Война со шведами была неизбежной. Посольский приказ более пяти лет миром пытался вернуть утраченные после Ливонской войны города – Копорье, Ям, Корелу, Ивангород и Нарву, вновь получить выход к Балтийскому морю. Но шведский король Юхан был непреклонен, а с тех пор, как его сын Сигизмунд занял польский престол, начал подталкивать Россию к войне, рассчитывая, что Польша поможет ему. И все чаще начали случаться стычки на границах русских гарнизонов со шведскими отрядами…

А меж тем страна уверенно шла вперед, продолжая расширяться и крепнуть, подталкиваемая деятелями, окружавшими царя-молитвенника.

Стараниями патриарха Иова, издавна мечтавшего о возрождении книгопечатания в России, в московской типографии, оснащенной всем необходимым самим государем, издана была «Триодь постная». При Феодоре Иоанновиче активное строительство церквей не прекращалось, и их надлежало как можно скорее снабдить служебными книгами. Потому изданная в ноябре 1589 года «Триодь» стала лишь началом эпохи возрождения издательского дела в стране, и в последующие годы число отпечатанных книг только увеличится. Выросший среди духовных писаний, царь Феодор любил их всей душой и всячески поощрял столь необходимое для просвещения государства дело…

В то же время Борис Годунов занимался укреплением державы. По его совету Феодор Иоаннович издал указ о создании цепи волжских караулов для контроля Волгодонской переволоки, древнего и важнейшего торгового пути между Доном и Волгой. Так, основатель Самары, князь Григорий Осипович Засекин, начал строительство Царицына[8], а через год основал Саратов.

В далекой Сибири московские воеводы и казаки окончательно укрепились во владениях Кучума, уже был достроен ими Тобольск как символ того, что более русские не уйдут с этой земли. И местные племена массово присягали государю Феодору Иоанновичу и исправно платили ясак, безмерно обогащая московскую казну…

Страна, словно потрепанный в тяжкой драке медведь, сумела «зализать раны», окрепнуть, пережив последствия темных лет правления Иоанна, и теперь была готова бороться за свои утраченные земли. Борис Годунов все чаще твердил Феодору, что надобно торопиться объявить шведам войну, пока Сигизмунд, сын короля Юхана, не успел укрепить свою власть в Польше. Но Феодор не решался, тянул, приказывал готовиться еще тщательнее.

Но в декабре произошло то, после чего русский царь уже не мог оставаться в стороне. Осмелевшие от безнаказанности, воины шведского короля вошли в самую северную обитель Руси – Печенгский монастырь, где жили мирные монахи, занимавшиеся лишь рыбным промыслом. Они охотились на беззащитных иноков, словно на зверей, резали их, будто скот. Игумена, старца Гурия, выволокли во двор и избивали до тех пор, пока несчастный, обливаясь кровью, не отдал Богу душу. Покончив с братией, они унесли все что смогли, саму обитель подожгли.

Когда на заседании думы Борис Годунов доложил об этом царю и боярам, сил держаться уже не было. Бояре вскакивали с мест, кричали, разрывая тугие вороты кафтанов на вздувшихся от гнева шеях. Иов, преисполненный глубокой скорбью, молчал – глава Русской церкви никак не смог защитить чад своих…

Царь Феодор сидел, крепко схватив пальцами подлокотники трона, и в глазах его тлела злоба, и вновь Борис увидел взгляд Иоанна, коего сейчас он и ждал. Наконец царь поднялся, и бояре замолчали, ожидая его слова. Феодор обвел палату тяжелым взглядом своим и произнес:

– Невозможно оставить без ответа столь вопиющее преступление. Господь свидетель – мы хотели мирного исхода, но шведский король желает крови…

Стало так тихо, что, казалось, слышен был треск свечей. Все ждали главного. И наконец оно прозвучало, притом не голосом кроткого царя Феодора, а словно глас покойного Иоанна вновь зазвучал в стенах думной палаты:

– Созвать войско!

Вновь зашумели бояре. Иов, поднявшись с места, трижды осенил себя крестом. Борис, встретившись взглядом с Феодором, удоволенно кивнул ему, хоть и по-прежнему жутко было глядеть в преисполненные гневом очи государя.

– Ну вот, снова война, – шепнул Федору Никитичу Романову сидевший подле него боярин Троекуров.

