Татарский стан расположился широкой дугой от Воробьевых гор до Коломенского. С высоты холмов хан Казы-Гирей глядел на Москву и все еще не мог отделаться от гнетущего чувства сомнения и тревоги. Виной тому стены и башни Борисова Царь-города, коих татары никак не ожидали увидеть. Что резвые всадники смогут сделать против каменной крепости? Русские переиграли его, припомнив, видимо, как однажды отец Казы-хана, великий Девлет-Гирей, разорил и сжег Москву! И чем дольше не являются отряды разведчиков, тем больше хана охватывают отчаяние и гнев. Еще племянник, царевич Сафа, жаждавший отомстить за своего брата Мурада, все время подле хана, заглядывает в самое лицо, боясь, видимо, разглядеть в нем охватившие повелителя чувства. Но Казы-Гирей умеет быть сдержанным, непроницаемым. Нет, слишком долго готовился поход, слишком большой путь преодолело войско, нельзя так просто уйти, не дав боя. Его сочтут слабым!

К счастью, пришедшие разведчики доложили, что лучше всего обойти Москву и атаковать возведенный «деревянный городок», тот самый обоз, захватив который можно было прорваться в город. Решено. Ждать больше нельзя.

И хан дал знак. Тут же загремели утробно барабаны, тревожно запели зурны, вознеслись кверху бунчуки и знамена с полумесяцем, зеленые и черные полотнища с изображением писанных арабской вязью молитв. Гордо реяло знамя с желтым трезубцем – тарак-томга, родовой знак Гиреев. Медленно, с тяжким и грозным гулом, двинулась на город татарская конница, как всегда разношерстная. Были воины в кожаных или меховых накидках, панцирях, кольчуге, тегиляях…

И вот уже Архип через бойницу в деревянном щите укрепления видел приближающуюся громаду всадников, сквозь утробный грохот тысяч копыт слышались гортанные крики воинов. Застучали снаружи щитов первые пущенные стрелы. С каменным ликом Архип воздел пищаль, стал целиться. Вот уже отчетливо видны войлочные шапки на головах всадников, остроконечные верхушки восточных шлемов. Они все ближе…

Нестройно, одна за другой где-то слева грохнули пушки, и послышался крик Лопухина, переходящий от натуги на визг:

– Пли! Бей их, братцы!

Затрещали пищали стрельцов, выстрелил и Архип в гущу надвигающейся конной лавины, тут же принял из рук заряжающего другую пищаль, снова прицелился. Всадники уже не наступали, носились вихрем перед укреплениями, слышались их крики, истошное ржание лошадей, все чаще в щит стучали стрелы. Очередной залп пушек заглушил прочие звуки, поле боя тут же окуталось дымом, и Архип, чертыхаясь, ждал, когда врага будет лучше видно, выбрал на мушку одного всадника в цветастом богатом платье: он с трудом удерживал кружащегося коня, размахивал оголенной саблей. Совсем рядом в щит вонзилась стрела, едва не залетев в отверстие бойницы, но Архип даже не шелохнулся, не потревожил затаенного своего дыхания.

– Ну что ты, уснул там? – окликнул Архипа стрелец, уже зарядивший для него другую пищаль. Архип не отвечал, подождал еще малость и выстрелил – татарина неведомой силой выбило из седла, прямо под ноги мечущейся из стороны в сторону конницы.

– Давай! – не отрывая устремленного через бойницу взгляда, крикнул Архип. Приняв заряженную пищаль, он вновь прицелился…

Понеся значительные потери, татары начали отступать. В траве бились и жалобно, как дети, кричали раненые кони. Вот стремительно перед глазами Архипа пробежала испуганная лошадь, волоча за собой убитого всадника, застрявшего ногой в стремени.

