К Москве спешно стягивались полки. Шли из Корельского уезда, где все еще продолжалась борьба со шведами, шли из Серпухова, с берегов Оки, из рязанских, орловских, тульских мест. Мимо конных отрядов текли людские потоки, со скрипом телег, руганью, рыданиями жонок, воплями детей и ревом скотины. Уносили все, что могли унести, остальное зарыли – авось Бог милует и не сожжет татарва родную избу, не ограбит дочиста. А пока, бросив деревни, народ торопился под защиту городских стен. Ратникам, бросавшим окраины, порой кричали вслед проклятия, мол, из-за вас погибать люду, почто уходите? Ратники отвечали грубо, порой замахивались плетьми – все напряжены. Что поделать, коли уже известно: под Москвой воеводы русские решили дать бой татарам.

В памяти людей еще остался тот страшный день, когда другой хан, Девлет-Гирей, сжег и дочиста ограбил Москву. Тогда покойный царь Иоанн бежал со всем своим двором. Но сейчас, молвят, государь Феодор уезжать не намерен, желает остаться в Кремле и молиться со всем народом о победе над врагом. Не собираются ныне так просто отдавать врагу столицу. Да и Москва нынче другая, опоясанная белой стеной Царь-города.

И сам Борис с колокольни Ивана Великого, куда он полюбил подниматься в последнее время, глядел на город и, видя издалека свое детище, белеющее на фоне множества зеленых садов и деревянных верхушек теремов, мыслил о том же: пусть сначала попробуют татары пройти через эти стены!

Он видел также, как через городские ворота нескончаемым потоком все приходил и приходил люд из окрестных деревень и городов, слышал перезвон колоколов, доносящийся из разных уголков Москвы, а сам думал о том, что все уже уготовано, осталось ждать, когда окончательно стянутся полки. А пока, по решению Бориса и распоряжению государя, на окраине столицы, между Серпуховской и Калужской дорогами, у Данилова монастыря, возводились деревянные укрепления – огромный гуляй-город. Здесь должен будет располагаться обоз. И тут рассчитывали дать татарам основной бой, ибо понимали – не станет хан штурмовать каменные стены Царь-города…

Готовилась Москва, шумела, бурлила многолюдьем. А Борис все чаще рассуждал о причинах, побудивших хана начать очередной масштабный поход.

Во-первых, наконец закончилась междоусобная резня между сыновьями и внуками покойного Девлет-Гирея. Тогда-то, в те страшные для Крымского ханства годы, в Астрахань прибыл просивший убежища царевич Мурад-Гирей. Борис даже сейчас словно видел перед собой его лицо, щекастое, безбородое, вспомнил робкий взгляд черных степных глаз. Несчастный юноша…

Отец Мурада, Мехмед-Гирей, старший сын и преемник Девлет-Гирея, за непокорство турецкому султану был низложен и убит собственным братом, Ислям-Гиреем, который волей султана стал новым ханом. После того старший брат Мурада, царевич Саадет-Гирей, ввязался в долгую и кровавую войну с дядей Ислямом, проиграл ее и бежал в Кумыкию[14]. Тогда-то Мурад и оказался в Астрахани, откуда вскоре прибыл в Москву.

В столице царь Феодор и бояре встречали его как знатнейшего гостя, он обедал с государем за одним столом и тогда же торжественно просил у Феодора Иоанновича покровительства. Это был тот самый год, когда против Годуновых зрел заговор Шуйских, когда толпа разъяренных горожан шла громить их палаты, а Борис уже в те дни грезил посадить на ханский престол Мурада и тем самым навсегда отторгнуть Крым от турок. Мурад же жил в Астрахани подобно царю, со своим двором, слугами, казной. Борис ожидал, что влияния Мурада хватит, дабы склонить на сторону Москвы ногайских мурз, кавказских вождей, крымских беев и других царевичей, дабы Мурад смог во главе большого войска и многочисленных союзников прийти и сокрушить дядю Исляма. Но тщетно. Единственные, кто прибыл на зов Мурада, были его братья, Саадет и Сафа.