– Ничего, – задирая бороду, отвечал Федор Никитич, – швед давно нарывался. Одолеем.

Постановили собирать полки в Новгороде, о чем местному воеводе Василию Шуйскому тотчас велели доложить. О своем решении лично участвовать в походе царь объявил сперва Борису и Ирине вечером того же дня, как и делал всегда перед принятием серьезных решений. Борис согласно кивнул:

– Твое присутствие в войске укрепит наш боевой дух, государь. Завтра же надобно сообщить думе об этом. Они поддержат…

Ирина же, побледнев, будто сказано ей было о чем-то невообразимом и страшном, попыталась едва возразить, но не посмела, лишь утерла украдкой выступившие слезы. Государь же был мрачным и отрешенным, коим его видели крайне редко. Когда Борис, откланявшись, покинул покои, Ирина пала на колени подле сидящего в кресле мужа, схватила его руку, поднесла к щеке, принялась осыпать ее поцелуями.

– Я – государь, я в ответе за каждую жизнь, каждую живую душу. И после всего, что они учинили, после всех унижений, теперь еще посмели шведы напасть на нашу обитель… Как же я смогу держать ответ пред Богом, ежели останусь в стороне? – размышлял Феодор, будто оправдывая свое решение перед супругой.

– Ты же у меня такой болезненный, Господи, – зарыдав, проговорила Ирина, не отпуская его руки, будто была она в ту минуту не государыня, а обычная баба, отпускающая своего немощного мужа на войну. Феодор погладил ее по голове, поцеловал в лоб и сказал уверенно:

– С нами Господь и правда. Вскоре вернемся с победой, Иринушка…

Уже через несколько дней царский поезд, состоящий из множества возков и обозных саней, в сопровождении закованной в броню стражи выехал из Москвы на Новгородскую дорогу, по коей уже тянулись длинные вереницы ратных.

Спешил туда и Михайло. Домашние провожали его в каком-то скорбном, мрачном молчании. Матвей насупился – ему было обидно, что отец не берет в поход с собой.

– Успеешь еще навоеваться, – грубо потрепав сына по голове, сказал Михайло. Сухо поцеловался с Анной, невольно ища слезы в ее глазах. Но тщетно – Анна, в бесчисленный раз провожавшая своего мужа, была тверда, непроницаема. Девочки, Танюшка с Шурочкой, жались возле ее подола, держались поначалу, но первая сдалась Танюшка, разревелась, потянулась к Михайле. Следом за ней заплакала и Шура. Рассмеявшись, Михайло обеих взял на руки, расцеловал, отдал жене. Мельком снова глянул в ее лицо – Анна, поджав губы, отвела взор.

«Разлюбила!» – невольно подумал Михайло и криво усмехнулся. Выходя на крыльцо, потрепал по голове застывшего в сенях Васюту, тот ласково потерся об отцову руку.

Во дворе подле саней его ждали два боевых холопа, отобранных для похода из крестьян. Накинув на плечи овчинный тулуп, Архип вышел следом за Михайлой. Было морозно, снег искрился на солнце.

– Бог знает, когда вернусь, да и вернусь ли, – Михайло отчего-то с тоской оглянулся на дом, который он заполучил так недавно и толком не успел обжиться в нем из-за бесконечной службы. Вся семья высыпала на крыльцо, провожая.

– Ежели в войске оставят, так, может, и не на год уходишь, – проговорил Архип, идя подле зятя.

– Береги их тут, батя, – сказал тихо Михайло, взмывая в седло. Конь, почуяв хозяина, всхрапнул, замотал головой, едва не тронулся с места, но холоп крепко держал его под уздцы.

– Береги себя. О них не беспокойся. Броню Матвеюшке купим по весне, как ты и хотел, – ответил Архип, снизу вверх глядя на зятя. Михайло кивнул и, причмокнув, повел коня к открытым воротам. Следом двинулись холопы в санях, где уложены были оружие, брони, припасы.

– С Богом, – уже тихо, себе в бороду, проговорил Архип и перекрестил их.