Борис Годунов и Федор Мстиславский, оба в бронях, издали наблюдали за сражением и, завидев, что татары отступают, дали знак. Запели сигнальные рожки, тут же в некоторых участках обоза образовались бреши – укрепления откатывались в сторону на телегах, и в поле стремительно вылетела русская дворянская конница, преследующая врага. Несся здесь во всю опору и Матвей, и в глаза ему тут и там попадались убитые люди и лошади, многие были разорваны снарядами на куски. Нескольких вражеских ратных он на ходу затоптал, не ведая, были они мертвыми или уже нет.

Он гнал коня, видя перед собой спины отступающих татар, и думал об одном: «Спасу тебя, батя! Я рядом уже! Рядом!» (сам, незаметно для себя, уверовал, что отец в плену, там, куда отступал враг). И невольно все больше погонял коня, что послушно мчался все быстрее и быстрее. Вдруг татары, развернувшись, лавиной рванули навстречу русской коннице. От неожиданности Матвей резко осадил коня, и тот, завизжав, встал на дыбы, а всадники неслись мимо вперед и там уже с грохотом сошлись с плотными рядами противника. Матвей в нерешимости так и стоял, наблюдая в стороне эту свалку, где падали, погибая, и чужие, и свои, валясь из седел или вместе с конями, но вскоре сам оказался в гуще сражения и тотчас был оглушен неимоверным шумом, исходящим отовсюду, – сабельные удары, конское ржание, грохот броней, нестерпимый жар и вонь конского и человеческого пота. Матвей вертел головой, надеясь не рубануть кого-то из своих, пока перед глазами не появилось лицо, чужое, степное, и по броне Матвея – сбоку, сзади, сверху – посыпались градом удары. Он отбивался саблей как мог, один раз даже чуть не выронил ее, напоследок рубанул и, кажется, ранил (или убил?) кого-то, но протрубили отступление, и он, охваченный ужасом, судорожно сжимая дедову саблю, мчался следом за своими, к спасительным укреплениям обоза. Вослед им уже летели со свистом татарские стрелы.

И уже в лагере Матвей, коего неудержимо трясло, сполз с коня, стянул со взмокшей головы шлем и уселся на землю отдышаться – грудь горела огнем. И только тут он заметил, что забрызган чужой кровью, что новая броня его, коей всегда так любовался, заботливо стирая каждую пылинку, исцарапана и измята. Взявшийся словно из ниоткуда холоп Онька дал господину напиться, оглядел броню, убедившись, что цела, осмотрел коня, что чудом оказался не ранен.

А татары тем временем пытались атаковать обоз с иного фланга, прощупывая слабые стороны, но снова были отброшены. Русская конница вновь готовилась к выступлению, и Матвей, надевая шлем и взбираясь в седло, чуял, как противный, липкий страх охватывал его при мысли, что нужно будет снова ринуться в страшную кашу сражения, пахнущую потом и кровью, где придется защищаться и убивать. Лишь думы об отце помогали преодолеть ужас и мчаться вместе со всей конницей навстречу врагу с оголенной саблей. И уже здесь, неожиданно для себя, ударом сабли развалил едва ли не напополам зазевавшегося татарского всадника, схлестнулся с другим, ловко отбивая удары, что болью отдавались во всем предплечье, но все же, кажется, сумел ранить врага, а когда русская конница вновь отступала за укрепления, Матвей едва не был схвачен арканом, но повезло…

Весь день хан посылал в атаку своих воинов, для поддержания боевого духа отправлялись в бой и крымские царевичи, и после одного из столкновений в лагерь принесли тяжело раненного пулей в живот Сафа-Гирея, что пришел мстить за брата, а теперь, бледный, стонал на носилках, мотая головой от боли.

Уже близился вечер, а татары так и не сумели ни на одном из участков прорвать оборону обоза. Но и вылазки русской конницы так или иначе захлебывались и не принесли определенного успеха. Наконец, когда опустились сумерки, битва утихла. Темное поле было усеяно людскими и конскими трупами.