Зимой 1587 года Борис даже начал готовить военный поход на Крым, дабы наконец исполнить свою цель. Спешно воеводам было приказано строить каменные стены вокруг Астрахани на случай обороны, собирались полки, но… походу не суждено было состояться. И подозрительно, очень скоро, царевич Саадет внезапно умер в Астрахани. Борис тут же велел местным воеводам усилить стражу царевичей, чувствуя, что дело не обошлось без хана Исляма.

Однако вскоре умер и сам хан Ислям, новым правителем стал его брат Казы-Гирей. Сосредоточив в своих руках всю власть, он принялся звать обратно родичей и вельмож, покинувших Крым во время междоусобных войн. Звал он и Мурада с Сафой, обещал почетные должности при дворе. Но Борис не собирался лишаться столь значимого союзника (или пленника?), потому решил обойтись малой кровью – Сафе позволили с его воинами и слугами уйти в Крым, а Мурада спешно вызвали в Москву, где вновь встречали его подобно царю, поили и кормили. После того приема Феодор сказал Борису тихо: «Что-то царевич твой совсем поник. Гляди, пожухнет тут, не дай Бог. Может, отпустим его?» Борису пришлось еще долго объяснять государю, почему это невозможно. Мурада попотчевали и вновь отправили в Астрахань, под пригляд местного воеводы. А уже вскоре пришлось объяснять и послам крымского хана, почему Мурад не явился на зов своего правителя. Тогда опытнейший Андрей Щелкалов объяснял им, что Мурада никто насильно не держит, что у него всегда есть выбор, остаться во владениях государя Феодора или же вернуться в Крым. Вскоре Борису доложили, что сам Сафа, брат Мурада, тайно встречался с русскими послами и просил, дабы те помогли Мураду вернуться в Крым, где его ждали обещанные почет, любовь и уважение.

В следующем году хан Казы вновь звал племянника домой, и Мурад сам тогда отправился в Москву, где вновь обедал с царем и боярами, и тогда он спросил у Бориса, сможет ли он добиться от государя дозволения уехать в Крым. Борис заверил царевича, что сейчас это очень опасно и нужно переждать, что Мурад для государя словно сын и царь Феодор, как покровитель, должен его оберегать. Борис никогда не видел Мурада таким опечаленным, как тогда. Лишенный внутренней силы, жесткости, Мурад покорился вновь и отбыл обратно в Астрахань ни с чем.

И вот в апреле этого года, прямо накануне убийства царевича Дмитрия, из Астрахани пришло известие, что царевич Мурад скончался. Борису казалось тогда, что удача отвернулась от него, ибо со всех сторон рушилось, осыпалось то, что он создавал так долго. Разозленный Казы-Гирей начал обвинять Москву в гибели своего племянника, как и русские послы в том же обвиняли крымских вельмож.

Очень на руку хану был и приезд к нему шведских послов – король Юхан, проигрывавший войну, просил крымцев о помощи против общего врага. Как не воспользоваться тем, что значительная часть войска воюет со шведами, и не повторить поход великого Девлет-Гирея, уничтожившего однажды Москву? Почему не отомстить наконец московитам за вероломное вмешательство в политику Крымского ханства, за гибель царевича Мурада (хотя так и не было понятно, как и отчего он скончался)? Все сошлось как нельзя лучше для хана Казы, сплотившего вокруг себя весь Крым и значительную часть Ногайской Орды.

Все это Борис понимал как никто. И осознавал, что иного выхода, кроме как биться и до последнего защищать столицу, нет. К слову, вместе с ханом войско вел и царевич Сафа, столько лет живший в Астрахани в почете и уважении, а теперь шедший уничтожать тех, кто дал ему кров, пищу и защиту.

– Ну поглядим, – протянул Борис, еще раз с высоты окинув взглядом белокаменные стены Царь-города, и стал тереть зудевшие от нетерпения ладони, словно крымский хан бросил вызов лично ему…

К первому июля все полки наконец собрались под началом князя Федора Мстиславского, назначенного, конечно, главным воеводой, и встали под Коломенским. Ждали вестей с южных границ о движении ханского войска.