* * *

Звонница Софийского собора в Великом Новгороде не стихала целыми днями – город встречал прибывающих ратных. Воевода Василий Иванович Шуйский, с песцовой шубой на плечах, стоял на высоком крыльце своего терема, глядел на переполненные людом улочки и площади. Сумев позаботиться о пропитании стоявшего в Новгороде войска и размещении людей, он оправдал доверие государя и… Бориса Годунова. К чему дано ему было воеводство в столь важном, близком к грядущей войне городе? Ему, родичу главных изменников, замученных в заточении, ему, вернувшемуся в Боярскую думу не столь давно. Вновь проверяет его Бориска? Или же оказана Василию Ивановичу великая честь после убийства Андрея, родного брата его? Этого Василий не понимал, но твердо решил для себя одно – нужно убедить Годуновых в своей преданности! Судьбы брата и Ивана Петровича Шуйского дали понять, что в открытом противостоянии нет никакого смысла. Всему свое время…

Позади князя стоял неотступно следовавший за ним всюду вооруженный слуга Александр, сын Архипов. Полгода назад он чудом нашел Василия Ивановича и прорвался к нему на подворье в Москве, когда князь выезжал из своего терема, пал на колени и просил взять к себе на службу. Он говорил, что всю свою жизнь был слугой брата князя, Андрея Ивановича, что повинен пред их семьей, когда-то приютившей его, ибо под пытками оговорил их несознательно. И показал страшные шрамы от ожогов на животе и груди…

– Дозволь служить тебе, князь, дабы искупил я вину свою перед братом твоим. Ибо я все бы содеял, ежели возможно было спасти его.

Василий хорошо помнил Александра, видел его с юности в доме отца и после, с братом Андреем он был всегда и всюду. От брата он доподлинно слышал, мол, Алексашка – хороший воин, саблей и ножами орудует мастерски, а значит, может пригодиться в столь непростое время.

– Мы думали, ты сгинул, когда Андрея взяли под стражу, – сказал ему Василий тогда.

– Иной раз думаю, что лучше бы сгинул и с оружием защитил господина от государевых людей.

– Это глупо, – отвечал Василий, – оставайся пока в доме, отдохни, и пущай накормят тебя. Позже скажу тебе свое решение…

Все же Василий оставил Александра при себе, выдал ему одежду, оружие, бронь, коня. И с тех пор он неотступно сопровождал князя всюду.

Тяжкой вестью для обоих была смерть Андрея в заточении, после чего Александр еще более замкнулся, помрачнел, словно те, кто убил Андрея (а в убийстве никто не сомневался), вырвали из него жалкие остатки и без того истерзанной души.

И даже когда в Новгород прибыл государь с супругой, двором и надобно было встречать его, князь Василий невольно следил за лицом Александра при появлении Бориса Годунова. Сцепив зубы, он стоял подле господина, и лишь по руке, добела стиснувшей рукоять сабли, висевшей у пояса, было заметно охватившее его волнение. Князю Василию и самому трудно давалось общение и встречи с Борисом, но он был слишком хитер, чтобы показать все свои чувства. Сейчас ему, даже перед Бориской, нужно было играть роль покорного слуги, и, дабы выжить, Александр учился у него тому же…

– Прибыло еще несколько сот ратников, – доложил князю Василию Александр, стоя за его спиной, – прикажете распорядиться их накормить, княже?

– Да, да, – рассеянно ответил князь Василий, едва опомнившийся от своих мыслей, – прикажи там…

А тем временем на государевом подворье, где было тесно от верховых, от возков, от боевых коней с драгоценными сбруями и попонами из богатых тканей, шел военный совет.

Федор Иванович Мстиславский, осанистый, заматеревший, сидел во главе стола, за коим собрались все воеводы. Вновь и вновь обсуждали ход грядущих боевых действий, распределяли полки меж собою. По знатности князь Мстиславский стоял во главе всего войска и командовал Большим полком, как и его отец всю свою жизнь. Отправляясь в первый столь масштабный поход вместо него, князь осознавал, сколь много от него ждут. Он и сам боялся посрамить имя отца, так что война эта была для него делом чести. Однако честь его, первого воеводы, была уязвлена, и далеко не впервые. Поначалу тем, что во главе Боярской думы он находился лишь формально, ибо последнее слово всегда было за Борисом, имеющим неограниченное влияние на государя. Теперь же Борис активно вмешивался в планирование боевых действий, хотя Годунов, вместе с Федором Никитичем Романовым, командовал Государевым полком и был по рангу намного ниже Мстиславского. Но князь не собирался устраивать местнические тяжбы с ним, ибо помнил судьбу Шуйских, и терпел, смиряя свою гордыню.

