После смерти дочери у царя Феодора, казалось, иссякли последние силы. Все чаще одолевали хвори. Все чаще он старался быть вне Москвы, где-нибудь в тихой обители, подле той жизни, о коей с юности мечтал. Он уже всецело отдал власть шурину, Борису Годунову, и его доклады обычно слушал как будто рассеянно, на все соглашаясь. Устав окончательно, Феодор отдалился от двора, и единственным близким человеком, кто остался подле него, была супруга Ирина.

Казалось, смерть дочери еще более сплотила их. Ирина, ранее любившая пышные наряды, государственные приемы, в коих порой принимала участие, так же от всего и всех отстранилась, всю себя посвятив мужу. Казалось, во всем мире у них никого не осталось, кроме друг друга. И, как и всегда, Ирина всюду следовала за мужем, была рядом во время поездок по монастырям, во время приходов Бориса, советовавшегося с государем о державных делах, и когда видела, что Феодору более невмоготу слушать о войнах, о купеческих делах, о серебре, тканях, крепостях, она обнимала его, утешая, чем давала понять Борису, что ему пора покинуть государевы покои.

И очередную болезнь государеву, начавшуюся зимой 1597 года, никто не воспринял всерьез – Феодор никогда не отличался крепким здоровьем. Но ходили слухи, что государю становится все хуже, и тогда возроптали многие: как быть дальше? Только сейчас, в последние годы, стало легче жить, были мир во всей державе, и согласие, и достаток. И теперь все уйдет разом, когда не станет Феодора.

А меж тем он уже перестал приходить в себя, все тело его распухло, словно от водянки, и лекари разводили руками, не в силах ничего сделать. И когда Борис зашел, наконец, в полутемные царские покои, где государь лежал под образами на лебединой перине, утопая в подушках, конюший и великий боярин Годунов впервые, казалось, растерялся. Ирина, отстраненная, поглощенная лишь вниманием к мужу, сидела подле ложа, не отрывая взгляда от больного. Борис обошел ложе, наклонился к государю, с болью увидел, как хворь исказила его лицо, ныне одутловатое и старое, словно чужое.

– Государь, как же мы… без тебя? Заступник наш… Ведь еще столько содеять надобно, еще столько… – вымолвил Борис неожиданно для самого себя, и горло его перехватил горький ком.

– Полно, – донесся вдруг голос Ирины, холодный и тоже будто чужой, – всего себя державе, всему народу раздал. Исстрадался.

И вдруг по лицу ее будто прошла судорога, и она завыла, страшно и горько, взяла мужа за руку, поднесла к лицу. В дверях толпились слуги и еще какие-то придворные, и Ирина сквозь плач и вой выкрикнула им:

– Оставьте его все! Оставьте! Уйдите прочь!

Борис, пораженный, попятился к дверям, а Ирина прижалась щекой к безжизненной руке мужа и продолжала рыдать, горько и безутешно. Борис, выходя, выпроводил столпившихся у палаты людей и сам прикрыл дверь, оставив сестру со своим мужем наедине.

– Шлите за патриархом, – приказал кому-то. И волею судьбы именно Матвею было поручено привести патриарха во дворец. Облачившись в теплые одежды и укрыв лицо и голову шерстяным платом, он вышел в метель и темень. Снежная буря завывала над Москвой, утробно и страшно. В пелене метущего снега возвышались исполинами соборы на площади. Матвей шел, выставив руку вперед, ибо даже глаза, единственное, что не прикрывала одежда, будто секли сотни острых ножей.

Патриаршие палаты, недавно заново выстроенные Иовом, находились за Успенским собором. К владыке проводили тотчас, и Матвей предстал перед Иовом, с головы до ног облепленный снегом. Освободив лицо от плата, он доложил с поклоном, что владыку срочно призывают к государю. Не мешкая, Иов велел собираться и вскоре, облаченный в долгую шубу, спешил вниз, да так, что Матвей едва успевал за ним.

