В ноябре Москву накрыл первый снег. Патриарх Иеремия глядел из окон на белые от поземки улицы и негодовал – когда он прибыл в Москву, было еще лето! Теперь снег. Элассонский архиепископ Арсений все твердил, что негоже оставлять кафедру на столь длительный срок и что почтение, коим окружены были патриарх и его свита, не что иное, как подкуп хитрых московитов. Да и Иеремия был щедро одарен серебром и дорогими тканями – тем, за чем и приехал. Но об отъезде не было и речи – патриарха и его свиту по-прежнему держали под стражей в палатах Рязанского архиепископа.

Приходили дьяки из Посольского приказа от самого канцлера Щелкалова, осведомлялись о здоровье и достатке владыки и все чаще напоминали о просьбе государя об учреждении патриархии. Притом ни сам государь, ни Годунов с патриархом не говорили. Со здоровьем владыки, живущего на щедром государевом корме (в то время, как вся держава страдала от голода), было все хорошо, но просьбу государя удовлетворить он не мог, да и советники настоятельно напоминали о том, что враз этого сделать нельзя без собора всех патриархов, но это возможно осуществить лишь по возвращении в Константинополь. Однако отпускать его пока не собирались.

– Долго же мы водили их за нос. Теперь не отцепятся, – сокрушались греки. И тогда Иеремия, желавший получить и собственную выгоду из этого дела, принялся торговаться, подобно купцу.

Поначалу он предложил даровать Русской церкви автокефалию, но посланники Щелкалова, почтительно кланяясь, передавали слова главы Посольского приказа:

– Благодарим, владыка, за великую честь, однако в этом нет никакой надобности. С тех пор, как в прошлом столетии Восточная Церковь заключила унию с латинянами, митрополиты наши выбираются нами без благословения восточных патриархов.

Иеремия начал осознавать, что не совладает с русским упорством. А время шло против него.

– Владыко, отчего тебе самому не стать патриархом на Руси? – советовал Иеремии митрополит Иерофей. – В Константинополе у нас бедность, разруха, притеснения турками. Султан волен свергать и ставить патриархов! Грабит наши обители. А здесь? Могущество, богатство, истинная власть! Останемся же! Даруй им то, что они хотят, и сам стань патриархом Московским!

Иеремия проникся этой мыслью и на следующий день передал это предложение людям Щелкалова. Тот мгновенно доложил государю – решение должны принять царь и Боярская дума.

Когда Борис появился в палатах Феодора Иоанновича, оттуда разом вышли гомонящей толпой уроды, карлы, спальники. Государю нездоровилось – простудился на холодном ветру во время крестного хода. В полутемных покоях было сумрачно, светились в углу лампадки у иконостаса, пахло целебными снадобьями. Царь сидел в кресле в просторном татарском халате. Ирина была рядом, вытирала платком испарину на лице мужа. Борис не садился, стоял над ними, глядел на государя, изможденного хворью. И невольно подумал: а что будет, если он умрет? Все рухнет разом. Восстанет едва усмиренная Боярская дума, Федор Иванович Мстиславский возьмет власть в свои руки, Захарьины-Романовы, что заискивают сейчас перед Годуновыми и во всем им потакают, будут первыми врагами (Борис чуял это нутром), и клятва, кою он дал покойному Никите Романовичу, их отцу, не будет значить ровным счетом ничего. Она и сейчас не значит, покойный боярин всего лишь оградил сыновей от преждевременной придворной борьбы. Встанут и Нагие со своим отпрыском Димитрием, и Шуйские. Нет, Господи, только не сейчас! Не сейчас!

А царь все говорил о предложении патриарха, в ожидании совета пристально глядел на Бориса. Годунов выслушал, покачал головой – нельзя было допустить того, чего хотел Иеремия. Во главе церкви нужен был верный человек, свой, коим являлся Иов.

– Не стоит давать грекам управлять нашей церковью. Многие беды накличем. Сие посеет вражду с османским султаном, – мягко отверг Борис, – патриархом надобно ставить нашего митрополита Иова, государь.

