это было для несчастных родителей, как рыдала у колыбели, в коей лежало уже бездыханное тельце долгожданного ребенка, царица Ирина. Как горевал царь Феодор, приказавший в тот же день давать щедрую милостыню по обителям и церквам. И какой великий плач стоял над Москвой, когда в морозный январский день кони с заиндевевшими мордами тащили по снегу похоронные сани с установленным на них детским гробиком к Вознесенскому монастырю, где покоились женщины московского царского рода, и люди падали на колени в снег, крестились на проходивший мимо них траурный поезд. И видели идущего за гробом Бориса Годунова, что был мрачен и непроницаем, и уже шептались, мол, он уморил дитя, обвиняя его и в этой смерти. А меж тем запечатлены его слова, сказанные одному из иностранных послов, пытавшемуся попасть к нему на прием: «Ныне время у нас сетовальное, у государя нашего и государыни была дочь, и ее Божьим судом не стало, и была она мне государыня и племянница. И мне в такое время не до послов, ныне не могу на свет зреть».

И, запершись в своих палатах, сидя один в темноте, он думал и понимал, что грядет. Осознавал, что в царской семье детей больше не будет, и чьим после Феодора будет престол? Шуйских? Романовых? Тогда всему конец, всем начинаниям и свершениям. Что будет с державой? Да и готов ли он был утерять ту власть, что имел тогда? Никогда! И не осознал ли в те дни, что у него и его семьи нет иного пути, только к трону? И не потому ли с тех пор всюду: и на приемы послов, и порой даже на заседания думы, и в поездки – начал брать своего сына, готовя своего будущего преемника? Все понимал и ждал…

И дурным предзнаменованием казался произошедший весной пожар в Москве. Как и три года назад, возгорание началось в торговых рядах и с неимоверной быстротой распространилось по всему Китай-городу, и вскоре пламя от полыхавших церквей, домов и лавок уже было выше Китайгородских стен. Заполошно били колокола, люди метались и кашляли, ослепнув от дыма, как могли спасали добро. От реки в телегах тянули бочки с водой. Тушили пожар все сообща – и горожане, и холопы, и священнослужители, и стрельцы, и боярские люди. Далее Китай-города огонь не пустили, но в нем самом выгорело все до основания. Находившийся в те дни на богомолье в Пафнутьевом монастыре царь Феодор слал грамоты, дабы помогали погорельцам деньгами из государевой казны. Оттуда же Борисом были выделены средства для строительства каменных торговых рядов вместо сгоревших деревянных.

Горьки были вести и с Кавказа. Собранное, наконец, войско под командованием Андрея Хворостинина[19] вышло в поход на Тарки, оттеснило кумыков от реки Койсу, где воевода поставил острог, и, оставив в нем гарнизон из тысячи стрельцов, двинулся дальше. Тарки, не имевший значительных укреплений, был взят им довольно быстро, и Хворостинин стал ждать подмогу – обещанное грузинским царем Александром войско. Но подмоги все не было, а вскоре вооруженные горцы подошли и взяли Тарки в кольцо, ежедневно изматывая защитников набегами. Число погибших росло с каждым днем, вскоре открылась язва, люди в гарнизоне массово гибли от лихорадки. Не став дожидаться, пока все войско сгинет от заразы или же будет истреблено, Хворостинин сумел под покровом ночи вывести людей из города, однако вскоре кумыки настигли их, и весь путь отступавшего войска был усеян мертвецами. Все больные и раненые были брошены с обозом и вырезаны кумыками. В Койсинский острог Хворостинин привел чуть больше тысячи человек – все, что осталось от пятитысячного войска. Позже грузинский царь оправдывался через послов, что обещанная им помощь не подоспела, ибо войско его не сумело пробраться через горы. Борис от имени царя отвечал ему в грамоте: «Ежели разбойник шамхал находит дорогу в Грузию, то и вы могли найти путь к Таркам». Затяжная война с Тарковским шамхальством за земли будущего Дагестана продолжалась, и не было ей видно конца…

Однако в том же году Щелкалов и Годунов сумели, наконец, заключить мир с крымским ханом, который, будучи втянут в очередную войну Османской империи с государствами Габсбургов[20], согласился прекратить набеги на русские города, и это позволило России укрепить южные границы, где основаны были города Елец, Белгород, Старый Оскол. Это была последняя дипломатическая победа дьяка Андрея Щелкалова, после коей он был отправлен в отставку приказом самого государя. Так Борис устранил последнего могущественного соперника, с коим сумел, однако, сосуществовать более десяти лет. Не было ли это новой расстановкой политических сил? Ибо Щелкалов был близок семье Романовых, коих Борис уже наверняка воспринимал как соперников в будущей борьбе за престол. На место Андрея Яковлевича был назначен его брат Василий, не обладавший талантами и влиянием своего родственника. Сам Андрей Яковлевич, пожилой, страдавший многими болезнями, доживал дни в своих московских палатах, где и умер три года спустя.