А тем временем на Варварке, в доме бояр Романовых, собрались все сыновья Никиты Романовича Захарьина (не было лишь умершего три года назад Льва Никитича и болезненного Никифора, коему уже тоже оставалось недолго).

Федор Никитич, старший, сидел во главе стола, напротив него – Михаил и Иван. Василий, недавно прибывший из дворца, где служил стольником, грел руки у изразцовой печи. Александр мерил светлицу широким неспокойным шагом.

– Ежели государь действительно умрет, ты, Федор, должен наследовать ему! Мы – братья государя, ближайшие родичи, а ты – старший средь нас! – говорил Александр, уже не силясь понизить голос.

– Саша, тише, – попросил мягко Михаил, но брат не слушал.

– Ежели нет, кому предпочитаешь отдать престол? Мстиславскому? Шуйским? Может, Борису?

Молчал Федор, нахмурив густые брови. Михаил в ожидании глядел на него, Иван же следил за вытянутыми пятью тенями, что отбрасывал свет свечей на стены низкой сводчатой палаты. Жутко!

– То не нам решать! Государь еще не умер, может, успеет назвать преемника, – возразил Михаил, уже тоже повышая голос.

– А ежели нет? – не унимался Александр. – За нами первое право!

– И с кем тягаться придется? Князь Мстиславский знатнее нас по роду!

– Нет у него такого влияния, как у его отца, никто за ним не пойдет! А у нас много сторонников!

– Борис не упустит своего. С ним тоже прикажешь тягаться? А выдюжим?

– Отец бы выдюжил, – проговорил Иван, задумчиво глядя в сторону.

– Отец завещал быть в мире с Борисом! Или вы смуты хотите? – возразил Михаил.

– Батюшки нет, – отозвался стоявший у печи Василий, и в краткой фразе его было сказано многое – главное то, что отец умер уже давно, и многое с тех пор изменилось. Борис явно видел в Федоре Никитиче своего соперника.

Рассуждали и спорили еще долго, пока не прибыл из дворца их слуга и не доложил, что к государю призвали патриарха. Тотчас решили ехать тоже, но возник новый спор: кому ехать? Боялись всякого, что могло случиться со смертью государя, потому младших решили не брать, поехали втроем – Федор, Александр и Михаил.

И перед уходом Федор Никитич, тихо ступая, прошел к супруге попрощаться. Ксения не спала, все сидела на руках с полуторагодовалым сыном Михаилом, качая его на руках, – младенец мучился животом. Взглянула с болью на вошедшего мужа, осознавая, в какой опасной борьбе собирается он участвовать. И Федор не сказал ни слова, подошел, обнял жену и сына, и Ксения затряслась в беззвучных рыданиях, уткнувшись в плечо мужа…

И пока возок Романовых мчал по темным московским улочкам к Кремлю, Федор неустанно думал о государе, о любимом сродном брате, к коему с ранних лет испытывал самые теплые чувства. Да, они братья, и царь Феодор всегда покровительствовал Романовым. Чего только стоил недавний местнический спор Федора Никитича с князем Оболенским о местах – князь Оболенский подал государю челобитную о том, что службу наравне им нести нельзя, ибо Оболенские выше Романовых, упомянув в грамоте также покойных Никиту Романовича Захарьина и его старшего брата Данилу. И государь не смолчал, ответил князю: «Данила и Никита были матери нашей братья, мне дяди, и дядь моих Данилы и Никиты давно не стало. И почто ты дядь моих мертвых Никиту с Данилой бесчестишь?», после чего решил местнический спор в пользу Федора Никитича.