И уже ночью, сидя у костра, смертельно уставший, но невредимый (за исключением множества ушибов и синяков от тяжелых ударов по броне), Матвей все еще видел перед собой отверстые рты воинов, лица, русские, степные, так быстро сменяющиеся в памяти, то искаженные яростью, то преисполненные ужасом, трупы, отрубленные конечности, вывалившиеся внутренности. Вспоминал, как спас боярина в дорогой кольчатой броне, у коего убили коня, и татары уже окружали его, дабы пленить, и Матвей, не раздумывая, с разбегу грудью своего коня врезался в них, разметав, кого-то успел рубануть даже, но главное, помог боярину взобраться на круп своего коня и вынес его из круговерти сражения. Каково же было его изумление, когда спасенный им снял шлем, показав лицо, – это был боярчонок, коего Матвей встретил день назад…

И вот, когда Матвей нехотя жевал кашу у костра, мучаясь от ломоты и боли во всем теле, Онька выхаживал запаленного за день коня, что также во многих местах оказался раненым (к счастью, легко), подошел тот самый боярчонок, обнял Матвея, сказал, что должник его теперь навеки, и наконец представился:

– Федор Шереметев я. Ныне знай, что можешь обращаться за помощью ко мне, когда пожелаешь. И ежели хана прогоним, подарю тебе коня. Доброго!

Матвей растерялся, не ожидая такого исхода, а юный Шереметев все улыбался, присел у костра, начал вспоминать минувший день. И Матвей ненароком сказал про отца, попавшего в плен. Шереметев помрачнел ликом, покивал, сказал:

– Мой батька в войне со шведами погиб, еще прошлой. Иван Шереметев Меньшой, может, слыхал? Я еще мал был совсем и не помню его…

Тогда к ним подошел Архип, устало волочивший ноги и воздевший на плечо пищаль; лицо его было черно от порохового дыма.

– Ты чего там так долго, деда? – спросил Матвей обеспокоенно. Архип отмахнулся, грузно опустился подле внука. Матвей представил деда Федору Шереметеву, и Архип кивнул ему в ответ, спросив:

– Ты кого из Шереметевых сын? А, Ивана Меньшого! Под Казанью были вместе, видал его. Молоды мы еще тогда были!

Глаза Федора Шереметева заблестели, то ли от слез, то ли от радости, что перед ним сидел человек, видевший отца живым.

– Об отце твоем в народе добрая память, царствие ему небесное. Ты уж не посрами, сынок, – оттирая лицо влажным тряпьем, говорил Архип. – Честно служи державе. Ты уж прости, что учить тебя вздумал. Я жизнь прожил.

Федор попытался расспросить Архипа о тех героических днях, когда взята была Казань, но тот отвечать не стал, говорил, мол, много годов ушло.

– Да и что вспоминать… Когда татары под Москвой стоят, – сказал Архип и задумчиво поглядел на огонь. Федор покивал и сидел молча. Почему-то от старика этого исходило такое тепло и сила, по коей, лишенный отца, скучал Федор, и ему так не хотелось уходить! Но было пора, и он, поблагодарив еще раз Матвея, хотел пожать руку Архипу, но тот, опустив голову, спал, сидя у костра…

А тем временем за кремлевскими стенами, в сердце обороняющегося города, в темных покоях государева дворца творил молитву царь Феодор. Как правитель, он содеял что мог – участвовал в распределении полков, да так, дабы местничество не помешало общему делу, попытался ободрить ратников на смотре (и до сих пор перед глазами их лица, сотни, тысячи лиц в памяти, и все они там, откуда еще недавно доносились раскаты пушечных выстрелов и треск пищальной стрельбы). И теперь царь, не оставивший Москвы в ее трудный час, пришел на свое поле боя. Еще никогда его молитва не была такой истовой и страстной.

Царица Ирина весь день была подле мужа, едва он вернулся во дворец. Слуги, бледные от страха, сидели тихо по углам, у сенных девок все валилось из рук. Общее волнение охватило, конечно, и Ирину, но ее утешала мысль, что брат защитит и Москву, и государя, и ее саму. Иначе не могло быть!

