Весть о трагедии в Угличе разом всполошила всю Москву. Народ плакал, жалел убиенного отрока, с ужасом воображая, как он был зарезан среди бела дня, на глазах собственной матери. Люди молились и ставили свечи в память о нем, боясь, однако, выражать прилюдно свою скорбь – уже тогда многие заговорили о вине Бориса…

Так много написано об этом и сказано, и единой версии в том, кто является убийцей Дмитрия, нет. И нельзя не согласиться с мнением многих маститых ученых – это был не «почерк» Бориса, предпочитавшего тайно и тихо расправляться с противниками, чему пример гибель князей Шуйских. Мальчик же, наследник престола, как и упоминалось выше, убит был средь бела дня, и гибель его стала причиной расправы с верными Борису людьми. Борис, тонкий политик и опытный интриган, не мог не понимать, что после такой расправы над царевичем он больше потеряет, чем приобретет. Ибо, кроме того, что он мог, наконец, лишиться царской милости, Борису уже никогда не удастся завоевать народную любовь, сколь много он бы ни сделал для страны.

И вероятно, в тот же день Борис и сам был омрачен гибелью царевича – он осознавал все возможные последствия. И это еще в то время, когда лазутчики, торговые люди и послы с опаской докладывали о скором татарском нашествии: по всему Крыму собирались воины после прибытия к хану шведских послов. Король Юхан, проигрывая в войне, делал все, дабы ослабить Россию, и, видимо, сподобил хана начать масштабный поход на Москву.

Едва узнав о смерти царевича, Борис тут же решил прийти к государю. Годунов понимал, что тень подозрения падет на него. И потому стал судорожно обдумывать ход своих действий, дабы это не выглядело так, словно он пытается замести следы. И потому еще до похода во дворец он отправлял гонцов с посланиями в разные стороны города. Так был вызван уже давно находящийся в тени Андрей Петрович Клешнин. Он был верным соратником и союзником Годуновых в последние годы правления Иоанна, а кроме того, пожалуй, самое важное, он был дядькой, то есть воспитателем царя Феодора, и пользовался его неограниченным доверием. Ему надлежало ехать в составе следственной комиссии в Углич, дабы найти виновных в убийстве царевича и верных Борису людей.

Вызван был еще один человек, имевший немалый вес при дворе, – только что прибывший с воеводства в Новгороде Василий Иванович Шуйский. Еще до согласования с думой и государем Борис решил назначить его главой комиссии – своего бывшего врага, верность коего еще надлежало проверить. Лучше повода и не придумать!

И пока все готовилось к расследованию, пока приходило осознание произошедшего, Борис и сам мучительно думал: кто? кто мог содеять это?

На государя страшно было глядеть. Словно лишенный сил, он полусидел в кресле, бессильно свесив худые руки с подлокотников. У его ног кувыркались и боролись два печальных карлы, звеня колокольчиками на шапках, и царь не обращал на них никакого внимания. Глаза его опухли от слез – видно, он оплакивал мальчика. И хоть Дмитрий был отпрыском отца от незаконной жены, которая была моложе самого Феодора, хоть не были государь и царевич близки меж собой, однако же Дмитрий был его братом. О том, какая буря царила в душе Феодора, винившего себя в гибели царевича, можно только догадываться. И когда Борис предстал пред ним, поклонившись, и Феодор перевел на него свой пристальный, полный укора и недоверия взгляд, Годунов понял: и он в подозрении! Нет! Нет! Сейчас можно в одночасье все потерять!

И он пал на колени, стал говорить, что произошедшее – непомерное зло и великая беда для всей державы, что недруги делают все для ослабления страны и династии, и Борис с ужасом увидел, как лицо Феодора, серое и отрешенное, вмиг исказила судорога. Ведь произошло самое страшное. У царского рода Рюриковичей больше нет наследника. И в этом он, Феодор, тоже виноват. Почто не защитил, не оставил при себе? Почто позволил боярским кланам, борющимся меж собой, отдалить прочь из Москвы несчастного мальчика? Почто и сам не проявил волю, не посетил Углич? Почто не позвал в Москву погостить? Потому что не позволили бы бояре! И Годуновы в первую очередь…

– Надобно отправить самых верных тебе людей, государь, – все говорил и говорил Борис, – пусть допросят всех, вызнают о том, что там произошло. И о том доложат Боярской думе и церковному собору…

Церковь не могла остаться в стороне – погиб член царского рода…

– Посылай, делай, – отозвался Феодор упавшим голосом, – нет у меня сил искать виновных. Ступай. И оставьте меня все. Оставьте…

Последнее слово царь произнес едва ли не плача. Привстав с колен, но не разгибая спины, Борис попятился к двери. И только сейчас он осознал, что в покоях не было Ирины, – видимо, государь и ее не пожелал видеть. Опасно все это! И все же… Кто? Кто?!