И когда братья Романовы прибыли во дворец, Иов уже совершал над государем таинство елеосвящения. Он сам покрыл елеем руки и лоб находившегося в беспамятстве Феодора, затем, возложив на его голову Евангелие, прочел долгую молитву. Лишь после того Романовым было дозволено войти в покои. Получив благословение от патриарха, они обступили ложе Феодора, склонившись над ним. Ирина, что все время продолжала сидеть подле мужа, казалось, уже ничего и никого не видела. Последнее, что ей успел сказать Феодор, дабы после смерти его она удалилась в монастырь. Когда его допытывали о завещании и наследнике, он устало закрывал глаза и отвечал с усилием: «На то Божья воля». Ныне он уже ничего не говорил, лишь дышал слабо и хрипло, находясь уже больше двух дней в беспамятстве. Увидев, как хворь и скорая смерть исказили лик государя, Федор Никитич не выдержал и разрыдался, спрятав лицо в ладонях.

Иов тем временем приблизился к стоявшему в темноте покоев Борису, взглянул на него строго. Борис прочитал в его взгляде немой вопрос – кому отдать престол? И не было иного ответа для обоих – токмо вдове царя, Ирине.

Тем временем жильцам, среди коих служил Матвей, приказано было надеть под одежду кольчугу и быть при оружии. Еще не понимая, кого и от кого надобно защищать, Матвей спешил исполнить приказ, и только потом в разговорах с товарищами прояснилось, что защищать надобно царицу Ирину, законную наследницу государя. Тогда же и Никита Лопухин привел кремлевских стрельцов в боевую готовность и расставил посты вдоль Кремля…

Царь Феодор умер в ночь на восьмое января 1598 года в возрасте сорока лет. Перед смертью он будто ненадолго пришел в себя, начал что-то говорить несвязное, и к нему бросились все, кто был в палате, – надеялись услышать последнюю волю о наследнике. Но Феодор, глядя в пустоту, сквозь обращенные к нему лица, говорил с кем-то, хрипло, прерывисто, и промелькнуло одно различимое слово: «Святитель». Вскоре он глубоко вздохнул и умолк, смежив очи; прошла судорога по телу. И с тем последним вздохом окончилось семисотлетнее правление династии, что вела начало от варяга Рюрика.

Молчали свидетели сего, растерянные, оглушенные словно. И в тишине раздался пронзительный крик Ирины:

– Увы мне, смиренной вдовице, без чад оставшейся! На кого воззрю или о ком утешусь, не имея чад твоих?

И пока хоронили государя (положили его в Архангельском соборе, рядом с отцом и братом), страна содрогалась от нестроений. Впервые такое было за семь веков – нет на Руси государя! Во всех городах народ выходил на улицы и площади, люди ругались меж собой и дрались в спорах, ревели навзрыд от отчаяния и молились, опасаясь худших времен. Стараниями Иова по всей державе было объявлено: «Царица приняла власть на малое время, покамест Бог царство оберегает от мятежей и царя даст».

Боярская дума безропотно приняла заявление Иова, осознавая, что это лишь временная мера и вскоре надобно будет самим выбирать того, кто сядет на трон (помыслить о том, дабы всецело Россией правила баба, было тогда невозможно).

В день похорон Феодора Борис пришел поддержать сестру, заодно принес заготовленную грамоту об освобождении из темниц узников, кою Ирина, как правительница государства, должна была подписать. Облаченная в траур, опухшая от слез, она содеяла все, что от нее требовалось, затем сказала Борису:

– Никакой власти мне не надобно. Долг мой – исполнить последнюю волю моего мужа. На девятый день смерти его я приму постриг в Новодевичьем монастыре.

Борис не смел ее отговаривать, а Ирина, пристально взглянув на брата, молвила:

– Мыслишь ли сам царский скипетр взять в руку свою?

Борис молчал, исподлобья глядя на сестру. Да! С того самого дня, как исчезли надежды на исцеление Феодора, он думал об этом, жаждал этого и оправдывал свое желание тем, что никто не сможет так заботиться о державе, как он. Но Ирина сама все поняла.