Спокоен был и царь Феодор, никому не выказывал своего волнения. Дворецкий Григорий Васильевич Годунов явился к царю, доложив о положении во дворце, но не выдержал и от великого волнения заплакал. Ирина поначалу устыдилась трусости родича, но сам царь подошел к нему, огладил по плечам, утешая, и молвил уверенно и твердо:

– Не бойся! Сей же ночью поганые побегут и завтра тех поганых не будет!

Ирина, пораженная увиденным и сказанным, пристально глядела на мужа, будто заново его изучала для себя. Феодор, отпустив слуг, подошел к супруге, обнял и молвил тихо:

– И ты не бойся. Лучше спи… Спи!

И Ирина, несмотря на доносившийся в покои гром сражения, даже не поняла, как провалилась в глубокий безмятежный сон, едва она легла на государево ложе. Уснула в чем была – в домашнем льняном сарафане и кокошнике…

…А теперь, когда очнулась, то увидела кромешную тьму вокруг, и лишь тусклый свет лампадок освещал согнутую в поклоне у иконостаса фигуру Феодора. Снаружи была тишина, звенящая, и Ирина невольно подумала, что татары уже ушли. Но нет, видны отсюда огни лагеря, слышны даже разговоры ратных между собой, до того было тихо вокруг!

Ирина побоялась окликнуть мужа, встала, оправила свое одеяние, тихо подошла к Феодору сбоку, хотела огладить его плечо, но тут Феодор поднял голову, и она увидела, что вся борода и губы его были черны от крови, истекавшей из носа, и что весь ковер под ним и полы его длинной белой рубахи сплошь были в кровавых каплях. И взгляд его был иным, не живым вовсе, словно Феодор находился уже в другом мире, подле самого Бога, у коего уже множество часов вымаливал победу над басурманами. Потрясенная увиденным, Ирина все же попыталась дотронуться до мужа, и, едва протянула руку, за окном оглушительно ударила пушка, потом одна, другая, гул выстрелов нарастал, и зазвенели задрожавшие на столе кубки и блюда…

– Кто приказал? Кто? – кричал выскочивший из шатра Борис. Лагерь весь пришел в оживление, вокруг царили шум, крики, суета, ратники спешно надевали брони.

– Деда, что это? – вмиг очнувшись ото сна, прокричал Матвей, но Архип не отвечал, сам пораженный происходящим. Земля тряслась под ногами, будто грозилась разверзнуться и уничтожить всех разом.

Били одновременно со всех орудий – со стен Кремля, Царь-города, Китай-города, Симонова и Новодевичьего монастырей, и укрепленный город зловеще освещался в ночи вспышками непрерывных выстрелов.

– Узнай, что там, – приказал Богдану Вельскому Федор Мстиславский, силясь перекричать несмолкаемый грохот и шум. Он видел, что снаряды летели в темное поле, усеянное лишь трупами, и что противника там нет (поначалу все подумали, что татары предприняли ночную атаку на город). Стрельба стихла так же неожиданно, как и началась, все смолкло, и город утонул в гуще порохового дыма, проникшего даже в царские покои…

Ирина, завороженная страшным и величественным зрелищем массовой ночной стрельбы, отшатнулась наконец от окна и обернулась к мужу, ни на мгновение не прерывавшему своей молитвы, и обомлела, потеряв дар речи, – все пространство вокруг Феодора освещалось какими-то неосязаемыми, будто невидимыми лучами, и над головой его был свет, напоминающий по очертанию нимб…

– Господи, – прошептала Ирина и рухнула перед ним на колени в забытьи, словно увидела святого…

До сих пор неизвестно, почему и как началась всеобщая пальба. Есть предположение, что отвязавшийся конь убежал из русского стана и сподобил охваченных за столько дней нервным напряжением людей открыть огонь, посчитавших, что враг близко, также есть мнение, что это произошло умышленно, дабы напугать противника.