Не было также ни для кого неожиданностью, когда государь назначил воеводами в полки родичей и союзников Годуновых. Так, Большим полком, вместе с князем Мстиславским, командовал Иван Васильевич Годунов, старый и опытный военачальник, но достоин ли по происхождению своему возглавлять Большой полк? Нет и нет! Но все молчат смиренно…

Полк правой руки, вместе с родовитым Михаилом Федоровичем Трубецким, возглавлял Богдан Юрьевич Сабуров, участник многих походов (его дочь была когда-то первой супругой покойного царевича Ивана, а кроме того, он был родственником Годуновых).

Хворостинины были надежными союзниками Годуновых и тоже стояли во главе полков – прославленному Дмитрию Ивановичу постановили командование Передовым полком, а его младшему брату Федору – Полком левой руки. Однако, худородные, они не могли быть первыми воеводами в своих полках, потому полк левой руки возглавлял молодой князь Василий Васильевич Голицын. С Передовым полком было сложнее – назначенный первым воеводой князь Катырев-Ростовский вовремя не поспел к Новгороду, и вчера Борис объявил, что государь разгневался на него и наложил опалу. Долго спорили, кого назначить вместо него, теряли время даром, наконец решили дать командование над Передовым полком Андрею Васильевичу Трубецкому, однако все понимали, что истинным командующим все равно останется опытнейший Дмитрий Иванович Хворостинин, герой множества походов и сражений. Он и сейчас принимал самое деятельное участие в обсуждении военных планов, спорил, наставлял, хоть и видно было, что даже это дается ему с трудом. За последние годы он сильно сдал, заметно постарел и, видимо, мучился какой-то хворью, ибо болезненно морщился, даже пытаясь встать со своего места. Выдюжит ли поход?

– Настаиваю, что надобно впереди войска уже сейчас отправить на разведку легкий конный отряд, – говорил Дмитрий Иванович Хворостинин, стоя над столом и упершись в него руками. На столе перед воеводами расставлены были фигуры – массивные знаменовали занятые шведами города, кои надлежало взять, а фигуры поменьше – русские полки.

– Мы должны быть уверены, что шведы не имеют значительных сил, что ударят по нам, когда мы будем вести осаду!

– Заодно это отвлечет внимание шведов от главного удара, – вторил ему Борис, даже сейчас выглядевший в своем великолепном кафтане, шитом серебряными нитками, напоминавшими кольчужные кольца, слишком воинственно и вычурно. Воевода Сторожевого полка Плещеев-Очин едва сдержался, закатил глаза, но, дабы не выказать раздражения, опустил чело (но князь Мстиславский, хорошо обозревавший всех со своего места, заметил это, усмехнулся краем губ).

– Может, пленных смогут добыть, выпытаем у них, что надобно, – предложил Сабуров.

– Федор Никитич! – обратился князь Мстиславский к боярину Романову. – Подготовь, отбери людишек, да пошлите их сегодня же.

Затем оттянул немного жемчужный ворот своего узкого кафтана, осмотрел расставленные на столе фигуры и продолжил:

– Первой крепостью на нашем пути будет Ям[9]. Стоит ли нам дождаться Большого наряда[10], что выйдет из Пскова?

– Ям возьмем и с малым нарядом, что уже прибыл сюда, – отверг Иван Васильевич Годунов.

– Надобно торопиться, государь со дня на день ждет выступления, – заявил Борис.

– Ивангород и Нарву без большого наряда не взять, – покачал головой Сабуров.

– Большому наряду надлежит двигаться изначально к Ивангороду, – предложил Дмитрий Иванович Хворостинин. – К тому времени, как они доберутся, Ям уже будет взят нами.

– А ежели нет? – усомнился Иван Иванович Голицын.

– Возьмем! Надобно успеть! – загомонили воеводы.

– Тогда решено. Два дня, дабы подготовиться окончательно, нам хватит. Тогда и выступим, – сказал князь Мстиславский решительно и прихлопнул ладонью по столу…

Восемнадцатого января войско покидало Новгород. Над городом и закованным в лед Волховом вновь растекался несмолкаемый колокольный перезвон. Митрополит Новгородский Александр проводил службу у городских ворот, благословляя войско на ратный подвиг.