– Некому, кроме тебя, править державой. Ежели надобно, я содею все для того. Токмо отпусти меня в монастырь. Покоя хочу…

Конечно, Борис не мог просить Ирину назначить его своим преемником, это смерти подобно. Ни Боярская дума, ни народ не признают его государем. Надобно было содеять все так, будто сама земля выбрала Бориса своим правителем. И здесь ему пригодился верный Иов…

На следующий день, когда весть о решении царицы уйти в монастырь разлетелась по Москве, в Кремль начали стекаться толпы народа, пришедшие искать правды, и Ирина с Красного крыльца объявила собравшемуся люду:

– Хочу исполнить волю покойного царя и свое обещание о постриге. У вас есть князья и бояре, пусть они начальствуют над вами!

Народ, опасавшийся смуты, просил Ирину остаться, падали на колени, молили слезно: «Не оставляй нас, матушка!»

И с того же крыльца Иов, торжественный и суровый, по сути, принявший сейчас из рук Ирины всю власть, объявил о созыве Земского собора – пусть государя выбирает земля.

А в Боярской думе уже развернулись споры о том, кто должен занять опустевший престол. Молвили, что Богдан Вельский вновь возжелал вышней власти и собрал вокруг себя многих сторонников. Также и польский король Сигизмунд отправил в Москву послов, дабы те предложили его кандидатуру. Множество сторонников было у Федора Романова, ближайшего родича покойного государя (здесь ключевую роль сыграло могущество клана Романовых, заложенное еще покойным Никитой Романовичем Захарьиным). А тем временем самые знатные бояре, князья Рюриковой крови, что лишь по одному происхождению своему могли претендовать на престол, предпочли остаться в стороне. Это были Федор Мстиславский и Василий Шуйский. В ходе долгих споров и обсуждений выявились лишь два весомых кандидата – Федор Романов и Борис Годунов, притом последнего поддерживали патриарх (а в его лице и вся высшая духовная власть), стрелецкие полки и служившие в Москве дворянские сотни. Бояре до красноты вопили, что безродный дворянин никогда не сядет на трон, а сторонники Романовых перешли и к открытой лжи, рьяно доказывая, что перед смертью государь назвал Федора Никитича своим преемником. И напрасно бояре, что были на стороне Годуновых, говорили о том, будто царь Иоанн относился к Борису как к сыну и вверил ему перед смертью родного сына своего, царя Феодора, и что многое было содеяно в те годы благодаря Борису, сумевшему оправдать доверие покойных государей, в ответ же им звучали припоминания о гибели несчастного царевича Дмитрия, в коей до сих пор подозревали Годуновых.

Борис затравленным зверем взирал на своих противников, сидя на своем месте. Теперь они все глядят на него с презрением, не боялись в лицо выказывать ему свои недовольства и оскорбления. Более всех за Федора Никитича рвал глотку его брат Александр. И всплыл в памяти Бориса день, когда Никита Романович на смертном одре просил Бориса заботиться о его сыновьях. Ныне они – главные враги. Даже братья Шуйские, сидя на местах своих, не смели выступить против Бориса, помня, видимо, чем обернулось для них столкновение с Годуновыми. Что ж, и Романовым однажды воздастся по заслугам…

Ничем не окончилось первое заседание собора, и после него Борис, дабы усыпить бдительность недругов, уехал в Новодевичий монастырь к сестре, что уже приняла там постриг под именем Александра. Матвей был среди вооруженных дворян, что сопровождали возок боярина. Ох и тяжко было Борису в те дни, весь он как-то посерел, осунулся. Немудрено – снова по городу ходили о нем грязные слухи, обвинявшие его в отравлении царя Феодора. Припоминали и убийство царевича Дмитрия. Видать, решил Борис оградиться от вездесущей ненависти к нему вельмож и народа, разом позабывших заслуги его перед страной. Матвей злился от такой несправедливости и очень был горд собой, что в те тяжкие дни находился рядом с несчастным.

Но он не ведал, как и прочие, что это был тонкий расчет. Пока Борис молился вместе с сестрой в монастыре, распространились иные слухи – бывший правитель желает принять постриг и оставить мирскую жизнь, что вызвало у многих противников его оторопь и недоумение. Иов же тем временем сумел добиться переноса очередного заседания собора по истечении сороковин царя Феодора. За это время из дальних городов должны были съехаться воеводы, служилые дворяне и торговые люди, среди коих было множество сторонников Годунова.