Стены Царь-города, Китай-города и Кремля ощетинились орудиями и пищалями. Даже огромная Царь-пушка была приведена в боевую готовность. Ее грозное жерло «глядело» из Китай-города в сторону Москвы-реки для защиты переправы к главным кремлевским воротам.

Ощетинился орудиями и обоз, выстроенный у Данилова монастыря по приказу Годунова, – валы и наспех сколоченные укрепления из досок, бревен, телег, установленных так, чтобы создавалось несколько линий обороны и на каждой линии – стрелки и орудия, а в ядре – огромный гуляй-город. Здесь была установлена даже походная церковь, куда патриарх Иов по приказу государя доставил Донскую икону Богоматери, с коей когда-то русские одержали победу на Куликовом поле и которая была подле царя Иоанна при взятии им Казани и Полоцка.

Михайло, только прибывший вместе со своим холопом Онькой со шведской войны в числе вызванных оттуда ратных, с изумлением обозревал подготовленный к обороне город. Воины, что ехали с ним, изумленно проговорили:

– Да, придется хану попотеть, дабы ныне Москву взять…

Здесь, за деревянными укреплениями, приказано было им встать и дожидаться новых указаний. Многое было еще не готово, работы не прекращались ни на минуту. Таскали и рубили бревна, тесали доски – тысячи людей, занятые укреплением обоза, сновали всюду, было не протолкнуться. Пахло свежим деревом.

Молвили, что назавтра назначен общий смотр войск самим государем. И тут же, в этом «городище», встретил Михайло своего давнего товарища Никиту Лопухина, ставшего уже к тому времени стрелецким сотником. Михайло тискал его за плечи, дивясь тому, как раздобрел, раздался в плечах Лопухин, с восхищением разглядывал на нем кафтан с горностаевым подбоем, шитую жемчугом корону на шапке с меховым околышем и твердил:

– Рад за тебя, друг! Давно же ты к этому шел! Свершилось!

– Жемчуг с кафтаном ничего стоить не будут, ежели Москву не отстоим. Но, мыслю, отстоим! У меня среди ребят порядок жесткий! А ты-то как? Что там свеи? Бьем их, супостатов?

– Зимой потрепали их малость. Больше по городам сидели. Думается, хан со свейским королем в сговоре. Когда уходили оттуда, опасались наши, что свеи тоже на нас в поход двинутся.

– А пусть попробуют! – хитро прищурился Лопухин, картинно уперев руку в правый бок. – Сначала хана в шею погоним, а после и их тут хлебом-солью встретим!

Затем Лопухин пригласил Михайлу оглядеть деревянные укрепления, все сказывал, как несладко придется татарам, ежели они задумают прорваться вглубь «городка», и Михайло кивал, соглашаясь, – уж больно великую силу Москва выставила перед врагом.

– Тут тесть твой укрепления ставил. Лихой он у тебя, – донеслось до уха Михайлы. И он не сразу осознал, о ком речь, затем с удивлением уставился на друга.

– Батя тут? – спросил Михайло, едва не выкрикнув.

– С сыном твоим старшим приехал. Ты не знал? А он еще пищаль у меня выпросил, стреляет он так, что многим в сотне моей до него еще дюже далеко! А ты чего?

– Чего ж ты молчал? – выкрикнул Михайло и бросился куда-то вглубь лагеря, искать сына. Вглядывался в незнакомые лица, вливался в царившую здесь суету, и холоп, что неотступно следовал за ним всюду, уже не поспевал за господином и едва не потерял его из виду. Лопухин созвал своих стрельцов, велел найти Матвея и сам спешил за Михайлой, торопливо шагая по устеленной стружкой траве.

– Батя! Батя! – донеслось вдруг до уха Михайлы, и вот лицо, до боли родное и любимое, мелькнуло перед очами. Они обнялись, и Михайло, прижимая сына к груди, еще не мог поверить, что встретил его, чуть отстранял от себя порой, дабы узреть, как возмужал парень за то время, пока отец был на войне.