Государь Феодор Иоаннович прощался с Ириной на крыльце царского подворья – она оставалась ждать мужа в Новгороде под присмотром дяди, Дмитрия Ивановича Годунова. Супруги обнялись в последний раз, и Ирина, бледная, едва держалась, сжимала непослушные, трепещущие от плача губы, лишь бы не показать придворным своих слез. Феодору подвели коня, и он, сойдя с крыльца, вдел ногу в стремя и неожиданно для всех лихо и легко взмыл в седло, взялся за поводья. Взглянул в последний раз на супругу, улыбнулся ей и тронул коня…

Сквозь заметенные снегом луга и зимние сосновые боры, мимо скованных льдом озер и рек шла ощетиненная копьями русская конница. Широко раскинувшись по округе, на резвых низких лошаденках мерно двигались татарские воины в меховых шапках, гортанно перекрикивались меж собой. Их вел облаченный в богатую шубу царевич Маметкул, плененный когда-то Ермаком, а теперь преданно служивший русскому царю.

Под многочисленными стягами и хоругвями строем, по колено в снегу, шагали пехота и стрелецкие сотни в цветастых кафтанах. Мужики чертыхались, сбивали лед с заиндевевших бород. За пехотой тянулись многочисленные обозы с припасами, оружием, снарядами, в санях тащились пушки и пищали.

Феодор Иоаннович мужественно переносил все тяготы похода в седле наравне со всеми. Его сродный брат Федор Никитич Романов, воевода Государева полка, был все время подле него, уговаривал пересесть в возок. Лишь на третий день пути Феодор, наконец, согласился и пригласил брата поехать с ним. Государь очень любил его, как любил когда-то и дядю, Никиту Романовича, и делился с ним очень многим, в том числе своими переживаниями о том, что он так и не сможет оставить наследника. Федор Никитич утешал брата как мог.

– Слышал, твоя супруга беременна, – с легкой искренней улыбкой спросил Феодор Иоаннович. Федор Никитич, подавляя охватившую его неловкость, кивнул.

– Я буду молиться за нее. И за твое дитя, – заверил его царь, а взгляд его был до невозможности печален.

– Отдыхай, государь. Уже завтра мы доберемся до Яма, – проговорил Федор Никитич. – Укрыть тебя? Не продрог?

Откинувшись чуть назад, Феодор Иоаннович отрицательно покачал головой и, послушно прикрыв глаза, мгновенно уснул. Федор Никитич все же заботливо укрыл его медвежьей шкурой и, глядя на лобастую плешивую голову царя, мерно покачивающуюся в такт возку, на его тяжелый орлиный нос (наследство Иоанна), на седеющую жидкую бороду, испытал вдруг прилив нежности и жалости к нему, никогда не желавшему править и царствовавшему все же шестой год. Покой и семейное счастье отдал он на алтарь страны и теперь идет защищать ее, ведет за собой войско. И тут Федор Никитич с горечью осознал, что спокойствие державы столь хрупко, и возможно оно, пока живет этот несчастный государь, ибо что будет, когда он умрет? Поднимутся сторонники царевича Дмитрия, Годуновы наверняка станут защищать власть Ирины. А им, Романовым, многочисленному клану и ближайшим родственникам царя, стоять в стороне?..

Спи, государь, спи! Еще так много нужно содеять. И только жизнь твоя способна уберечь страну от смуты. Так живи, царь-инок, и моли Бога о нас, недостойных…

* * *

Ям сдался на четвертый день осады. Четыре дня окружившее его русское войско нещадно обстреливало крепость из пушек. К тому времени, как поредевший шведский гарнизон запросил переговоры, обрушились три из четырех башен, во многих местах обвалилась каменная кладка стены.

В начале осады шведский гарнизон насчитывал около пятисот воинов. Едва ли не половина из них погибла от русских ядер. И вот пушки смолкли, и остатки гарнизона вышли к государю, принимавшему их, сидя в кресле под просторным шатром. Позади гордо реяли стяги русского войска, хлопающие на холодном ветру. Подле государя были Борис Годунов, Федор Романов и Федор Мстиславский.