* * *

Вереница возков стремительно приближалась к притихшему Угличу. Верховые в бронях неотступно рысили подле поезда.

Углич встречал отправленных из Москвы следователей тишиной – после того страшного дня город, ожидая скорого возмездия за учиненный самосуд, словно вымер, и колокол, возвестивший горожан о гибели царевича и воззвавший их на кровопролитие, молчал, будто испугавшись своей дерзости.

Встречал посланников из Москвы сухощавый, невзрачный своим видом приказчик Русин Раков. Именно он сообщил о произошедшем в столицу, и именно ему, по чистой случайности, досталась ныне власть над городом. Позади Русина толпились его помощники, отдувались от жары, утирали платками потные лица.

В одночасье городская площадь наполнилась множеством лошадей, всадников, гомоном, шумом, отчего Раков и его люди немного оробели, попятились. Когда отворилась дверца одного из возков, Раков опрометью бросился к нему, но вышел оттуда не тот, кого он ожидал, – это был дьяк Елизарий Вылузгин, высокий, осанистый, и вел он себя подобно боярину, осознавая важность свою в порученном ему деле. За ним следом высыпали его помощники, писцы и приказчики. Показался бледный лик измученного долгой поездкой митрополита Геласия, что уже крестился на купола стоявшего неподалеку собора.

Раков смутился своей пугливой услужливости, повел плечами. Однако вскоре появился тот, кого он ждал, – в парчовом кафтане и опушенной мехом ферязи стоял у крыльца Василий Шуйский. С приветственными речами Раков бросился к нему, но дорогу ему преградил крепкий, невысокий стражник и тяжелым взглядом своим из-под серебристого шлема будто пригвоздил Русина к месту. Раков вконец оробел, уже не ведая, что содеять. Но из-за спины стражника к нему вышел сам князь Шуйский. Князь что-то тихо сказал стражнику, назвав его Александром, и тот кивнул, отошел в сторону.

– Ты тут теперь за наместника? – спросил князь деловито у приказчика, и Раков растерялся. Ну какой он наместник? Так, счетовод, приказчик, однако иного человека, способного взять власть над городом в свои руки, не было. И потому, поклонившись, ответил:

– Всем хозяйством тута заведую я, пока государь не решит иначе.

Шуйский смерил его взглядом, поморщился и спросил:

– Убитые где?

– В ров скинули их всех, так и не трогали…

– Веди!

От рва под крепостной стеной издали тянуло тяжелым сладковатым запахом. Посланники толпой приблизились ко рву, заглянули вниз, откуда все более отчетливо слышалось тяжелое, утробное жужжание мух. Кого-то из дьяков начало рвать. Геласий глядеть не стал, все осенял себя крестом, пораженный. Поднеся платок к лицу, Шуйский озирал ворох сваленных в кучу тел, видел серые от грязи ступни босых ног, торчавшие кверху окоченевшие руки со скрюченными от судороги пальцами, одутловатые лица с отвисшими челюстями и заволоченными поволокой стеклянными глазами. Лицо одного трупа было изуродовано ударом топора.

– Как громко здесь поют птицы, – заметил вдруг Клешнин, потревожив думы князя. И правда, радостное щебетание птиц и яркое солнце казались тут, у этого рва, чем-то неправильным, даже кощунственным, как смех на похоронах.

– Сколько их тут? – строго спросил Вылузгин у Ракова, который так и остался позади, не решаясь приблизиться к телам.

– Пятнадцать человек, – услужливо отвечал Раков, оробев разом. Вылузгин же прошелся вдоль рва из стороны в сторону, всматриваясь во что-то, затем подошел к Клешнину, о чем-то доложил ему негромко, и Клешнин, подойдя к Шуйскому, сказал ему:

– Оружие приметил?