– Окреп, а! Окреп как! – с выступившими на глазах слезами восклицал Михайло. – Совсем муж… Воин!

– А ты поседел дюже, батя, – дрогнувшим голосом отзывался Матвей, тоже улыбаясь сквозь слезы.

– Не то слово, поседел! Бороду, словно монах, до груди отпустил, – поддакнул нагнавший, наконец, друга Лопухин.

– Некогда мне там стричь ее было, – отмахнулся Михайло. – Подожди, а где мать? Где Васька? Дочки?

– Дед Архип настрого запретил их сюда везти, всей деревней в лесах схоронились. Мать, девочки там. И Васька за старшего с ними.

– Васька, небось, затосковал, что с тобой Москву защищать не пришел? – вопросил Михайло, зная о том, как старший сын любит дразнить младшего.

– Да рано ему еще, – отмахнулся Матвей, и Лопухин невольно улыбнулся, дивясь, как многими жестами, фразами, повадками парень походил на своего отца.

– А где же дед сам? – стал озираться Михайло, все еще силясь отдышаться от нахлынувших на него чувств.

– Уже послал за ним. Скоро приведут, – сказал Лопухин, затем ушел, дел было еще много.

Вскоре появился Архип, в коротком суконном кафтане, подпоясанный ремнями с сумками для пуль и пороха; порты его были заправлены в высокие, по колено, кожаные сапоги. Во взгляде его, походке, движениях словно возродилась та молодецкая удаль, с коей когда-то Архип уходил под Казань. Иными словами, родные никогда не видели его таким ободренным. Архип крепко обнял Михайлу, спросил про войну со шведами, зять же в свою очередь встречу начал с упрека:

– Чего Анну с детьми заставил по лесам шастать? Там безопаснее, чем тута, за стенами Москвы?

– Еще непонятно, где лихого народа теперь больше, в Москве иль в лесу где-то. Не ворчи, место надежное, я им там чуть ли не избу вырубил. Чай, о татарах давно говорили. Успели и добро спрятать, и семью устроить. А в стены Москвы я не верю. Двадцать годов назад они ее не спасли. – Архип отвечал с достоинством, каждое слово будто молотом выбивал, обиды не показывал, хоть упрек зятя и задел его. Михайло осознал, что тесть прав, позже сам вновь обнял Архипа и попросил прощения.

Вечерело, и лагерь, и поле перед городом засветились множеством походных костров. В котлах варили кашу с мясом, сытную, от коей вымотанных людей тут же клонило в сон. Уснул холоп Онька, прямо на земле, подобрав к животу ноги. На расстеленной попоне, подложив под голову руки, спал Матвей, похрапывая. Михайло узнал покоящуюся рядом с сыном убранную в ножны саблю – Архип, видать, отдал внуку свой старый казанский трофей. Ратники расходились спать, и у костра вскоре остались лишь Архип и Михайло.

– Молодой сон, глубокий. Давно уже так спать не могу, – глядя на сына, проговорил Михайло.

– Притомился за день, соколик, – с кряхтением отвечал Архип, укрывая внука своим кафтаном. Тот сквозь сон даже пытался сопротивляться, но потом сдался, повернулся на бок, по-детски зачмокал губами и вновь захрапел. Архип усмехнулся, закатывая рукава просторной нижней рубахи, кою носил под кафтаном.

– Онька коней кормил? – спросил вдруг Михайло озабоченно. – А то за ним глаз да глаз…

– Кормил, кормил, – заверил его Архип. Он поднял взор на зятя, тот сидел спиной к нему с опущенной головой, обхватив колени руками. «Уже и сам седой весь», – подумал Архип, глядя на его затылок, и сказал вслух, прерывая воцарившуюся тишину:

– Татарва нынче весь хлеб потопчет небось, до жатвы еще далеко. Тяжко люду придется…