– Но ежели владыка Константинопольский пожелает остаться на Руси, как я могу ему отказать? – сокрушался Феодор.

– Владыка желает и свою выгоду получить в нашем деле. Серебра грекам давно уже мало!

Феодор Иоаннович замотал головой, вздохнул. Ирина, успокаивая, гладила его по плечу.

– Надобно посоветоваться с Иовом. Может, он подскажет, какой сан или епархию мы сможем предложить владыке, – сказал царь. – И сделать это надобно скорее. Завтра же на заседании думы мы составим послание патриарху…

Было видно, что Феодор устал ждать. «Как бы промашек не было, сейчас он на все согласится, лишь бы на Руси был патриарх. Этого нельзя допустить», – подумал Борис, а сам спросил опасливо:

– Здоровье позволит тебе, государь, присутствовать на заседании думы?

– Недуг не помешает мне, нет, – заверил его Феодор, – нельзя мне быть ныне в стороне.

– Тогда я оставлю вас. Отдыхай, государь, тебе надобно набираться сил, – проговорил Борис. – Но, прежде чем уйти, я не могу не напомнить тебе, государь, о наших врагах, кои могут помешать нам в любую минуту! Я не ведаю, откуда они нанесут удар. Но уверен, что, осмелев, они воспользуются княгиней Марией Старицкой…

Феодор слушал, отворотив взор. Ирина же глядела на брата, и тот заметил, как хищно загорелись ее глаза.

– Княгиня ничем не обделена, у нее есть земля, поместье, холопы, кормится она из твоей щедрой руки, все как ты и велел. Она ничего и не лишится, но надобно ее отправить в монастырь, государь! Там ее не достанут наши враги. И она, государь, не будет представлять опасности для тебя, ибо не сможет занять трон, ежели примет постриг…

– А ее дочь? – Феодор вскинул на Бориса тяжелый взгляд Иоанна.

– Она будет при матери до тех пор, пока возраст не позволит выдать ее замуж по твоей воле, государь…

– Мария – моя сестра! – повысил вдруг голос Феодор. Ирина, силясь успокоить мужа, гладила и целовала его руку, сжавшую резной подлокотник кресла.

– Ее отец тоже был братом твоему батюшке, и ты сам помнишь, чем все обернулось. Не хотел разгневать тебя, государь, всего лишь напомнил тебе…

– Довольно! Довольно! – Феодор весь забился в своем кресле, Ирина с полными ужаса глазами дала знак брату, чтобы он ушел. Борис откланялся и, пятясь спиной, вышел из покоев. За закрывшейся дверью он слышал, как Ирина что-то ласково бормотала мужу, силясь унять его гнев. Борис дотронулся до своего лба – он был весь в испарине. Взгляд покойного Иоанна, который он порой наблюдал во взоре Феодора, по-прежнему вселял трепет и страх, с коим было не совладать…

На следующий день Боярская дума, услышав о предложении патриарха из уст Щелкалова, зашумела, заспорила и заявила в один голос, что негоже ставить Иеремию патриархом в Москве. Иов, также присутствовавший на заседании, смиренно молчал, полностью вверив свою судьбу Борису (знал, что последнее слово будет за ним и он сделает все возможное для своей выгоды). Перед тем как бояре собрались, они долго советовались, укрывшись в дальнем углу, о том, что можно предложить патриарху взамен.

– Ежели владыка желает остаться на Руси, то мы сможем отдать ему епархию во Владимире. Сие щедрый дар, – объявил с места Борис, озвучивая то, о чем они договорились с Иовом.

– У нас свой митрополит, его и надобно ставить, – сказал с места Федор Никитич Романов.

– Греков в наши дела пускать негоже, – задирая седую бороду, молвил Федор Михайлович Трубецкой. Государь Феодор Иоаннович, бледный от слабости, сказал наконец:

– Тогда надобно от лица думы написать патриарху послание о том, что готовы мы ему отдать Владимирскую епархию, ежели он благословит нас на учреждение патриаршего стола…

Уже после заседания, когда бояре откланялись государю и стали покидать думную палату через низкую сводчатую дверь, царь подозвал к себе Бориса.