Князь покивал, не отнимая плата от лица. Он и сам давно разглядел разбросанные среди трупов ножи, топоры и сабли, черные от запекшейся крови. Василий Иванович дал знак Александру, и тот, отделившись от господина, решительно и скоро двинулся к Ракову, схватил его под локоть и потащил силком ко рву. Раков опешил, выпучил глаза, но упираться не стал. Александр подтолкнул приказчика к князю и встал за спиной Ракова, дабы тот не вздумал убежать. Трясясь от ужаса и стараясь не глядеть на покойников, приказчик весь сжался возле князя, став на его фоне совсем маленьким, жалким.

– Набери людей. Государем приказано, дабы все тела убитых были выданы их родне и похоронены, как положено, – отворотившись от рва и убрав плат, приказал Шуйский, глядя куда-то поверх головы приказчика. – На это выдано серебро, получишь у Елизария.

Раков, еще вчера уверенный, что убийцы царевича не достойны христианского погребения, сейчас и думать о том забыл. Даже выдохнул немного, осознав, что его не бросят в ров, к покойникам…

– Царица где? – отойдя от рва, спросил Шуйский.

– В церкви, княже. У тела сына…

Туда Василий Иванович пошел один. Из залитого солнцем подворья, где стояла вооруженная стража, никого не пускавшая ко гробу царевича, он вступил в полумрак и прохладу собора, перекрестился на входе. Тут остался ждать его Александр, так же осеняя себя крестом.

У алтаря князь увидел установленный гроб, подле коего на специально установленной скамье сидела облаченная в черное женщина, недвижная, словно тоже неживая. В ней с трудом можно было узнать постаревшую за эти дни царицу Марию. Подле сидел ее дядя, Андрей Александрович Нагой. Заметив князя, он встал, чинно поклонился. Василий Иванович кивнул в ответ, приближаясь к ним, и произнес, обращаясь к Марии:

– Здравствуй, государыня…

Но она не ответила, даже не пошевельнулась – безучастный, мутный взгляд ее был направлен на маленький гроб, где покоилось тело ее сына. Царевич, облаченный в золотистую атласную рубашонку с высоким стеганым воротом, закрывавшим, видимо, рану на горле, лежал умиротворенный, словно погруженный в детский безмятежный сон. Князю даже показалось, что на щеках его играл румянец – настолько живым выглядел мальчик. Но не вздымалась под рубашонкой грудь, недвижно покоились на животе детские ручки, в одной из которых вложен был небольшой тканевый мешочек.

– Царевич охоч был до орешков, решили с собой ему… – начал пояснять Андрей Нагой, заметив, что внимание князя привлек этот предмет, и осекся – ком перехватил горло.

Шуйский еще раз окинул взглядом царевича и его родню. Он помнил Марию молодой цветущей девушкой, кою выдавали замуж за престарелого больного царя. Помнил и ее дядю, что был значительно моложе тогда, – вместе с ним князь был дружкой на той свадьбе, где за одним столом сидели вместе, вздымая кубки и славя молодых, и Нагие, и Шуйские, и Годуновы, и живы были еще царевич Иван, и Никита Захарьин, и Иван Мстиславский, и Иван Петрович Шуйский, и брат князя Андрей… Сколь изменилось за десять лет! Вот и теперь в гробу лежит надежда царской династии, живое знамя противников Годуновых (когда-то и сам Василий Шуйский обсуждал с родней возможность воцарения маленького Дмитрия вместо нынешнего государя). Ныне все кончено. Не осталось противников у Годуновых, и мальчик, представлявший для них опасность, лежал в гробу.

Неужели это дело рук Бориса? Неужели он решился на это? Но Шуйский понимал, что, ежели он хочет сохранить влияние при дворе, честь рода и, возможно, жизнь, в ходе дознаний он должен прийти к тому, что Дмитрий погиб не от рук Годуновых. И хотя князь редко испытывал угрызения совести, сейчас, стоя возле детского гроба, возле убитых горем царицы и ее дяди, он почувствовал, как им овладевают одновременно уныние, горечь и гнев. Это сыграло ему на руку – у гроба царевича князь дал волю слезам, чем показал Нагим, что разделяет их горе.