Но Михайло молчал. Тогда Архип поднялся, обошел костер, перешагнул через спящего внука и сел подле Михайлы, огляделся вокруг, пытаясь понять, на что глядит зять. Укрепления, рвы, орудия, костры на всем лугу и там, далее, за притихшей во тьме рекой, и освещаемая отблесками огней белая громада стены Царь-города, ее глухие башни с темными глазницами бойниц. Скоро здесь будет бой. И Архипа охватило до боли знакомое волнение, когда нутро трепещет неудержимо в преддверии скорой битвы, неизбежной, неотвратимой. И сколько погибнет? Одному Господу ведомо…

– Я пока тамо был, со свеями воевал, много думал, – прозвучал вдруг голос Михайлы, – думал о жизни своей. Вспоминал Бугровое, отчий дом, что литвины сожгли. Как холопом был, вспоминаю часто. Аж липким потом покрываюсь, как вспоминаю все это. Последние годы…

– Ты к чему о том, Миша? – спросил осторожно Архип.

– Устал я, батя! Думал, кончится война, вернусь домой, долой службу. Сыновья вон какие выросли! Смена моя! Теперь им.

– А ты что же? На печи лежать?

– Семья, бать. – Михайло вдруг обернулся к тестю, и сердце Архипа дрогнуло – он впервые видел зятя таким открытым, живым… настоящим. Словно снялась ветхая, закостенелая личина, и обнажилось лицо человека уставшего, жаждущего любви и умиротворения.

– Я понимаю тебя, – погодя, ответил Архип, глядя в глаза Михайле, темные и жалостливые, как у умирающей лошади.

– Не понимаешь. – Михайло отвернулся, тряхнул полуседой головой и, подняв глаза, злобно, тяжело уставился перед собой. – У вас с Белянкой, царствие ей небесное, иначе все было! Много зла я содеял. И Анна настрадалась от меня. Когда уезжал на войну, видел, что разлюбила. Что не мил я ей боле. Тогда и подумал: и пусть. Обида на нее даже точить сердце начала. А время прошло, понял, что нет человека мне роднее. Что сам виновен во многом. Такая злость непомерная меня обуяла! На самого себя… И теперь редкая ночь проходит, дабы я лица ее не увидал перед собой. Ныне поздно, наверное, менять что. Скажи, батя?

– Отчего ж поздно, – погодя, отвечал Архип, – коли ратную службу решил оставить, глядишь, получится чего! Скоро сыновей женить надобно! С тем не тяните… Да и я вам мешать не стану. Хотел в обитель уйти, постриг принять. Лучше так, чем на печи лежать, на глазах родичей мхом покрываться! Может, там от меня больше пользы будет. Да и у самого ран много на душе. Иного исхода, дабы их перебороть, не вижу для себя. Вот так вот, сынок!

Поднявшись, Архип принялся тушить костер, затем похлопал зятя по плечу, упрекнул, что надобно спать, ибо государев смотр уж скоро. Михайло послушал его, стал укладываться на попону рядом с сыном и вдруг увидел, что Архип решил уходить.

– Куда ты, бать?

– К стрельцам, к полку, куда дружок твой меня определил. Мне, старику, сон без надобности! А там ребята молодые на страже стоят подле орудий. Сменить надобно! Спи!

Михайло внезапно почувствовал, что готов открыть то, что наболело за долгие годы, что мучило весь день, пока видел глаза Архипа, хотел покаяться за Алексашку, коего непонятно за что презирал, ненавидел, коего обрек на пытки и гибель (чудом не случившуюся), даже обернулся, привстав на локте, и окликнул тестя в спину.

– Чего тебе, сыне?

И вдруг смалодушничал, потупил глаза, молвил:

– Да нет… Ничего…

А утром с тягостным ощущением вспоминал вчерашнюю свою слабость, мол, чуть ли не впервые в своей жизни позволил кому-то открыться. Вздор! Тряхнул головой, огляделся по сторонам.

Михайло с сыном, оба в броне, стояли на смотре в строю конного полка, далее растянулись стрелецкие ряды. Михайло пытался высмотреть своего друга Лопухина, но не смог. Зато разглядел вдалеке сидящего верхом Бориса Годунова, только вместо привычных дорогих одёж на нем были броня и кольчуга. Молвили, он и будет командовать «обозом».