Шведы выглядели жалко – испуганные мощью вражеского войска, они стояли, низко клоня головы. Иные с опаской озирались вокруг, готовясь к самому худшему. Многие из них были перевязаны окровавленным тряпьем, некоторые даже не могли стоять на ногах, их поддерживали товарищи. Командир гарнизона, высокий сухощавый швед с бритым лицом и плешивой, обрамленной седыми кудрями макушкой, преклонил колено перед царем, объявил, что сдает крепость и людей на милость победителя. Он с трепетом глядел на сидевшего в кресле государя Феодора Иоанновича, облаченного в надетую поверх брони черную соболью шубу, и тут же опускал глаза, ибо не выдерживал пристального взгляда царя. В эту минуту командир гарнизона и поверить не мог, что еще недавно он шутил со своими товарищами, насмехаясь над слабым царем московитов, слабоумным, как говорят, который ни за что не осмелится вернуть утраченные его отцом земли. И вот он, «слабоумный» царь, здесь, в броне, под реющими стягами, сидит в кресле и холодно взирает на поверженных врагов своих.

Феодор Иоаннович дал знак толмачу, и когда тот подошел и наклонился к царю, то сказал ему что-то, и толмач объявил шведам:

– Государь пришел на землю свою и взял то, что ему принадлежит. Вы же можете уйти, куда пожелается. Оставьте все имущество, оно теперь принадлежит государю, оставьте оружие и ступайте. Молитесь о нашем великодушном государе.

Среди шведов смятение – никто не ожидал такого исхода. Кто-то повалился на колени, кто-то крестился, читая молитвы. Командир гарнизона же поклонился вновь и сказал:

– Ваше величество! О вашем благородстве скоро прослышит вся Европа!

В глазах его стояли слезы, ибо помнил, как отец царя, покойный Иоанн, пришел в Ливонию и всюду нещадно лил кровь – сам командир чудом уцелел тогда, избежав плена. Того же варварства ждали и от сына Иоанна, но не таков оказался «слабоумный» царь московитов.

Феодор Иоаннович же ничего не ответил ему, медленно поднялся с кресла и, сопровождаемый советниками и стражей, удалился в свой шатер.

В тот же день значительная часть гарнизона направилась в сторону шведских земель, иные, вдохновленные благородством царя, возжелали служить ему и перешли на сторону русских. Государь же, оставив в захваченном Яме стрелецкий отряд, повел войско дальше. Тогда же пришло известие об успешном штурме Копорья. Теперь надлежало подойти к Ивангороду и Нарве.

На второй день пути доложили, что Передовой полк, который вел Дмитрий Иванович Хворостинин, под Ивангородом атаковал четырехтысячный шведский корпус, посланный помешать московитам начать осаду. Не став дожидаться основного войска, Хворостинин стремительно напал и разбил шведов, захватив, кроме этого, пушки и снаряды врага. Шведы отступили к Раковору[11], и вослед им послан был татарский отряд Маметкула.

Пока к Ивангороду стягивалось русское войско, пока дожидались прибытия Большого наряда, татарские полчища роем разлетелись по окрестностям Раковора. Всюду стелился черный дым от разоренных деревень. Шведы посылали конные отряды против татар, но не могли их настигнуть, заставая после ухода врага лишь выжженные дотла селения, усеянные трупами убитых крестьян. Татары возникали из ниоткуда на своих низкорослых лошадях и так же исчезали бесследно, чтобы вновь появиться вскоре в совсем неожиданном для шведов месте. Не ввязываясь в прямое столкновение, Маметкул обманывал противника, все время меняя направление удара, и таким образом еще долгое время безнаказанно разорял раковорские земли. Также шведы не могли помочь и осажденным крепостям – на пути к ним Дмитрий Хворостинин выстроил Передовой полк, образовав заслон и защищая русское войско от удара в тыл…

Тем временем окончательно взяты в осаду Ивангород и Нарва. Мел косой снег, иглами впиваясь в лица ратников. Во мгле виднелись очертания каменных крепостей, стоявших друг напротив друга и разделенных скованной льдом рекой.

Схваченные разведчиками языки доложили, что в Нарве гарнизон насчитывал более полутора тысяч воинов, в Ивангороде – немногим меньше. На военных советах воеводы обсуждали, что брать крепость приступом весьма трудно – она находилась на возвышенности, и пространство перед ними легко простреливалось. Решено было разрушить их снарядами и взять штурмом, как только представится возможность.