А целиком сосредоточивший в своих руках всю политику страны Борис через год сумел, наконец, заключить мир со шведами. Годунов и Щелкалов оказались правы в своих предсказаниях о скором конфликте принца Карла и короля Сигизмунда. Последний сидел в Польше и начал навязывать в Швеции католическую веру. Карл, будучи регентом, в ответ начал лишать постов верных Сигизмунду людей и, видимо понимая, что борьбы за власть с племянником не избежать, решил закончить тяготившую страну войну с Россией. В селении Тявзино был подписан мир, по коему Москва уступала Швеции земли Эстляндии, в том числе Нарву, Швеция же возвращала Кексгольм вместе с Ивангородом, Копорьем, Ямом, Ладогой, Нотебургом[21]. Так, царь Феодор сумел вернуть земли, утраченные Россией при Иоанне в конце Ливонской войны. Однако торговля на Балтике для России была закрыта, и разрешать сие придется иным поколениям, не скоро, более века спустя.

* * *

Матвей мерно вел коня по московским улицам. Он шел мимо торговых рядов, где уже многие завсегдатаи здоровались с ним, а молодые девушки искоса с улыбкой и интересом поглядывали на молодого щеголеватого ратника, сидящего верхом на великолепном черном жеребце. Мимо пахучих садов, широко раскинувшихся на окраине города. Мимо слободок и боярских дворов. Спину ласково грело весеннее солнце, а внутри все трепетало от мысли, что он молод, всесилен и вся жизнь впереди.

Радоваться было чему. После возвращения с войны со шведами, благодаря другу отца, стрелецкому главе Никите Лопухину, благодаря своему товарищу Федору Шереметеву, Матвей наконец устроился на службу жильцом[22] и переехал в Москву окончательно, и зачислен он был в жилецкую сотню, что охраняла самого государя. Не забыл Борис Федорович Годунов сына верного ему ратника! И теперь в прошлом осталась скрытая в лесу маленькая деревушка, где работа с землей, тяготившая его опека матери, заставлявшей жениться. Но вступать в брак Матвей не хотел. Зачем, ежели каждую неделю у него новая любовь? Одна купчиха, когда ушел от нее, причитала, мол, понесла, почто оставляет ее с грехом? Вероятно, лукавит, дабы к себе привязать. Тьфу!

И самое главное, позади остались изнурительные дальние походы. Теперь уже Васька подрос, уже ему службу нести (в прошлом году уходил он на южные рубежи, где ждали нового набега татар, но обошлось), тем более раз уж броню отцову унаследовал. Ваську, несчастного, мать сумела подчинить своей воле, зимой свадьбу играли. Невестку нашла ему из какой-то захудалой дворянской семьи, где даже приданого было до стыдного мало. Да и не красавица далеко: глаза огромные, широко расставлены на круглом лице, да уж больно худющая, как рожать-то будет? Нет, Матвей сам свое счастье построит, всему свое время!

Донской монастырь виднелся уже издали, обнесенный каменной стеной с башнями. Сейчас даже не верилось, что еще шесть лет назад тут, в этом самом месте, стоял деревянный обоз и была битва с татарами. Матвея первая битва…

И сюда, в этот монастырь, несколько лет назад постригся дед Архип, приняв новое имя – Анастасий. Хоть инокам надлежало разорвать связь со всем внешним миром, все одно Матвей изредка заезжал сюда, навестить любимого деда. Приезжала и мать, привозила снедь для монахов, молилась в соборе об убитом отце, и все это было ради того, дабы лишний раз увидеть Архипа…

Двор обители был еще скудно обставлен. Не считая каменного собора, грудились вокруг него деревянные амбары и кельи. Молчаливо работали снующие всюду монахи, не обращая никакого внимания на гостя. Матвей перекрестился на собор, проезжая мимо него, и невольно загляделся на причудливое строение Федора Коня. Собор был квадратным, с тремя апсидами, шлемовидный купол сверкал на высоком световом барабане. Федор Конь, истинно, великий мастер! Матвей видел его в прошлом году, когда сопровождал Бориса Годунова и его сына в Смоленск, где строилась новая каменная крепость. Борис, видно было, гордился своим детищем, всюду на своем пути выходил и раздавал людям милостыню. И тогда Матвей отчетливо видел, как изменился Борис, преисполненный властью: наблюдал его неспешную львиную походку, надменный взгляд на одутловатом, обрюзгшем лице. Видел руки в перстнях, что лениво разбрасывали серебро. Многие за глаза упрекали Бориса за его властолюбие, а Матвей был доволен им. Давно уже не было столь спокойных и сытых времен! Со шведами и татарами замирились, с ляхами тоже войны нет. Рынки полны товара, строятся города, ширятся. Будучи дитем, Матвей помнил поруху после правления Иоанна, есть с чем сравнить! Ныне и следа от нее не осталось, пережили всё. И хоть люд говорил, мол, все это заслуга царя Феодора, столь любимого народом, но Матвей, как и многие, понимал, в чьих руках находится истинная власть!