Но, так или иначе, утром татарский стан опустел. На месте лагеря остались брошенные, груженные рухлядью телеги, разбросанные всюду пожитки, по полю бродили оставленные лошади, ревели тревожно верблюды, и путь орды был усеян всем, что они теряли в спешке. Попадались трупы лошадей и тела задавленных в бегстве татар.

И так же до сих пор неясно, что сыграло ключевую роль в спешном отступлении крымцев. Ночная пальба, испугавшая ханское войско? Организованная накануне стрельбы вылазка отряда под командованием воеводы Василия Янова, что атаковал татарский лагерь посреди ночи? (Отряд, впрочем, далеко пройти не сумел, атака была отбита, и Янов со своими людьми отступил.) Может, слова русских пленников, сообщивших татарам, что на подмогу Москве идет из Корельского уезда огромное войско? (Пленники эти якобы были подосланы самим Борисом, и он таким образом повторил уловку князя Воротынского под Молодями, добившегося таким же обманом отступления Девлет-Гирея.) Так или иначе, татары после безуспешного штурма русских позиций бежали, и люди тогда воспринимали это не чем иным, как Божьим заступничеством. Царь Феодор сумел упросить Господа прогнать басурман прочь от Москвы…

Узнав об отступлении татар, Годунов и Мстиславский приказали конным полкам преследовать их, дабы успеть отбить полон и нанести врагу еще больший урон.

– Батя! Батя! – кричал Матвей, спешно надевая бронь и все отпихивал Оньку, что пытался помочь, но делал все нерасторопно и медленно. И когда Матвей взобрался в седло и погнал коня во весь опор, Оньку окликнул подошедший Архип.

– Молвят, отряд, где Михайло был, у реки Пахры бой принял. Подсоби-ка, сынок, съездим туда, – сказал сурово. Неясно откуда сумел достать и коня, и телегу – на всякий случай. С собою нес две пищали, заряженные, от беды.

А Матвей скакал, едва не запалив коня, но все же вскоре пожалел животину, сбавил ход. Он жадно оглядывал округу, ища отца всюду, где побывал враг, но наблюдал лишь потерянную или выброшенную рухлядь, мертвые тела врагов. Позже встретился Матвей с Федором Шереметевым, коего узнал по его дорогой броне, – тот гордо ехал во главе своего конного отряда и вел за собой в Москву десятка три захваченных татар. Матвей с презрением оглядел этих «грозных покорителей степей», ныне таких жалких, побитыми собаками взглядывающих на молодого русского ратника. Но среди них были и те, кто поглядел на него косо, исподлобья, с ненавистью. Матвей едва не схватился за саблю, но боевой холоп Шереметева, сам заметив это, ударил одного татарина плетью по голове:

– Шагай, бес!

Матвей же отправился догонять преследующие врага полки. Однако ему больше не пришлось сражаться в этот раз.

А тем временем отбившиеся татарские отряды были настигнуты под Тулой, Михайловом, Пронском, большая часть из них была убита или взята в плен. Хан же с основным войском, которое продолжала трепать русская конница, отбивая пленных, под Серпуховом перешел Оку и двинулся в Крым. В одном из столкновений он был даже ранен, однако сумел с остатками войска вернуться в Бахчисарай. Вскоре после возвращения от ран скончался царевич Сафа-Гирей, чудом избежавший плена при отступлении.

Татар же преследовали до Судбищ, где почти сорок лет назад небольшой отряд стрельцов отчаянно защищался от полчищ Девлет-Гирея и сумел обратить врага в бегство. Князь Мстиславский и Годунов, остановившись в Серпухове, велели войскам возвращаться, и Мстиславский тут же отправил к государю гонца с посланием, где доложил об окончательном изгнании врага в степи и, поминая уязвленное свое достоинство при распределении полков, не упомянул в грамоте Бориса Годунова. Несколькими днями позже государь жестко ответит ему, мол, князь Мстиславский, несмотря на родословные счеты, обязан родичу государя оказывать предпочтение и что «писать грамоты по-своему, против государевой грамоты, не след». Однако опаляться на князя не стал, не желая омрачать радость победы.