Огромные литые стволы пушек большого наряда уже развернули свои пасти в сторону вражеских крепостей. Феодор Иоаннович, сидя верхом на коне, в броне, молча оглядел лагерь. Все испытующе взирали на него, ждали лишь сигнала. Оглянувшись на своих воевод, Феодор воздел одетую в перчатку руку и резко опустил ее.

От грома выстрелов, что раздались вскоре нестройной канонадой, содрогнулась земля. Феодор Иоаннович насилу успокоил коня, едва не выпав из седла. Лагерь тотчас заволокло густым белым дымом. Царь жадно и завороженно глядел вперед, на крепость, осыпаемую ядрами, и во взгляде его одновременно сочетались восторг и ужас. Он настолько был поглощен этим зрелищем, что не сразу услышал оклик боярина Романова:

– Государь, метель сбирается, пожалуй в шатер…

Две недели русские пушки беспрестанно обстреливали Нарву и Ивангород. Рушились стены и башни, вспыхивали пожары, от коих над верхушками крепостей клубился густой черный дым.

О штурме Нарвы было объявлено после того, как часть крепостной стены рухнула, образовав брешь. Зима близилась к завершению, резко потеплело, и весенняя распутица грозила тем, что войско не сможет вернуться в Новгород. Воеводы торопились, и спешка эта дорого обошлась им…

Опытным взглядом бывалого ратника Михайло осознавал, что их отправили на верную смерть. Вот уже проявились из мглы тумана очертания верхушек стен и башен, на которых, ощетинившись ружьями и мушкетами, в большом числе стояли шведские воины в кирасах и гребнистых шлемах. Михайло видел князя Токмакова, который, воздев саблю, повел пешую рать прямо к пролому. За ним спешно, пригнув головы, ступали отряды стрельцов, боевых холопов (оба холопа Михайлы были там), служилых татар, черемисов и казаков. Второй отряд, в коем был Михайло, во главе с воеводой Семеном Федоровичем Сабуровым двигался левее бреши, таща крюки и лестницы и готовясь взбираться на стену.

«Они же напрочь расстреляют нас тут», – подумал Михайло с ужасом, уже осознавая, что крепость они не возьмут и будет страшная, кровавая бойня.

Так и вышло. Едва русские ратники приблизились на достаточное расстояние, по ним разом ударили из мушкетов, пищалей, ружей, пушек. Визжа, летела картечь, дробя черепа и пробивая тела в бронях, с ревом неслись ядра, врезаясь порой в самую гущу воинов.

Отряд Сабурова встал, заколебался, ибо воевода был свален с ног пулей едва ли не сразу – его спасли, раненого, оттащили в тыл. Оставшийся без командующего отряд медленно пятился, нещадно осыпаемый пулями и снарядами.

А тем временем отряд Токмакова, оскальзываясь в кровавой каше из снега, грязи, оторванных конечностей, вываленных внутренностей, развороченных тел, перешагивая через кричащих до хрипа раненых и утробно храпящих умирающих, достиг, наконец, бреши, где и началась отчаянная, но недолгая рубка…

Штурм не увенчался успехом, отряд Токмакова, истерзанный и изрядно поредевший, спешно отступал к лагерю, чудом забрав тело командующего, погибшего в бою. И, словно озлобившись, вновь загремели русские орудия, и снаряды били по стенам чаще и чаще, будто пытались сровнять непокорные крепости с землей…

Поражение под Нарвой оказало тягостное впечатление на государя. Он доверил воеводам решение о начале штурма (более всех о его необходимости твердил Борис Годунов), а после глядел издали, как под страшным огнем гибли русские ратники, и лик его был настолько ужасен исказившей его судорогой, что никто, даже любимый родич Федор Романов, не решился окликнуть его.

