Иеремия все же не смог выдержать напора государевых посланников, и, когда к нему на подворье явились Андрей Щелкалов и Борис Годунов, ни у кого уже не возникало сомнений, что переговоры сии будут последними. Беседовали они долго, отослав всех слуг и даже толмачей (Щелкалов свободно говорил на греческом языке). Иеремия устало отвечал на требования московитов, что дело все равно не решить разом и надобно дождаться утверждения от патриаршего собора, на что Борис говорил, мол, государь готов ждать, но по протоколу необходимо составить грамоту, в коей Иеремия письменно подтвердил бы назначение Иова патриархом Московским. Иеремия поначалу опасался что-либо подписывать, но здесь себя уже проявил опытнейший Андрей Щелкалов. Наконец Иеремия согласился со всеми требованиями государя и Боярской думы.

Двадцать шестого января 1589 года в Успенском соборе проходило поставление Иова. Тесно было от множества придворных и священнослужителей, от ладана и сотен свечей густой дым клубился под сводами храма. Иеремия, в белоснежных мантии и куколе, вел службу на греческом языке. Подле него в черной рясе и с непокрытой головой смиренно стоял Иов. Феодор Иоаннович, облаченный в сверкающий золотом Большой наряд, передал в руки Иеремии панагию, кою патриарх сам надел на Иова. И когда Иеремия принял из рук государя белоснежный клобук и водрузил его на голову Иова, громогласный торжественный хор смолк, и Феодор Иоаннович произнес:

– Владыко! Моли Господа Бога и Пречистую Богородицу, Матерь Его, о нас и о нашем царстве и о всем православии нашем!

Сказав это, государь протянул Иову посох митрополита Петра, первого святителя Московского, и, как только Иов принял его в руку свою, вновь грянул хор, и Иеремия продолжил службу. Иов же медленно обернулся к столпившемуся в соборе люду, и многие невольно повалились на колени пред первым русским патриархом.

Борис стоял подле митрополичьего места и, осеняя себя крестным знамением, улыбался, уже не в силах скрыть своего торжества. Он встретился взором с Иовом, и тот, поглощенный проведением службы, улыбнулся ему одними лишь глазами. Борис кивнул ему в ответ.

После службы Иеремия и знатнейшие вельможи удостоились торжественного обеда с государем. В это время по заснеженным улицам, мимо столпившегося люда, сопровождаемый Борисом Годуновым, Иов ехал на осле, подаренном ему Иеремией, совершая древний, заведенный еще Христом, обычай. Он проехал сначала через ворота Кремля, затем, мимо бесконечного строя стрельцов и ратных, через Китай-город. У ворот белоснежного, уже почти достроенного Царь-города его увидел Михайло. Он был верхом, в броне, заиндевевшей от холода. Подле него – ратники, что зорко следили за порядком на улицах. Увидев облаченного в белоснежные одеяния владыку, что мерно проезжал мимо него на осле, Михайло не выдержал, сошел с коня и, припав на одно колено, поклонился ему…

На другой день оба патриарха удостоились приема у самой государыни Ирины Федоровны в Золотой палате. Патриархи вошли в окружении многочисленной свиты и высшего духовенства. Ирина же стояла посреди палаты, чуть поодаль от нее находились царь, Борис и Дмитрий Годуновы. Придворные, коими также была наполнена палата, чинно поклонились владыкам. Иные глядели исподлобья, не веря своим глазам: где это видано, дабы государственные приемы осуществляла баба?

Поклонилась и Ирина, ожидая благословения. На ней было бархатное длиннополое одеяние красного цвета, сплошь унизанное множеством бесценных камней. Шею и плечи ее покрывало шитое золотыми нитями и драгоценными самоцветами ожерелье, кика на голове, водруженная поверх шелкового платка, также была украшена различными подвесками и камнями.

Спутники Иеремии остолбенели от столь роскошного наряда царицы и даже не сразу осознали, что надобно поклониться. Благословляя Ирину тяжелым молитвенным крестом, Иеремия произнес:

– Радуйся, благоверная царица Ирина, востока и запада и всея Руси, украшение северных стран и утверждение веры православной!