В монастыре он сперва встретился с келарем, коему передал грамоту от Бориса о хозяйственных и строительных делах, затем, оставив Ворона у крыльца кельи, тихо вошел внутрь, отворив тяжелую тесаную дверь. В тесном жилище стояли лишь стол да топчан, в углу виднелась иконка, и подле нее на стене висел большой медный крест. Монах в черной рясе и скуфье сидел за столом, читая раскрытую пред ним книгу, вскинул тяжелый взор на вошедшего гостя. Матвей перекрестился на икону в углу, сел напротив монаха.

– Здравствуй, деда…

Анастасий прокряхтел что-то в ответ, закашлялся. Дрожащей рукой в коричневых старческих пятнах медленно и аккуратно перевернул страницу. Глядя на эти руки, на седую неаккуратную бороду, что отросла уже ниже груди, на лицо, что покрыли глубокие борозды морщин, на выцветшие старые глаза, что глядели на него из-под густых седых бровей, Матвей с болью подумал о том, как сильно сдал дед Архип в последние годы. Будто предчувствуя скорую дряхлость, он ушел в монастырь, решив принять постриг именно в этой обители, на месте коей был тот самый обоз, его последнее поле боя. Уже не в силах работать руками, отец Анастасий поначалу принялся переписывать монастырские книги, а после и этого не смог – сильно тряслись руки, перестали видеть глаза.

– Как ты?.. – тихо спросил Матвей.

– Ничего. Болит только все тело. Раны старые ноют, – отвечал хрипло отец Анастасий, – чту Священное Писание, да уж глаза подводят, букв не различаю…

Трясущимися руками придвинул гостю укрытый рушником кусок хлеба, достал откуда-то крынку с квасом – угощать внука.

– Голодный небось, – проговорил, снова опускаясь на место. – Давно у матери был?

– Зимой еще. Некогда, деда, – жуя, отвечал Матвей. – Служба! Я и ныне по службе тут! У келаря был… А что мать? Все то же каждый день. Васька с женой еще там, понесла она у него вроде как…

– Об Алексашке есть вести? – заботливо поинтересовался Анастасий. Матвей отрицательно мотнул головой, припав к крынке с квасом. Об Александре не было вестей с тех пор, как Василий Шуйский отправил его воспитывать родича, мальчика, оставшегося без отца, – княжича Михаила Скопина-Шуйского. Тогда Александр заехал и к сестре, повидав наконец родных. Это было накануне пострига Архипа. После того от него не было никаких вестей.

– Юнцу покровительствует сам князь Василий Шуйский. Большая честь, что князь оказал мне такое доверие, дозволил воспитать своего племянника, – говорил тогда Александр, очень изменившийся за минувшие годы, став каким-то отстраненным, молчаливым. Теперь Анастасий осознавал, что более никогда не увидит сына. Да и не должен был никого видеть – он принял постриг, отвергнув все мирское. Но родичи не могли отпустить его до конца, изредка, но наведывались к нему. Часто приезжала Анна с сыном Васькой, жаловалась на Матвея, что не навещает ее и не желает жениться, все говорила о мелком, о бабьем, о хозяйстве, обо всем том, что Анастасия уже не касалось и не могло касаться. Но он снисходительно молчал, чуть улыбаясь. Дочь тоже постарела, уже седая вся, во рту нет многих зубов. Время… Вот и Анастасий чувствовал, что век его на исходе.

Матвей сидел подле деда, молчал, осматривая скудное монашеское жилище. Спокойно здесь было, хорошо. И совсем не хотелось уходить. Они молчали, просто сидя друг против друга, дед и внук, и было хорошо.

– Пора тебе, Матвейка, – тихо сказал Анастасий, – не забывай матерь токмо.

Матвей и сам видел, что пора, – деду тяжко было подолгу сидеть и принимать гостей. Обниматься не стали – нельзя по-мирскому. Матвей лишь поклонился в пояс деду и тихо вышел из кельи. Анастасий заботливо укрыл рушником остатки хлеба и крынку с квасом, затем снова сел за книгу, оставшись наедине с собой, в тишине и покое, коих так давно жаждал…