«Так сговорчивее будут на допросе», – думал он уже ночью, ложась спать в душной гостевой горнице. Помолившись у иконостаса, он затем долго глядел в темень двора, думая о завтрашнем дне. Надобно будет похоронить царевича (Годунов наказал положить его в соборе Углича) и приступить к допросу. От реки потянуло свежестью и прохладой, и князь с упоением вдыхал сырой речной воздух. Все будет завтра, а теперь – спать! И он улегся на перины, устеленные свежими хрустящими простынями, вытянул с наслаждением уставшие ноги. Снаружи покоев у дверей Александр с оголенной саблей охранял покой господина…

И уже утром, согласно приказу Годунова, царевич был погребен в Спасо-Преображенском соборе под пение священнослужителей и дикий, неудержимый плач царицы Марии. Такой же плач стоял и над всем Угличем – горожане хоронили тогда же своих родных, тела коих люди Ракова вытащили из рва. Несчастная кормилица царевича, Василиса Волохова, не шла за гробом сына, ее несли под руки, бесчувственную. И шли они мимо двора дьяка Битяговского, где стояли три закрытых гроба – самого дьяка, его сына и племянника, и такой же страшный, неудержимый плач стоял там…

Прямо с похорон всех Нагих, кроме царицы, отвели на допрос в специально обустроенную для этого палату угличского дворца. За длинным столом, спиной к маленьким слюдяным окошкам, сидели князь Шуйский, Клешнин, митрополит Геласий, Елизарий Вылузгин, который и совершал допрос. Поодаль, за соседним столом, уселись дьяки, тщательно записывавшие ответы допрашиваемых. У дверей внутри палаты стоял Александр, на худой случай облаченный в бронь (отчасти и для устрашения, дабы ни у кого не возникло мысли «баловать»).

Вылузгин вел допрос монотонно, неторопливо. Нагие, один за другим, твердили одно и то же – они обедали, услышали набат, прибежали на двор, увидели царевича мертвым. Главным виновником смерти царевича называли дьяка Битяговского, его родных и Осипа Волохова. В углу дьяки торопливо скрипели по бумаге, Шуйский, восседая во главе стола, испытующе взирал на допрашиваемых, старец Геласий сидел, усиленно борясь с дремотой, Клешнин скорбно молчал, опустив глаза, на своего зятя Григория Нагого во время допроса даже не взглянул.

Уже после допроса родственников царицы Вылузгин сказал Шуйскому тихо:

– Дьяк Русин Раков, что встречал нас при въезде в Углич, подал челобитную владыке Геласию, говорит, мол, Михаил Нагой пьян был в тот день, утром разбранился с Битяговским, а после сам подбивал народ на убийство дьяка.

Геласий кивком подтвердил сказанное Елизарием, князю даже передали эту челобитную, кою он прочитав скоро, ухмыльнулся.

– Также успели мы допросить игумена Савватия. Он видел царицу с телом сына в церкви, и царица в исступлении кричала, что Дмитрия убили Битяговские и Осип Волохов, сын Василисы, няньки.

– Велите привести вдову Битяговского, – приказал Шуйский, и Александр вскоре привел сдобную, полную, как бочка, немолодую женщину с заплаканным лицом – сегодня она хоронила сына и мужа. Едва войдя, она рухнула на колени перед столом, где сидели следователи. Плача, путая слова, она начала благодарить Шуйского, дозволившего по-христиански погрести ее родных. Поморщившись, князь дал знак Александру, и тот помог женщине подняться, поднес воды. Наконец она успокоилась и, всхлипывая, заикаясь, начала отвечать на вопросы Вылузгина. Оказалось, вся их семья обедала у себя дома, когда колокол оповестил о смерти царевича. Следователи невольно переглянулись, заметно помрачнел Клешнин.

– Кто может подтвердить твои слова? – спросил Вылузгин.

– В гостях был у нас Богдан, поп местный, – утирая слезы, отвечала вдова. – Токмо ничего он вам не скажет. Он духовник Григория Нагого!

И вновь залилась горьким, неудержимым плачем.

– Ну это мы еще поглядим, – проговорил многообещающе Вылузгин.

Поп Богдан, невысокий, невзрачный чернец, заметно робел на допросе, представ перед столь могущественными людьми, запинался, но повторял одно и то же, то и дело крестясь, – великое горе обрушилось на семью Нагих, недруги их совершили самое ужасное злодеяние.

– А где ты был сам, когда колокол услышал? – спросил вдруг Вылузгин.

– Известное дело, где: обедал у дьяка Битяговского по его приглашению, – ответил с нервной ухмылкой поп, еще не ведая, что дал следователям понять главное – Битяговские не виновны в смерти царевича.