Следом она приняла благословение от Иова и поблагодарила владык за то, что удостоили царицу встречей. Блюдя чин, она с поклоном отступила и встала подле мужа и брата, а Дмитрий Годунов, выступив вперед, передал патриархам серебряные кубки, атласные и бархатные ткани, по сорок соболей и сто рублей серебром каждому. Вручая дары, он говорил:

– Великий господин, светлейший Иеремия Цареградский и Вселенский! Сие милостивое жалование царское. Моли же Господа за государыню, царицу и великую княгиню Ирину и за многолетие великого государя и их чадородие!

Иеремия выслушал перевод толмача, с лица его исчезла любезная полуулыбка. Он взглянул строго на царицу, заметил выступившие слезы у нее на глазах, покачал головой и произнес:

– Да дарует Господь тебе чадо, царица! О том я и вся наша братия усердно молиться будем.

Ирина еще ниже опустила голову, уже не в силах сдержать слез. И тогда почувствовала она, как муж крепко сжал ее руку, силясь поддержать…

Уложенная грамота, кою подписали оба патриарха, гласила, что кроме патриаршего стола в России во множестве городов появились епископии, архиепископии и митрополии, но, самое главное, в грамоте была фраза, заключающая в себе ту великую значимость, кою имело создание патриаршего стола в Москве: «Старого Рима церковь пала по неверию ереси Аполлинария, второго же Рима, Константинова града, церковные двери внуки агарян секирами и топорами рассекли, а эта теперь же третьего, нового Рима, державного твоего царства святая соборная апостольская церковь во всех концах вселенной в православной христианской вере по всей поднебесной больше солнца светится, так пусть знает твоя державность, благочестивый царь, что все православные царства христианской веры сошлись в едином твоем царстве: один ты во всей поднебесной христианам царь…»

Исполнив волю государя, греки, получив еще большую милостыню, покинули, наконец, столицу, но пройдет еще несколько лет, прежде чем восточные владыки окончательно признают учреждение патриаршего стола в Москве. В истории Русской православной церкви начиналась новая эпоха.

* * *

Кое-как голодную зиму большая семья Михайлы смогла пережить. Труднее было крестьянам, что жили в деревне. Двое сбежали однажды, отчаявшись. Михайло, Алексашка, Матвей и другие мужики рыскали по лесам, нашли обглоданный волками труп одного из беглецов. Ни с чем вернулись домой. Второго поймали под Москвой стрельцы, вернули обратно. Михайло лютовать не стал, но предупредил, что, ежели тот сбежит еще раз, родичам его не поздоровится.

К весне уже во всей державе голод отступил, но в Москве было еще неспокойно, и Михайло едва ли не жил на службе, редко бывая дома.

Архип, окруженный заботой Аннушки, впервые за долгие годы чувствовал себя счастливым. Он нянчился с внучками, воспитывал уже повзрослевших внуков. Тринадцатилетний Матвей часто упражнялся с дедовой саблей во дворе. Архип, сидя на крыльце, наблюдал за ним, иногда подсказывал:

– Легче удар, Матвеюшка, легче!

– Деда, ты ведь сам бьешь, будто молотом! – усмехнулся Матвей, встряхнув влажными от пота волосами.

– Так я, чай, не воин, как батька твой! Я кузнец. А тебе надлежит воином стать!

Васька сидел по обыкновению возле деда, тоже наблюдая за братом. А сам просил:

– Деда, а расскажи еще про Казань!

– Так ведь сказывал уже, – обнимая внука, отвечал Архип.

– Сказывал! Лучше, Васька, давай на палках драться. На саблях не станем, а то ненароком отрублю тебе чего, – задирая брата, говорил Матвей.

– Не хочу я с тобой драться! – с раздражением отвечал Васька.

– Испугался? – надменно задирая подбородок, спросил Матвей.