– Я много думал о твоих словах… О княгине Марии Владимировне, – говорил он, отводя глаза, – верю словам твоим. Ежели так будет лучше, подготовь указ, я приложу позже печать свою.

Борис учтиво поклонился, уже понимая, что Ирина в личном разговоре с мужем смогла его уговорить на то, чтобы раз и навсегда отстранить княгиню от двора и престола.

– Токмо, – Феодор воздел палец и будто пригрозил им, – пущай ни она, ни дочь ее не будут ничем обделены. Отпишите ей полагающиеся земли и деревни, содержание ее я возьму на себя. Дочерь будет подле нее. Пока…

Феодор Иоаннович устало поднялся с трона, схватился за посох. Было видно, как трудно даются ему эти слова. Борис снова поклонился, пропуская Феодора мимо себя:

– Все будет исполнено, государь…

Ответ Иеремии на боярское послание не заставил себя ждать. Ехать в захолустный Владимир он считал унижением и молвил посланнику Щелкалова:

– Занеже патриарх при государе всегда был! Ежели хотят они оставить Иова митрополитом, пущай определят его в другой город. В тот же Владимир! Я же стану первым патриархом Московским…

Уже на следующий день к владыке явился тот же дьяк и, почтительно кланяясь, объявил волю государя – он желает видеть патриархом нынешнего митрополита – Иова, и никого боле.

Как, гневаясь, раскрасневшийся Иеремия ходил по покоям и переходам, кляня тот день, когда приехал в Москву, посланник Щелкалова уже не видел, откланялся, так и не получив ответа.

И пока продолжались эти долгие переговоры, по Москве поползли зловещие слухи – в монастыре был удавлен князь Иван Петрович Шуйский…

* * *

Молва о смерти прославленного князя началась еще до того, как его пристав Иван Самсонович Туренин внес вклад по покойнику. Игумен Марк, только-только поставленный во главе обители, смиренно принял из рук Туренина выделенное самим Борисом серебро и благословил уезжающего в Москву пристава. Сторожить тут более никого не требовалось…

Монахи, что везли из обители в Кирилловское поселение снедь на продажу, говорили со страхом мирным жителям, что-де князь Иван Петрович Шуйский умер в келье от печного угара. Весть о гибели народного любимца быстро распространилась по Русской земле и обогнала даже самого Туренина, чей возок уже ехал в Москву сквозь метущую поземку. Поглядывая в мутное оконце возка на непроглядную темень, он думал о том, что Борис должен остаться доволен. Люди Туренина сделали все, дабы смерть князя выглядела как несчастный случай. Игумен Марк, дороживший своим новым назначением, не только не мешал приставам выполнять приказ из Москвы, но и помогал чем мог. Например, переселил старца Иону в дальнюю келью, куда запретил являться другим монахам. Однако в тот роковой день ничто не могло скрыть едкий запаха дыма, тянущегося из дальней кельи, где отшельником жил опальный князь…

Сидя в покачивающемся на ухабах возке, Туренин закрывал глаза и видел перед собой Ивана Петровича. Это был глубокий старец, осунувшийся и похудевший, с седой неопрятной бородой, отросшей уже ниже груди, и с совершенно пустым, безразличным ко всему взглядом. Таким Туренин видел его в последний раз, когда прибыл спросить о его здоровье накануне убийства. Старец Иона тогда отворотил лицо и ничего не ответил. И Туренин ненароком подумал о том, что князь Иван Петрович Шуйский, народный герой и спаситель Пскова, уже мертв, ничего от него не осталось, и стоит ли брать грех на душу? Увидел бы его Борис таким – может, и передумал бы убивать своего поверженного врага, лишенного всякой жизненной силы. Но ослушаться было нельзя, и Туренин отдал приказ своим людям – закрыть заслон в печи кельи, когда старца в ней не будет, наглухо забить окна и, когда он вернется в келью, запереть дверь (ключ любезно отдал сам игумен).