– Ежели все так, – произнес вдруг Геласий, когда попа отпустили, – почему среди убитых было оружие?

– Надобно узнать, и чем быстрее, тем лучше. Нас со дня на день ждут в Москве, – устало, с раздражением отвечал Шуйский и покосился в окно. Там уже догорал последний закат. Пора было отдохнуть, чтобы утром с новыми силами продолжить начатое.

На следующий день работа началась едва ли не на рассвете. Вылузгин допрашивал Василису Волохову, едва пришедшую в себя после похорон сына. К ее показаниям относились очень серьезно, ибо Василису, служившую когда-то в покоях царя Иоанна, хорошо знали при дворе. Она сообщила, что в тот день царевич играл с друзьями, детьми прислуги, и они находились рядом с Дмитрием во время убийства. Ей же срочно надобно было отлучиться по домашним делам, за что и была избита царицей в исступлении и за что сын ее, Осип, поплатился жизнью. После Василисы допросили кормилицу Орину, постельницу Марью и тех самых четырех мальчишек. Дети робели и замыкались, и только старший из них, Петрушка Колобов, отвечал за товарищей, сжав от волнения кулачки.

– Кто в ту пору был подле царевича? – вопрошал Вылузгин.

– Мы были, – негромким, но твердым голосом отвечал мальчик, – да кормилица, да постельница. Играли мы в ножички… Как падучая на царевича пришла. И мы того… убежали.

Следователи застыли, переглянулись. О падучей болезни никто из них не ведал.

– Стало быть Василисы подле царевича не было? – спросил Шуйский, глядя пристально на Петрушку. Тот, насупившись, перевел взгляд на князя и бесстрашно ответил:

– Ее мы тогда не видали.

– А сын ее, Осип, да из Битяговских кто был ли там? – прозвучал вопрос Вылузгина.

– Нет. Токмо мы, да кормилица, да постельница…

Позже кормилица Орина, постельница и другие придворные отвечали на вопросы одинаково – царевич играл с друзьями в ножички и сам себя поколол во время падучей.

– Доднесь у царевича снова была падучая. Он царице и Василисе руки все искусал, – опустив глаза, тараторила взволнованная Орина. Шуйский пытливо приглядывался к ней – неужто ее вынудили так сказать? Как и всех, кто окружал несчастного мальчика. Неужели ими всеми чья-то невидимая рука управляла из далекой Москвы, неужто они все причастны? Василий Иванович отогнал эти навязчивые мысли, осознав главное: смерть царевича по неосторожности будет самым удобным вердиктом для Боярской думы. И самым безопасным для него, князя Шуйского. Но надлежало найти виновных в гибели дьяка Битяговского, его родных и прочих, кто пал вместе с ними в тот страшный день.

Пока следователи допрашивали многочисленных свидетелей, одного за другим, только больше убеждаясь в том, что мальчик убил себя сам, а Битяговские ни в чем не виноваты, Шуйский приказал Александру привести к нему в покои Русина Ракова, а сам остался на допросе, уже туманно слушая ответы свидетелей, уже не вглядываясь в их лица, ибо для себя он все понял. Когда явился Александр, доложив, что Раков ждет князя, Шуйский поднялся из-за стола, тяжелым, уверенным шагом направился к дверям, провожаемый склонившимися перед ним дьяками и придворными, коих еще ждал допрос.

Раков раболепно поклонился князю в пояс, как только тот вошел в покои. Алекандр, гремя кольчугой, вошел следом, закрыл за собою дверь, пристально стал глядеть на Ракова, вконец поддавшегося страху. Шуйский же медленно, величаво обошел его, опустился в кресло, вытянул ноги в коротких сапогах, украшенных каменьями, на кои тут же пал взгляд несчастного Ракова, простого приказчика, волею судьбы оказавшегося втянутым в эту ужасную историю, в игры сильнейших мира сего.

– Садись, – указал князь на скамью подле себя, и Русин грохнулся на нее подобно мешку.

– Уже многие поведали о том, что Битяговские не совершали убийства. Поведай, кто и когда подбросил к убитым в ров окровавленное оружие. Я верю, ты не станешь лгать, ибо не захочешь иметь такого врага, как я, верно? – Шуйский говорил степенно, тихо, уверенно. Раков, отирая потное чело, кивнул, ответил что-то невнятное.