– Детки, не ссорьтесь! – наставлял Архип. Замечал с тревогой, что внуки не больно дружны. Разные они! Матвей, очень похожий на отца и лицом, и нравом, увлекался военным делом, любил оружие (уж больно радовался, когда Архип подарил ему свою старую саблю) и все чаще задирал младшего брата, который был явно слабее его. Васька же всегда находился подле матери или деда, помогал по хозяйству, владел грамотой и даже научился под присмотром Архипа писать. Матвею наука никак не давалась…

Васька очень привязался к деду, любил слушать его истории о походах и войнах царя Иоанна, о далекой Сибирской земле, со страхом внимал рассказы об опричнине и разорении Новгорода. И сам делился страшными воспоминаниями:

– Я ведь помню, деда, как нашу деревню литовцы сожгли. И как литвин матушку по лицу бил…

Под огнем лучины Васька читал книгу, кою Михайло чудом раздобыл еще в имении Шуйских.

– Деда, а ты откуда грамоту ведаешь? – спрашивал Васька с интересом.

– Кузьма, тот кузнец, что меня воспитал, не токмо делу своему обучил, но и грамоте, коей сам владел…

Укладывая девочек спать, Анна с нескрываемым счастьем глядела на сыновей, что сидели подле Архипа вечерами. Как же стало легко и спокойно, когда отец нашелся спустя долгие годы! И только в те годы, пока он с казаками ходил в Сибирскую землю, осознала Анна, что безмерно любит его, что это самый дорогой и близкий ей человек. А может, всю любовь свою она отдавала детям и отцу, ибо с Михайлой никакой любви уже давно нет?..

С Алексашкой иначе обстояли дела. С самого начала Архип чувствовал, что меж ними не стена – пропасть. Хоть и привыкали друг к другу, и говорили о многом, однако не изменить было главного – за все эти годы они стали чужими.

Алексашка помогал по хозяйству, воспитывал детей (хоть и видно было, что к родной дочери, Танечке, он как-то холоден), но все равно в своей семье ощущал себя чужим – это чувствовалось. Особенно замыкался он, когда домой приезжал Михайло. Они даже не говорили меж собой. Их взаимная неприязнь отравляла домашний уют.

Как-то Архип заговорил с Анной, мол, Алексашка неприкаянный словно, может, его женить снова? Анна только отмахивалась:

– Не вздумай о том с ним говорить! Он жену свою покойную до сих пор любит и слышать ничего не хочет…

Нелюдимый Алексашка замкнулся еще больше после смерти Ивана Петровича Шуйского. Архип старался не донимать его лишний раз, но увидел как-то Алексашку, сидевшего в одиночестве на крыльце, не удержался и вышел к нему.

Снег дотаивал под теплом весеннего солнца, но лес, окружавший деревню, стоял стылый, еще храня в себе дыхание зимы. Зябко поежившись и натянув на плечи легкий овчинный тулуп, Архип сел подле сына.

– Молчание не всегда к месту, – проговорил Архип. – Мы все же семья твоя, хоть судьба и разлучила нас на долгие годы. Чего кручинишься?

Алексашка усмехнулся, глядя куда-то впереди себя, но ничего не отвечал.

– С Михайлой отчего друг на друга волками глядите? Анне от того тревожно, – продолжал Архип. Алексашка, не оборачиваясь к нему, отвечал:

– Михайло на меня волком глядел, еще когда холопом у князя моего служил. Завидовал, может? А теперь немудрено, отчего он глядит. Нахлебник я. Рот лишний. Все потерял, теперь тут, ни пришей ни пристегни…

– Ты последний кусок детям отдавал в голодную зиму. И по хозяйству первый помощник. Может, и второй отец для отроков. Какой же ты нахлебник?

– У него своя правда!

– А ты его за что невзлюбил?

Алексашка молчал, по-прежнему глядя куда-то вдаль.

– Все сказанное здесь меж нами останется, – заверил его Архип.