И вот мимо строя на атласном черном коне в серебряной сбруе и цветастой, шитой золотом и серебром попоне, медленно проезжал облаченный в броню государь со сверкающим островерхим шлемом на голове – само олицетворение обороняющейся Москвы. Царь вел коня неторопливым шагом, дабы была возможность заглянуть в лицо чуть ли не каждому воину. У кого-то в строю государь спрашивал имя, где находится дом ратника, беспокоился о его здоровье и, получив ответы, добавлял: «Я буду молиться за тебя».

Матвей во все глаза глядел на государя, еще не веря, что видит его так близко, и уже представил, что ежели царь спросит его имя, то Матвей не выдержит, растеряется и рухнет с коня. Но Феодор Иоаннович проехал мимо, бегло скользнув взглядом по лицу Матвея. Изумленный, он обернулся к отцу, у коего, казалось, на лице не дрогнул ни один мускул, только лишь он подмигнул сыну едва заметно.

Архип же, стоя среди стрельцов и пешей рати, невольно искал в царе, когда тот проезжал мимо, общие с Иоанном черты (и находил!). Нахлынули почти позабытые чувства, смутные, гадкие воспоминания застлали взор, и Архип опустил лицо, лишь бы царь не приметил его, не заговорил с ним. И нет, он не остановился, да и было видно, что сопровождавшие государя бояре торопили его. Возле Архипа какой-то пожилой ратник не выдержал, повалился на колени, стал громко славить царя и креститься на него, словно на икону. Феодор на мгновение обернулся к нему, но ничего не сказал, торопился дальше. К царю подъехал рысью Борис, тоже о чем-то начал говорить. Тогда царь спешился, его примеру последовали и остальные бояре, и тогда они все вместе начали ходить меж укреплений, разглядывали их. Какие-то старши́е поясняли, как устроена оборона обоза, и сам государь живо интересовался всем, кивал, слушая ответы старши́х и воевод. Видели прочих воевод, что руководили обороной города. Кроме Мстиславского были тут князья Трубецкой и Глинский, Федор и Александр Романовы. Замечен был и Богдан Вельский, коего Борис вернул, наконец, из ссылки, и теперь он ходил всюду возле Годунова, будто верный пес, лишенный ныне всякой величавости, тихий, невзрачный, постаревший.

– Гля-ко, чего это князь Мстиславский чернее тучи ходит? – послышалось шепотом в рядах. Архип поглядел внимательно на князя, что шел с другими придворными, сопровождая царя.

– Может, худое что приключилось? – предположил еще кто-то. Тут же командный голос Лопухина заставил говоруна замолчать – в строю должна была быть тишина.

О, честь князя Мстиславского вновь была задета Годуновым. На минувшем военном совете государь приказал ему в числе всех воевод и полку его быть «при Борисе» в обозе. Это он, он должен быть во главе обороны! Это «при нем» должен быть Борис, а не наоборот! Но накануне прихода татар князь не решился заявить о местнической обиде и ходил подле государя, стиснув зубы и задрав бороду.

А тем временем с южных земель спешил к Москве поредевший, истрепанный отряд головы Степана Колтовского, и уже была глубокая ночь, когда он достиг столицы и доложил о своем прибытии. К его удивлению, Степана вскоре привели к обозу, где стояли воеводские шатры, и приняли его лично государь, Борис Годунов и Федор Мстиславский. Черный от дорожной пыли, едва стоявший на ногах, он хотел повалиться на колени, но не смог, боялся, что не встанет больше. Феодор, поняв это, дал знак, и Степану поднесли скамью, дали испить квасу. Захлебываясь и обливаясь, Степан опорожнил целую братину и, вперив в государя красные от устали и недосыпа глаза, доложил, что минувшим днем хан со всем войском «перелез Оку пониже Серпухова под Тешиловым», откуда стремительно идет к Москве, не распуская для грабежа войска, и горят беззащитные посады Тулы и Серпухова, и взято множество народу в плен.