– Ежели ты будешь честен со мною, то избежишь того наказания, которое последует вскоре для всех, кто устроил ту беззаконную бойню и убил государевых людей. Знай, сейчас решится твоя судьба.

Раков, едва сдержав плач и переведя дух, вцепившись пальцами в край скамьи, дабы не свалиться:

– В ночь, перед приездом вашим, вызвал меня Михаил Нагой. Видно было, что он словно в горячке. Торопился. Боялся. Велел принести мне два ножа, сам достал свой, ногайский, люди его принесли палицу, саблю. Все это обмазали кровью зарезанной доднесь курицы и велели мне подбросить Михаилу Битяговскому, его сыну Даниилу, Никитке Качалову и Осипу Волохову в ров…

– Стало быть, это он народ на смертоубийство науськивал?

– Он, княже…

– Ведаешь ли ты, что сие измена государю? Ты участвовал в покрывании изменников и татей. Пытался обмануть нас. Почто сразу не сознался? – повысив голос, вопросил грозно Шуйский, и Раков, сломленный окончательно, бросился ему в ноги, но Александр, вмиг оказавшийся рядом, отпихнул его прочь, от греха. Тот так и остался лежать на полу, закрыв голову, рыдая и причитая что-то. Шуйский, погодя, поднялся, медленно подошел к нему и сказал уже тихо:

– Я обещал тебе, что помогу. И я сдержу слово. Но тебе надобно будет повторить сии слова на допросе. Твердо и громко. Внял?

– Внял, внял, княже, – вздрагивая, всем телом и икая, произнес Раков.

И позже, когда на очную ставку с ним был вызван Михаил Нагой, Раков исполнил указание Шуйского. Михаил пробовал отпираться, принялся кричать, что это заговор, что их оклеветали, но было поздно, ему пришлось сознаться в своем преступлении. Клешнин даже не глядел на родича – сором-то какой! Заступаться за Нагих он тем более не собирался…

Уже на следующий день, когда московские посланники собирались в дорогу, к Геласию прошла царица Мария и бросилась ему в ноги со слезами:

– Владыко! Защити нас! Защити неразумных братьев моих. Грех на нас великий, но пожалей! Горе какое нас настигло! И как же теперича нам быть?

– Ты и братья твои, государыня, невинных людей погубили. Сие тяжкая вина. Не могу я заступиться за вас, ибо судьбу вашу решит патриарх и государь, – отвечал холодно и жестко Геласий, не пожелав более говорить с Марией.

С тем и уехали посланники Бориса, увозя с собою рукописные листы первого в России задокументированного уголовного расследования. Углич же был оцеплен ратными, дабы ни одна душа оттуда не исчезла – преступники должны были дождаться приговора.

А в Москве, где оплакивали несчастного царевича, внезапно вспыхнули пожары. Возгорание началось в торговых рядах в стенах Царь-города, и вскоре горело все вокруг от Чертольской улицы до Неглинной, выгорели все слободы до Тверской улицы, полыхало в Покровке и в Занеглименье, где стояли во множестве боярские хоромы. Видя столицу в черном копотном дыму, в сполохах пламени, люд шептался, мол, это все происки Годунова! Он желает отвлечь народ от страшной кончины царевича и не выпустить государя проститься с убитым братом! А Борис тем временем вновь наводнил город ратными – они помогали тушить пожары, тут и там ловили поджигателей и лихих людей, слетевшихся на объятую бедствием столицу, словно коршуны. Уже вскоре схваченных жестоко пытали, и было объявлено, что подбивали их на преступление именно Нагие и их родичи. И вовремя.

Второго июня в Думной палате перед государем, патриархом, Священным собором и Боярской думой Геласий доложил о показаниях Русина Ракова против Нагих и о том, как царица Мария просила заступничества для своей родни. После дьяк Щелкалов прочел полный текст дела. Шуйский, по сути, защитивший честь Годуновых, смиренно и тихо сидел на своем месте, опершись обеими руками о навершие резного посоха из слоновьего клыка. Борис порой поглядывал на своего заклятого в прошлом врага, доказавшего ему ныне свою верность. Глядел Борис и на государя, как бы желая сказать ему: «Государь, зри, не моих сие рук дело! Не моих! Верь же мне!» Но Феодор, казалось, никого и ничего не слышал – на обрюзгшем сером лице его было безразличное, безучастное ко всему выражение, словно мирские дела эти его не касались. А может, не верил он всему, что говорили и писали об этом деле? А может, он устал от вездесущих заговоров, лжи, крови и ненависти?