– Думается мне, не за просто так он деревню получил. И ныне служит Годуновым. А еще, думается мне, из-за него меня изувечили в застенке. Знали будто, о чем пытать. Стало быть, из-за него князь мой сослан неведомо куда. И, стало быть, из-за него я и земли своей лишился. Я порой из-за мысли сей спать не могу…

Алексашка застонал, впившись пальцами в свое лицо. Архип, сведя брови, слушал.

– Я под пыткой все выдал. Не сдюжил. Из-за этого и отец Татьяны моей на плаху пошел. Из-за этого господин мой в яме чахнет. Ох, лучше бы я помер там!

– Не казни себя! Под пыткой чего только не скажешь. Не все живыми из застенка выходят. А ты живой! Радуйся! Дочерь свою видишь…

– Тяжко мне, бать, – с тяжелым вздохом произнес Алексашка, – не было семьи у меня никогда. С детства я подле Шуйских рос. И за то им вечно благодарен буду, хоть и всякое было. И нет мне покоя, что я тут, на крыльце с тобой говорю, живой и здоровый. А князь мой…

– Князю не поможешь. Но братья его уже в Москве. Простил их государь.

Архип придвинулся к нему ближе, обнял за плечо, похлопал по спине.

– Сам ведаю, что такое, когда душа не на месте. И ежели чуешь, что долг есть пред ними, иди в Москву. Явись пред князем Василием Ивановичем Шуйским да поведай о том, как предан им до сих пор. А там, глядишь, изменится чего…

Алексашка взглянул на Архипа жалостно, глаза его наполнились слезами, словно услышал он то, что хотел услышать.

– А как же Аннушка?..

– Чай, не одна она тут. Сыновья взрослые. Я еще полон сил. Выдюжим. О нас не кручинься! Горестно мне, что дочерь свою любовью обделил, но не одна она, с родней. Чем чахнуть тута и с Михайлой волками друг на друга глядеть, сделай, что должен. Ежели что, всегда можешь вернуться…

– Я не вернусь, бать… Не смогу…

Архип покачал головой понимающе, отвернулся, утер скупую слезу. Алексашка обнял его, уткнулся лицом в отцово плечо. Анна хотела было выйти на крыльцо, но, увидев брата и отца, сидящих в обнимку, попятилась и тихо прикрыла дверь, дабы не мешать. Матвею, что порывался было выйти во двор, сказала:

– Обожди пока! Тута сиди!

– Глядишь, может, и встретимся еще, – проговорил Архип дрогнувшим голосом, – тебя увидал, наставление матери твоей выполнил, теперь спокойно и помирать можно. А ты живи. По правде своей живи. И делай, что должен.

Они разомкнули объятия, утирая слезы.

– Ты токмо Михайлу дождись. Дабы он тебя в Москву отвез. По дорогам беглых ловят, – советовал Архип, – а о решении своем Анне сегодня скажи. Может, отревется к уходу твоему.

– Пойдем в дом, бать. Зябко, – поднимаясь, сказал Алексашка.

– Поди, я еще посижу маленько, – кутаясь в тулуп, ответил Архип. Он окинул взглядом лес, за коим уже спряталось солнце. Темнело, снова становилось морозно.

– Сынок! – позвал он, когда услышал скрип открывшейся двери.

– Чего, бать?

– Ты прости, что не оставил тебе ничего после себя. Ни серебра, ни земли… Такова жизнь была! – не оборачиваясь, говорил Архип. – И то моя вина, сынок. Что нечего дать тебе…

– Ты уже дал. И за слова твои всю жизнь тебе благодарным буду, как бы судьба моя ни сложилась. Сам бы я не решился, – донеслось до него, затем, скрипнув, тихо закрылась дверь. Оставшись один, Архип глядел на темнеющий небосвод. И наверху, во тьме, ярко-ярко зажглась, заморгала одна-единственная звезда. Посидев еще немного, Архип поднялся и, закашляв, тоже направился в хату. У двери остановился, поднял голову и сказал той самой звезде:

– Уж присмотри за ним, сбереги, Белянушка. Твое наставление я выполнил. Исполни и ты мое!