– Я, как мог, отходил, нападал на мелкие отряды татарские, что отбивались от основного войска, но тщетно, государь, много их, не устоять нам было. От отряда моего остались лишь я да еще несколько ратных, ранены все, легко ли, тяжело ли. Идут они быстро и сегодня к ночи окажутся у Москвы.

Государь сидел, опустив очи, Мстиславский и Годунов мрачно взирали на Колтовского, затем Борис дал, наконец, знак, дабы его увели, накормили и уложили спать. Затем, взглянув на Мстиславского, сказал:

– Ежели хан сегодня окажется у Москвы, то мы не успеем до конца укрепить обоз. И тогда нам не устоять.

– Людей много идет к Москве? – спросил вдруг Феодор, не поднимая глаз.

– Много, государь, – отвечал Мстиславский.

– Надобно защитить всех, кто ныне на пути в столицу! – решительно заявил царь. Борис поглядел на Мстиславского и понял, что князь думал ровно о том же, о чем и Годунов.

– Прикажу собрать отряд, который пошлем навстречу татарам. Прикажем в бой напрямую не вступать, трепать татар, делать все возможное, дабы задержать хана как можно дольше, – сказал Борис.

– Дня хватит нам? – спросил Федор Мстиславский, уперев руку в колено. Сейчас, в этой позе, он разительно напоминал своего отца.

– Иного времени нет у нас, – развел руками Борис.

– Собирайте отряд. Делайте все, что в ваших силах, – сказал царь, стараясь придавать решительности своему голосу, но было видно, что и Феодор взволнован, растерян.

– Тебе, государь, не надобно завтра быть среди войска. Вернись в Кремль, там последний рубеж обороны, ежели… – начал говорить Борис и осекся. Феодор поглядел ему в глаза, пристально и глубоко, отчего Годунову стало не по себе.

– Да, да, – согласился царь, покачав головой и отводя взгляд. – Да пребудет с вами Господь!

И все трое перекрестились…

А на рассвете Матвея за плечо легонько потряс отец. Тот вздрогнул, вскочив на месте, – ему показалось, что уже пришли татары и надобно драться, но нет, лагерь спал, лишь отец почему-то был облачен в броню.

– Батя, а ты чего? – еще чумной ото сна, вопросил Матвей.

– Ухожу я, сынок, – негромко проговорил Михайло. – Пришел попрощаться вот.

– Куда? Куда ты, бать?

– Князя Бахтеярова-Ростовского посылают с отрядом разведать, как татары движутся. Мы с ним Нарву брали, оттуда знакомы. Позвал он меня.

– А я?..

– Опытные воины ему нужны. Ты спи. И Оньку не буди. С тобой пущай остается.

– Как ты один, батя?

– Незачем мне его тащить, еще сгинет, не дай Бог. При тебе пусть будет.

Матвей взял его за руку, на ощупь родную, знакомую с детства, и вцепился в нее, словно не хотел отпускать. В сыром утреннем тумане и дымке потухших костров лица Михайлы было не разглядеть.

– Когда ты вернешься, батя?

– Глядишь, к вечеру вернемся. Ну все, сынок, я тороплюсь.

Они торопливо обнялись, и Матвей крепко вцепился в него, прижался лицом к колючей и жесткой бороде, как делал, будучи ребенком, но Михайло мягко отстранил его и, поднявшись, ушел, мгновенно растворившись в тумане. Матвей еще слышал, как гремит при ходьбе, отдаляясь, отцова броня, но потом все стихло. Матвей, поежившись от озноба, вновь улегся на попону, но уже не спалось. Тревожно, тоскливо, одиноко…

Весь следующий день прошел в тягостном ожидании, и Матвей не выдержал, попросился на работы по укреплению обоза. Там теперь трудились еще пуще – торопились. Матвей тесал топором бревна, как учил когда-то отец, и уже не чуял усталости, не замечал суеты и криков, что царили вокруг.

– Эй, ты! – услышал он над собой и, перестав тесать, медленно поднял глаза. Кто бы там ни был, напряжение, охватившее Матвея с раннего утра, стирало для него любые границы, давая волю неудержимому гневу (тоже отцова черта!). Перед ним стоял молодой, его возраста, боярчонок в темно-синей ферязи до колен, застегнутой на все петлицы, ноги его были облачены в зеленые остроносые высокие сапоги с ярко-малиновыми каблуками.