В самом монастыре Борис сидел в одиночестве, молился, вспоминая о грехах своих, кои ему пришлось совершить на пути к власти, и он, до безумия боясь Божьей кары, в молитвах убеждал Господа (и в первую очередь самого себя), что все было им содеяно во благо державы.

Как всегда, Борис просто ждал, получая каждый день от верных ему людей донесения о событиях в столице. По истечении сорока дней со дня смерти Феодора Боярская дума вновь собралась в попытках сплотиться против Годунова и поддерживавшего его патриарха. Но Федор Романов так и не смог заручиться достаточной поддержкой из-за многочисленных разногласий между боярами. Патриарх Иов тем временем собрал на своем подворье членов высшего духовенства и сторонников Бориса среди думных чинов. Они твердо решили звать Годунова на царство и даже пришли к Новодевичьему монастырю, долго стояли под стенами его, просили инокиню Александру благословить брата на престол, пока Борис не прислал ответ с отказом от трона, добавив посланникам патриарха, что он и в мыслях своих никогда не желал править.

Тогда Иов объявил о всеобщем богослужении. Толпы людей шли в Успенский собор ночью, где службу проводил сам патриарх, и он же наутро отвел всех, кто был на службе, к Новодевичьему монастырю, вновь просить Годунова принять царство.

Матвей, с оружием сопровождавший вышедшего к народу Бориса, никогда не видал такого количества драгоценных окладов, старинных икон, хоругвей. Огромная толпа, над коей стояли облака морозного пара, поющая, молящаяся, воющая, заполонила все заснеженное поле перед монастырем. Тут были и священнослужители, и стрельцы, и ратники, и простой люд, и все наперебой кричали, прося Годунова принять власть, но Борис непроницаем. Схватившись за шерстяной плат, коим была обвязана его шея, Борис крикнул, что лучше удавится, чем согласится стать государем. Но этого было мало.

Духовные лица, посланные патриархом, вывели к толпе сестру Бориса, инокиню Александру, и, дабы ее оставили, наконец, в покое, она сделала то, что ей велели. Совершенно пустым взглядом она взирала на брата, оглядела притихшую толпу, окутанную морозным паром, и молвила, силясь перекричать бьющий в лицо ледяной ветер:

– Даю вам своего единокровного брата, да будет вам государем-царем и великим князем всея Руси самодержцем!

Над толпой поднялись вопль и плач, Иов пригрозил Борису отлучением от церкви, ежели тот не внемлет требованиям земли Русской. Погодя, Борис ответил, сокрушенно покачав головой:

– Ежели на то Божья воля, да будет так…

И далее был торжественный въезд в Москву, сопровождаемый ликующими толпами народа, радостно звонили всюду колокола. Торговые люди и бояре осыпали Бориса богатыми подарками, от коих он показательно отказался, и вместо того пришел в Архангельский собор, где преклонился пред гробницами царей Иоанна и Феодора, попросил у них небесного заступничества. Тогда же на торжественном молебне в Успенском соборе Иов благословил Бориса на царство. Однако Годунов не спешил въезжать в царские палаты – после службы он снова удалился в Новодевичий монастырь. И причина была проста – Боярская дума отказалась присягнуть Борису.

И пока он взаперти вновь отдавался молитвам, верный Иов продолжал действовать. По окрестным городам он начал рассылать грамоты об избрании Бориса на царство. В ответ Боярская дума, так и не сумев сплотиться вокруг Федора Романова, вспомнила о несчастном Симеоне Бекбулатовиче. Когда-то посаженный на русский престол Иоанном[23] татарский царевич давно проживал в отдалении от двора, в тихой деревне под Тверью, но сейчас потомок ордынских ханов был для бояр лучшей кандидатурой, чем безродный Годунов. К тому же помнили бояре безволие Симеона, знали, что будут править вместо него.