Когда протрубили отбой и лагерь наполнился криками и стонами раненых и умирающих, царь удалился в свой шатер, велев страже никого к себе не пускать. И никто не видел, как страстно молился он о душах убиенных, как рыдал навзрыд, закрыв рот ладонью и давясь слезами, ибо себя одного он винил в гибели тысяч людей сегодня. А снаружи, сотрясая землю, все били и били по крепостям пушки…

Михайло сидел у костра с остальными ратниками, уже не обращая внимания ни на громоподобный грохот орудий, ни на зарево занявшегося в Ивангороде очередного пожара. Подле, глядя в пустоту, сидел Онька, холоп Михайлы, черный от забрызгавшей его чужой крови. Он чудом выжил в том страшном штурме. Второй холоп так и не вернулся в лагерь, очевидно, убитый под стенами Нарвы. Слышал Михайло и крамольные разговоры в лагере – люди роптали и говорили меж собой, что воеводы отправили их на верную смерть, продавшись шведам…

Противники все же не выдержали остервенелого и злобного обстрела из пушек и на следующий день запросили перемирия и переговоров. Орудия смолкли, и у реки Нарвы встретились делегации обеих сторон. Московские дьяки озвучили требования – отдать России Нарву, Ивангород, Копорье и Корелу[12]. Захваченный государем Ям они даже не упоминали в переговорах. Шведская сторона тянула время, говорила о необходимости доложить об условиях государя своему королю, упорно не соглашалась отдавать столь много городов. Тогда московские дьяки отказались вести переговоры дальше, и вновь нестройной канонадой загремели русские пушки…

Переговоры все же продолжились после и продлились пять дней. Обе стороны торопились их завершить – шведы были обескровлены, а русским угрожала приближавшаяся весенняя распутица. Фельдмаршал Горн, возглавлявший и оборону крепостей, и переговоры с московитами, согласился все же отдать им Копорье, Ям и Ивангород.

На последнем военном совете воеводы обсуждали, стоит ли принять предложение шведов или попытаться вновь взять Нарву. Долго спорили, говорили о скудном фураже, о распутице, об успехах, плодов коих можно было лишиться вмиг, и наконец решили не рисковать. Двадцать пятого февраля было подписано перемирие – России отходили предложенные Горном крепости. За это своеволие шведский фельдмаршал Горн вскоре был возвращен в Стокгольм, объявлен изменником, осужден за своевольство и казнен по личному приказу короля, не признавшего перемирие. Война продолжалась…

Вернув в лоно страны утерянные в Ливонскую войну города, опустошенный и изможденный Феодор Иоаннович победителем возвращался в Новгород. С ним вернулось и основное войско. Силами в отвоеванных городах остались командовать Иван Сабуров, Иван Годунов и Федор Мстиславский. Оставался в Ивангороде, где требовалось наличие опытных воинов, и Михайло…

Дмитрий Иванович Хворостинин, изможденный тяготами похода, вернулся в Москву окончательно ослабевшим. В терем его вносили на руках слуги. Там, придя в себя, он объявил родне, что желает оставить службу и принять постриг, ибо чувствует скорую смерть.

– Всего себя я отдал России, без остатка. Пора и мне на покой, – слабо проговорил он и перекрестился, славя Господа за дарованные ему победы.

Вскоре великий Дмитрий Иванович Хворостинин принял постриг в Троице-Сергиевой обители, где и упокоился полгода спустя. В день его похорон в лавре неустанно били колокола, печально, скорбно, провожая великого сына России в последний путь.

При возвращении царя в Москву произошло еще одно очень важное событие – по просьбе братии Соловецкого монастыря останки митрополита Филиппа, погибшего в опричные годы, из Твери, где его погребли сразу после смерти, были доставлены в Соловецкую обитель. Пока жив был Иоанн, соловецкая братия не смела и мыслить о том, дабы вернуть останки их бывшего игумена туда, где он мечтал быть похоронен. И видимо, даже к сыну Иоанна они не решились обратиться сразу, и вот теперь, по возвращении царя из похода, монахи предстали перед ним со своей просьбой и сразу получили дозволение. Уж не искупал ли таким образом он грехи своего отца? Или же уважал знаменитого святителя, коего помнил с самого детства? Так или иначе, мощи Филиппа, по преданию, обретены были нетленными, и по пути к Соловкам подле гроба его свершилось множество чудес, в том числе исцелений. Спустя двадцать два года после смерти Филиппа зарождалось всеобщее его почитание. И он наконец упокоился в Спасо-Преображенском соборе родного ему Соловецкого монастыря, как и завещал когда-то. Здесь его тело пролежит еще без малого шестьдесят лет и в итоге вернется в Москву, в тот самый город, откуда с позором изгнал его когда-то Иоанн, и упокоится там уже навсегда. Но о том времени пусть расскажут другие…