– Старшого позови, иль кто тут у вас, – надменно глядя на Матвея сверху вниз, проговорил боярчонок.

– Старший тамо, – кивком указал в сторону Матвей и продолжил работать. Боярчонок усмехнулся, подивившись дерзости смерда. Впрочем, он ничего не сказал, прошел мимо, случайно или намеренно лишь задев плечо Матвея полами своей ферязи.

Матвей продолжил работать, потеряв счет времени, – руки делали все по наитию, а перед глазами отец, и все мысли о нем. Как он там? Уже встретили татар? Или же хоронятся от них, или же спешат наконец в Москву? Опомнился, лишь когда Архип похлопал его по плечу, сказал:

– Силы побереги! А то вдруг бой завтра, а ты руки поднять не сможешь!

Матвей отложил на землю топор, выпрямился над своим бревном, силясь отдышаться. На мгновение он подумал, что из-за отца позабыл о трепете и страхе перед своим первым боем. Но размышлять долго не пришлось – вскоре чуть не получил от Архипа подзатыльник, когда тот узнал, что внук с утра ничего не съел. И Матвей, таща свое налитое свинцом тело, пошел к котлу, возле которого столпились голодные, измотанные работой мужики. Никто ни о чем не разговаривал – от устали ничего не хотелось…

Матвей так и уснул, откинувшись спиной на бревно, с ложкой в руке, не доев и половины. Архип забрал у него из рук миску со снедью, густым пресным варевом, и заботливо укрыл внука своим кафтаном. И Матвей не видел снов, просто провалившись в бездну так глубоко, что не почувствовал, как утром его будил Архип:

– Вставай, сынок, вставай!

И вскочил, словно ужаленный, и не сразу узнал своего деда, и снова был мутный, в дымке, рассвет, уже сновали всюду вооруженные люди, молчаливые, тревожные.

– Вставай, сынок. Татары близко.

– Подошли? Где? – еще не отойдя ото сна, вопросил Матвей и судорожно стал искать свою саблю. Разом охватил озноб – то ли от сырого холодного утра, то ли от страха.

– Под Котлами, село неподалеку.

– А батя? Батя где?

Архип тяжело вздохнул.

– Прибыл отряд князя Бахтеярова, мало их осталось, много раненых, самого князя едва довезли, побит стрелами. Ты собирайся, сынок! Старшой уж искать будет вас скоро…

– Так батя… Батя где? – пытаясь подпоясаться трясущимися руками, вопрошал Матвей. Руки не слушались, Архип стал ему помогать.

– Не пришел батька твой. Узнавали, никто не ведает. Может, отбился, а может…

– Что? Что «может»? – вопрошал Матвей. Предательски затряслась нижняя челюсть, застучали зубы.

– Не ведаю! Татар одолеем, а там уж!.. – прикрикнул на него в сердцах Архип. – Не верю я, что твой батька так просто жизнь свою отдал! И не из таких передряг выбирался. Ты не о том думай! О себе думай! Бой скоро! Внял?

– Угу, – закивал Матвей, пряча глаза и поднимаясь с земли. Архип хлопнул его по плечу:

– Давай ступай! Голову береги! Что я матери скажу твоей? О ней думай! Внял? – говорил Архип, и, видимо, у него самого от тревоги путались мысли. Они обнялись напоследок, и Матвей, держа саблю, торопился к своим, не обращая внимания на снующих из стороны в сторону людей. Батя не пришел. Не пришел! Как же так? Как?

Прикрикнул на него и старшой, упрекнув, что Матвей все проспал. Неизвестно откуда и как появился холоп Онька, уже приготовивший для господина броню и коня.

Светало. Там, вдалеке, куда от города уходит Серпуховская дорога, уже различим зловещий гул многочисленной конницы, там, где тучами кружат в небе птицы, стоит орда. Совсем близко…