И пока бояре слали гонцов к Симеону, подготавливая почву к его приезду в Москву, Иов с высшим духовенством вновь прибыл к Борису в Новодевичий монастырь и, упав на колени, молил Годунова как можно скорее принять царство. Борис отказался поначалу, но после долгих переговоров вновь торжественно въехал в Москву, и снова встречали его толпы народа, и вновь он кланялся гробницам Иоанна и Феодора и отстаивал службу в Успенском соборе, где Иов вторично благословил его на царство. На этот раз Борис не стал возвращаться в Новодевичью обитель и со всей семьей своей занял, наконец, государев дворец. Он уже знал, как окончательно сломить боярское непокорство.

Верный ему Василий Щелкалов, глава Посольского приказа, доложил о скором походе крымской орды на Венгрию, при дворе опасались, что хан собирается с огнем и мечом пройти через окраинные русские земли. Срочно созывалось все дворянское ополчение; боярам, что выступали против воцарения Бориса, предложено было занять положенные им места в собирающемся войске, и те не могли отказаться от сего. Под знамена Бориса массово шли его противники…

Конные и пешие полки, возы с продовольствиями, снарядами и пушками медленно стягивались к Серпухову и встали на Оке. Ехал среди прочих ратных и брат Матвея, Василий, уже взрослый муж, не раз ходивший в походы на южные окраины. Он был задумчив и хмур – второпях пришлось собираться, по хозяйству многое содеять не успел, скоро надобно собирать хлеб, а тут поход! Благо сестры помогали матери вести хозяйство, а то Прошка, супруга, снова на сносях, тяжко ей. И все одно было не по себе, что пришлось уехать, – Василий был уже всецело полноправным хозяином дома. Радовало одно – молвят, за участие в этом походе обещали большие выплаты (не жалел денег Борис!).

И ехал Василий в веренице других всадников, что заполнили всю дорогу, мерно вел коня (того самого, на котором Матвей защищал Москву семь лет назад), на крупе которого уложена была прицепленная к седлу отцовская броня. Старый Онька расхворался совсем, и теперь Ваську сопровождали два молодых парня – вооруженные на его средства холопы…

Весь берег Оки походил на огромный шатровый город, мощи такой давно не собиралось в одном месте! Среди воевод князья Василий Шуйский и Тимофей Трубецкой, а также вчерашние недруги Бориса – князья Федор Мстиславский и Иван Голицын, Федор и Александр Романовы. В мае в стан русского войска прибыл сам Годунов. Матвей был одним из вооруженных дворян, кто охранял Бориса, но из-за великого многолюдья ему так и не довелось увидеться с братом Василием. И с небывалым размахом чествовал Борис всех собравшихся воинов, щедро угощал за своим столом, чем многих склонил на свою сторону.

В начале июня прибыли в русский лагерь крымские послы, узрев воочию собравшуюся против хана силу, а накануне переговоров Борис приказал бить изо всех орудий, припомнив, видимо, ночную пальбу при обороне Москвы. Послов же принимали с великими почестями, снабдили множеством даров для хана и всей его семьи, и послы от имени Казы-Гирея уверяли Бориса, что мир между Москвой и Бахчисараем прочен и никто не вправе нарушить его, и добавили, что даже сам хан называет Бориса царем и великим князем. Так без боя Борису удалось защитить Русскую землю и подтвердить заключенный между Россией и Крымским ханством мир, что еще больше укрепило его влияние в державе. А следом (будто последний, решающий удар по противникам Бориса) ему пришло от английской королевы Елизаветы поздравление с принятием титула царя и великого князя всея Руси. Больше противиться восхождению Бориса на трон не было никакого смысла.

Едва договорившись с татарами, Годунов тут же распустил основное войско, коему скорее надобно было начинать работу на земле, а многочисленное московское дворянство увел в столицу, где им надлежало принять участие в окончательном заседании Земского собора. На подъезде к Москве победителей встречал сам патриарх. Иов поздравил Бориса, а после долго беседовал с ним наедине в патриарших палатах.