Собравшимся в шатре князя воеводам посланный государем стольник Иван Никитич Романов, еще совсем мальчишка, преисполненный важностью от столь ответственного поручения, передал государевы слова:

– И вы, бояре наши, крымских людей побили, языков поймали, и крымский царь отошел, услышав звук полков наших, и то сделалось Божьей милостью и промыслом боярина князя Федора Ивановича Мстиславского и конюшего Бориса Федоровича Годунова.

В одном шатре сидели Мстиславский, Годунов, князь Трубецкой, Глинский, бояре Романовы. Был тут и Богдан Вельский, наверное, только сейчас осознавший, что прощен окончательно, и он с благодарностью взглядывал на Бориса, что даровал ему второй шанс. Иван Никитич же раздал воеводам наградные золотые монеты – подарок государя.

Москва встречала победителей колокольным перезвоном и всеобщим ликованием людским. В присутствии думы и духовенства государь подозвал Годунова, пожаловал ему со своего плеча шубу, снял с себя массивную золотую цепь и надел ее на плечи Бориса, тот же Иван Никитич поднес золотой кубок, принадлежавший когда-то Дмитрию Донскому, победителю татар в Куликовской битве. Борис, ратные труды коего столь щедро были оценены государем, стоял перед ним, смиренно опустив голову, а мысли его были об одном – всем доказал! Всего добился! Теперь не будет силы при дворе большей, чем у Годуновых! Теперь никто не посмеет против пойти. Не сумеет!

Но он не ведал, что в те самые дни, когда столица праздновала победу, уже текли о нем среди народа новые мерзкие слухи, мол, Бориска сам татар навел на Москву, дабы отвлечь люд и государя от гибели царевича Дмитрия. Ныне все, что бы он ни содеял для державы, оборачивалось против него. И вновь хватали на улицах тех, кто распространял сию крамолу, и вешали их на торговых площадях, но добиться этим ничего не смогли, ибо насильно привить любовь народа никак невозможно…

И в те самые дни, когда Москва еще гудела радостным колокольным перезвоном, люди стали возвращаться в свои деревни. И едва Анна с дочерями и сыном Василием вернулась в родимый дом, прибыли Архип, Матвей и Онька и привезли с собою страшную ношу. Только увидев в телеге наспех сколоченный деревянный гроб и заметив мрачные лица отца и сына, Анна, пошатнувшись, едва не упала. Дети выбежали на крыльцо, замерли, пораженные. И Анна, мимо вернувшегося с рати сына, мимо отца, что пытался ее удержать, бросилась к телеге, взмыла в нее, схватилась за крышку гроба, столкнула ее и тут же закричала, исступленно, страшно. Хоть лицо лежащего в гробу мертвеца было разворочено сабельным ударом и изуродовано начавшимся тлением, она узнала Михайлу. То ли от увиденного, то ли от тяжелого трупного запаха, исторгшегося из гроба, Анна начала заваливаться назад, и Онька чудом успел ее подхватить. Архип поспешил закрыть гроб и бросился к дочери, что сидела без чувств на земле. Васька, бледный, дрожащей рукой протянул ей ковш с водой, дал напиться, и, очнувшись, она снова завыла, запричитала несвязное, и к ней бросились дочери, подхватив рыдания. Васька с Матвеем обнялись, и Матвей трясся в беззвучных рыданиях на плече брата.

– Увози за дом, туда. Внутрь нельзя, смердит сильно, – приказал Оньке Архип, и холоп послушно увел коня, что тащил за собой телегу с гробом Михайлы. Напуганные ревом Анны крестьяне стали подходить к ограде, мужики стягивали с голов шапки, крестились, бабы качали головами, жалея госпожу, утирали слезы…

В честь победы на крымцами царь Феодор на месте обоза, а именно там, где находилась походная церковь с Донской иконой Божьей Матери, велел основать монастырь, и назван он был в честь этой святыни – Донским, став таким образом настоящим памятником защитникам Русской земли, отстоявшим Москву.