Вспоминался князь и мертвым. Когда всполошенная братия, гомоня, задыхаясь от дыма, что заполнил все переходы, добралась до кельи старца и отворила дверь, он уже был мертв. Его вынесли, начали обливать водой, лить ее в отверстый, полный пены рот, но было поздно. Туренин, что прибежал вместе со всеми, видел легендарного князя лежащим на полу, посиневшим, с выпученными, налитыми кровью глазами и вывалившимся изо рта языком. Узрев его мертвым, Туренин почувствовал облегчение тогда – ссылка его в далекую Кириллову обитель наконец окончена. А теперь, уезжая в Москву, он с содроганием вспоминал страшный, искаженный мукой лик Ивана Петровича Шуйского.

Князя оплакивала вся держава. О смерти его говорили в крестьянских избах и на рынках, в боярских хоромах и церковных обителях. Так и Михайло, вернувшись домой со службы, увидал Анну, что рыдала, спрятав лицо в ладонях. Алексашка напился и спал на печи, отвернувшись к стене. Архип, сидя за столом, мрачно взглянул на Михайлу и сказал:

– Нет больше князя нашего…

Михайло, конечно, вспоминал Псков, вспоминал величавого князя, что одним видом своим воодушевлял всех бойцов перед битвой с поляками, вспоминал, как князь ходил, наблюдая за строящимися укреплениями и один раз даже похлопал Михайлу по плечу, хваля строителей за работу. Дабы не показывать никому своих чувств, Михайло ушел распрягать коня во двор и там дал волю слезам, уткнувшись лицом в теплую шею жеребца…

Князя жалели, о нем плакали и сокрушались. И все больше ненавидели Бориса – люто, жгуче (повсюду молвили, что Годунов и есть убийца). И теперь, после смерти Ивана Петровича Шуйского, ему уже никогда не спасти было свое доброе имя. И возможно, именно эта смерть отчасти стала предтечей тех грозных и страшных событий, что ждали не только Годуновых, но и всю Россию через полтора десятка лет…

Тогда же пострижена была в Подсосенском монастыре княгиня Мария Владимировна. Участь свою она приняла смиренно, приказ государя, который ей зачитывал посланник Годуновых, она едва слушала. Он что-то читал о высочайшей воле государя и его вечной заботе о дорогой сестре, о том, что царь продолжит содержать княгиню и дочерь ее и что жалует княгине в вечное владение село Лежнево и окрестные деревни и земли.

– Мамо, это наш новый дом, да? – спрашивала дочь Евдокия, впервые заходя в их келью, ухоженную, богато обставленную. Но вместо ответа Мария Владимировна, а ныне инокиня Марфа, упала на колени и разрыдалась, схватив дочь в крепкие объятия.

– Ты чего, мамо? Мне здесь нравится! Лучше, чем в том, первом нашем доме, да, мамо? – хлопая длинными ресницами, вопрошала белокурая девочка, по-детски радуясь очередным переменам и не осознавая даже, почему мать, любившая всегда цветастые платья, облачена теперь в черное…

Но это было не последнее испытание несчастной Марии Владимировны. Через несколько месяцев болезненная Евдокия умерла в келье матери, не пережив обычной огневицы. В день похорон Мария уже ничего не видела и не осознавала, настолько оглушена, уничтожена она была этой последней утратой. Превратившаяся от горя за считаные дни в старуху, она глядела в пустоту, куда-то сквозь стену, и говорила тихо, шевеля лишь одними губами: «Будьте вы все прокляты. Будьте вы все прокляты». А перед ней в маленьком гробу лежала белокурая девочка, последний потомок оборвавшегося рода Старицких князей.

После смерти Евдокии вновь ползли среди люда зловещие слухи о том, что Борис отравил дитя, и множили, множили народную ненависть к Годуновым. И остановить это уже никто был не в силах – ни государь, ни могущественный Борис Годунов…