– Ныне все готово, и грамоту об избрании твоем на царство подписали многие. Осталось, дабы подтвердил ее силу Земский собор, – докладывал Иов устало. Растянувшаяся на полгода кампания по возведению Бориса на престол отняла у владыки много сил.

– А Гермоген? – пытливо вопросил Годунов. Иов тяжело вздохнул. Казанский архиепископ, имевший огромное влияние не только на землях своей епархии, но и во всей державе, еще на первом заседании Земского собора отказался признавать право Бориса на трон и вскоре покинул Москву. За полгода Иов так и не сумел преломить упорство Гермогена.

– Доложим, что Казанский владыка зело озабочен великими церковными потребами и земскими делами, – отвечал Иов. Борис покачал головой. Жаль, что Иов не добился влияния, подобного тому, коим обладал Гермоген. Вероятно, патриарх даже опасался его, ревнуя к власти и сану своим. Гермоген был высок, крепок, и цепкий, пронизывающий насквозь взгляд его Борис будто снова увидел пред собою. Да, не чета ему Иов! Потому, видать, патриарх и знаться лишний раз с ним не хотел. Хорошо было бы иметь такого союзника!

Но, так или иначе, близилось неотвратимое. Первого августа Земский собор, на коем кроме представителей думы было множество придворных чинов, дворян и стрелецких голов, утвердил грамоту о возведении Бориса на престол. Среди прочих подписи свои там оставили и Никита Лопухин, и Матвей Михайлов, также участвовавшие в соборе. Пришлось утвердить грамоту и вчерашним противникам Бориса. Так в своей борьбе за трон Годунов поставил жирную точку. А через месяц проходило его венчание на царство.

Таких торжеств Москва не видывала давно. На улицах города ставили столы со всевозможными угощениями: кашами, киселями, ухой, запеченными осетрами и лебедями, кабанами и косулями, калачами, блинами и пирогами; тут и там стояли огромные бочки с вином, пивом, медом. Несколько дней Борис щедро угощал люд московский.

А тем временем в переполненном народом Успенском соборе Иов совершал над Годуновым обряд помазания. Впервые русского государя венчал на царство патриарх, и по своей пышности и великолепию действо это походило на церемонии византийских кесарей.

Дмитрий Годунов, дядя Бориса, держал на алой подушке скипетр – накануне сего знаменательного дня примирился с ним Борис, удостоил великой чести преподнести одну из царских регалий; кроме того, даровал ему титул конюшего, который долгие годы до того занимал сам. И, отдавая патриарху скипетр, сиял старик, растроганный до слез таким вниманием к себе. Иов вложил скипетр в правую руку Бориса, а в левую – державу, унизанный камнями золотой шар с массивным крестом, и произнес:

– Как сие яблоко принимаешь в руке своей держать, так держи и все царства, данные тебе от Бога, соблюдая их от врагов внешних…

Ощущая всем телом тяжесть царских регалий, Борис наконец осознал, что добился всего, о чем когда-либо мечтал, и многое, очень многое содеял ради той минуты, когда вышел он, осыпаемый золотыми монетами из рук князя Мстиславского, на паперть собора, где заполнявшая до отказа Соборную площадь толпа пала пред ним на колени. Перед ним, сыном бедного безродного дворянина, а ныне – царем и великим князем всея Руси…

И в те самые дни, когда вся Москва пировала, празднуя воцарение Бориса, тихо и мирно скончался в келье Донского монастыря инок Анастасий. Будто не пожелав жить в новой, чужой для него эпохе, он ушел вместе с шестнадцатым столетием в вечность.