Когда Щелкалов кончил читать, день близился к своему исходу. Уставшие бояре и священнослужители ерзали на скамьях, устало вытягивали ноги. Наконец со своего места поднялся патриарх Иов и произнес, как бы подводя итог следственному делу:

– Услышав все, что сказано было, все, что написано, не осталось сомнений в измене Нагих и посадских угличан, что пролили кровь в тот день. Смерть царевича Димитрия же учинилась Божьим судом. И Нагие, воспользовавшись тем, побили напрасно государевых людей, стоявших за правду. Но церковь не может и не должна наказывать их. Пролитая в Угличе кровь – дело земское, градское. И государю решать, что делать с изменниками. В его царской руке все – и казнь, и опала, и милость.

Палата тут же взорвалась одобрительным гулом и выкриками. Лишь трое сидели недвижно, не выдавая никаких чувств, – Борис Годунов, Василий Шуйский и государь, на лице коего так и не дрогнул ни один мускул, даже когда патриарх обращался к нему.

Меж тем могущества Бориса хватило, чтобы он сам, для себя, вызнал, кто стоит за убийством мальчика. И в тот же день, после заседания, он вызвал к себе своего дядю Дмитрия Годунова и стал ожидать его на подвальной лестнице своего терема. Боярин вступил в полумрак, рассеивавшийся лишь двумя факелами, осторожно, поддерживая длинные полы своей бобровой шубы, и тут же вопросил ворчливо:

– Только что же виделись в думной палате, чего там не подошел? Да еще сюда почто вызвал?

И когда в темноте увидал чуть освещенные огнями глаза Бориса, он все понял и замолчал.

– Без моего ведома… За моей спиной… Как ты посмел? – проговорил Борис дрожащим голосом, едва сдерживая гнев. Оторопев, Дмитрий Иванович молвил что-то невнятное, и вдруг Борис схватил его за пышный ворот шубы, тряхнул со всей силы, отчего Дмитрий Иванович заскулил невольно, и выкрикнул дяде в самое лицо:

– Ты ведаешь, что мог все загубить? Что мы могли все потерять? Ты, ополоумевший старик!

– Что он бы содеял с нами, когда вырос? – вылилось вдруг из горла старшего Годунова. – Я всех нас спас! Как смеешь, ты?..

– Спас? Спас?! – до визга закричал Борис, тряхнув дядю так, что его голова мотнулась взад-вперед и он стал оседать – подкосились ноги. Борис остыл мигом, прислонил дядю к стене, и тот сполз по ней на ступени. Дмитрий Иванович, плешивый, такой маленький в своей роскошной шубе, сейчас выглядел очень жалким. Борис глядел на него сверху и, отдышавшись, молвил:

– С тех пор нет у тебя никакой власти. Ежели попытаешься поперек моему слову снова пойти, не пощажу. Уничтожу мигом. Семьей нашей из-за тебя одного рисковать не стану. Живи как жил, тискай придворных баб, носи атлас и парчу, щеголяй в своих нарядах. Но нет для меня более твоего слова.

И когда Борис уходил, то Дмитрий тянул к нему свои покрытые старческими пятнами руки, словно все еще пытался удержать ускользавшую от него власть…

Спустя несколько месяцев виновные в угличском погроме понесли свое наказание. Клан Нагих был разгромлен – царицу Марию насильно постригли в монастырь, братьев, отца, дядьев ее заключили под стражу, разослали по разным городам. Более сотни горожан, участвовавших в погроме, подверглись наказанию. Одних казнили, другим урезали языки, третьих бросили в темницу, но большинство из них погнали на Сибирскую землю – им суждено будет поставить вскоре Пелымский острог, при строительстве коего большинство из них погибнет. Есть легенда, что тащили они за собой тот самый колокол, возвестивший о гибели царевича…

Но это будет потом. А пока тут и там в столице вспыхивали пожары, и уже появились на пустынных площадях виселицы с трупами поджигателей. И меж тем доложили Боярской думе, что в Ливнах появился татарский перебежчик, сообщивший, мол, хан Казы-Гирей и четыре крымских царевича ведут стотысячное войско на Москву. Очередная, еще более страшная гроза надвигалась на Россию.