…Анна почувствовала неладное с ночи, когда неясная пока тревога выдернула ее из сна. Перекрестившись на иконы, в темноте начала стремительно собираться к отцу, привычно набивая котомки снедью для монахов – она приносила еду в память об убиенном муже, но на самом деле ездила в Донскую обитель лишь для того, дабы лишний раз увидеть отца. Все домашние еще спали, Танечка и Шурочка, Василий и Прошка (меж ними спал годовалый сын, рядом, в колыбели, сопела новорожденная дочь).

– Батюшка, верно, и не ведает, что правнучка родилась, – пробормотала Анна, уже представляя, как обрадует отца этой вестью, а сама все никак не могла унять охватившую ее тревогу. Собиралась тихо, дабы никого не разбудить, торопливо покормила скотину, сама запрягла лошадь в телегу. Только зачинался рассвет.

– Мать! Ты куда? – тихо окликнул ее вышедший на крыльцо Василий, еще чумной и опухший ото сна.

– К дедушке собираюсь, сынок. Ты спи! Умаялись вчера, поди…

– Чего сейчас-то? Чего вдруг?

– Надобно, сыне! Так надобно! – отвечала Анна отстраненно, мечась по двору.

– Обожди меня, оденусь, – буркнул Василий, заходя в дом.

– Сыне, не надо…

Но Василий не послушал. Успел тихо собраться, закинул лишь в рот кусок пирога мимоходом и вышел во двор, недовольный и мрачный. Причуды матери начинали ему надоедать.

Ехали молча – встревоженная Анна не могла разговаривать, а Василий злился на мать, все погонял мерно идущего коня. Сорвались ни свет ни заря!

Утренняя Москва была еще тиха, утомленная многодневным празднованием. Василий ехал через окраины, мимо пустынных слободок, где уже стояли столы с чистыми скатертями – и сегодня царь будет угощать народ! Подвозили в телегах бочки с хмельным. Стрельцы волочили за собой двух упившихся до беспамятства мужиков.

Наконец Василий вывел коня на прямую дорогу к монастырю и видел, как заволновалась Анна, едва издали показались стены и башни обители и возвышающийся над ними купол собора. И уже когда торопливо входили с котомками на подворье через низкие сводчатые ворота, донесся до них отзвук хора мужских голосов, поющего погребальный псалом, – верно, хоронили кого-то из братии, и Василий ощутил всем телом, как тревога матери передалась ему. Они стояли перед собором, из коего монахи, не прерывая пения, выносили открытый гроб. И хоть лицо облаченного в рясу мертвеца было укрыто черным полотном, Василий и Анна узнали покоившиеся на груди длани, некогда крепкие руки кузнеца и воина, а сейчас безвольные и необычайно бледные, в одной из коих был вложен большой медный крест. Не помня себя и не смея дать волю рыданиям, Анна и Василий, поддерживая друг друга, двинулись вослед гробу. Прямо позади собора уже приготовлена была могильная яма.

Анну братия знала хорошо, безмерно ее уважала. Монахи почтительно расступались, давая родичам усопшего подойти ко гробу, и, хоть это было строжайше запрещено, игумен позволил Анне приподнять покров с лица покойного, лик коего был уже обращен к Богу, потому живые не должны были лицезреть его. Однако же ей позволили, и Анна, приподняв дрожащей рукой черную легкую ткань, увидела под ней восковое, костистое лицо отца, торжественное и умиротворенное, и не выдержала, разрыдалась во весь голос, хотела прижаться к нему, но не дал Василий, оттащил матерь, крепко ее обняв. Она вопила и кричала, уткнувшись в грудь сыну, а монахи, отводя глаза, расправили покров, вновь аккуратно укрыв им лицо покойного.

И когда опускали гроб в могилу, издали радостно и заполошно начали бить колокола всех церквей и обителей – все еще радовалась Москва, славя нового царя своего. Со звоном этим, что доносился сюда, к могиле Архипа, рождался новый век, пока еще таинственный и полный надежд. Ты же спи во гробе своем, инок, и, ежели ведаешь уже скорое грядущее, неотвратимое и страшное, молись на небесах о детях и внуках своих.