Задрав голову, Архип завороженно глядел, как чудно́ смотрятся новые, обитые луженым железом разноцветные главы Покровского храма[6]. Особенно выделялись они на фоне тяжелого серого неба. Накрапывал дождь. Мастера оканчивали работу над куполами и разбирали строительные леса.

– Истинно, чудо, – послышался голос Васюты, молодого парня, с коим Архип познакомился на строительстве Царь-города. Он стоял рядом, сложив лодочкой ладонь над глазами, подняв кверху свой подбородок, поросший редкой порослью.

– Пойдемте отсель. Работа наша тут окончена, – позвал их Никодим, высокий сухощавый мужик, похожий на цыгана. Крякнув, он взвалил на сутулые плечи мешок с пожитками. Все трое, развернувшись, побрели прочь, вливаясь в многолюдные улочки Москвы, кои наводнены были нищими, попрошайками, юродивыми. Они сидели подле закрытых лавок у торговых рядов, у стен, грязные и изможденные, тянули заскорузлые руки к проходящим мимо горожанам. Вот молодой парень, не иначе как дворянин, судя по кафтану и поясу, тоже стоял подле дороги, стыдливо протягивал ладонь, бормотал что-то про хлеб…

– Обнищал, отощал народ русский, – проговорил со скорбью Никодим.

– Отощаешь тут, – заметил Васюта, – хлеба уж который месяц не видали!

Голод появился в стране постепенно, словно подкрадываясь. Весь минувший год был дождливым и холодным, и теперь из-за худого урожая цены на хлеб были так велики, что им попросту перестали торговать.

На площади неподалеку от Варварки горожане, серые и ослабевшие, сновали мимо перекладины, на коей висели пятеро повешенных. Возле них на черном от крови колу сидел чернобородый мужик с вырванными ноздрями и отрезанным ухом. Приземлившийся на его вихрастую макушку ворон старательно, по кусочку выдергивал из отверстого рта то, что осталось от языка. Архип замедлил шаг, вглядываясь в изуродованное лицо покойника. Хоть оно уже и было изъедено птицами, Архип не мог не узнать Богдана Барбошу. Прекрасно помнил, как покойный атаман хотел его зарубить, когда Архип звал казаков на службу к Строгановым. А теперь он насажен на кол на одной из московских торговых площадей, поедается птицами, мокнет под холодными осенними дождями…

– Это, видать, и есть пойманные казаки, что резали купцов на Волге, – проговорил Никодим, – а атаман у них и впрямь страшен, как о нем и говорили. А сколько крови пролил…

– А вон там чего? – указал Васюта на небольшое скопление людей поодаль. Подошли ближе. Там люди слушали какого-то полуголого старца, оборванного и грязного, который, воздев переломанные пальцы к небу, вещал своим высоким голосом:

– …и кара та, коей Господь подвергает нас, отобрав хлеб у люда лишь потому, что дозволяем неправедной власти обладать нами! Вымирает народ русский! И вымрет, покуда Годуновы будут считать себя нашими царями!

– За такие речи болтаться ему рядом с казаками на виселице, – съязвил Васюта.

– Тише ты, дай послушать! – шикнул на него Никодим.

Юродивый еще что-то выкрикивал, но слов было не разобрать, толпа зашумела, бросилась по сторонам, как тараканы, – с другой стороны улицы выезжали трое закованных в броню всадников. Кони их, медленно ступая, месили уличную грязь. Один из всадников, перевалившись в седле, стеганул плетью по голове первого попавшегося мужика. Люди рассеялись, юродивый исчез, словно и не было его. Всадники, звеня сбруей и гремя болтающимися у поясов саблями, проезжали мимо остановившихся Архипа, Никодима и Васюты, недобро покосились на них из-под низко надвинутых шлемов, но ничего не сказали, проехали дальше.

– Пойдемте уже, а, – прошептал жалобно Васюта. Архип обернулся вослед уезжающим всадникам, будто от какого-то наваждения. И всадник один, отделившись от своих, остановился, тоже обернулся к нему. Лица его было не разглядеть – и все же чего он так уставился?

– Пойдем! – торопил Архипа Никодим и за рукав утягивал его прочь. По Никитской улице прошли под башней Царь-города, молча, не озираясь по сторонам. Помнили, как сами строили тут, а теперь, когда белокаменная стена уже протянулась от Водовзводной башни Кремля до угловой Китайгородской стены[7], мастер Федор Конь распустил часть работников – их нечем было кормить. Потому Никодим, Архип и Васюта вынуждены были бродить по Москве и искать работу для пропитания. Благо подвернулось дело – по государеву приказу возводили церковь Василия Блаженного как пристройку к Покровскому храму. Укладывая камень, Архип своими глазами наблюдал, как создавались эти великолепные разноцветные маковки на главах храма. Они, наверное, должны были олицетворять невиданную красоту рая, но то, что Архип видел на улицах наводненного бродягами и лихими людьми голодного города, мало походило на рай.

За Кисловской слободой был кабак, темное приземистое здание, обнесенное обветшалым забором. Из раскрытых ворот доносились вопли и песни упившихся людей. На дворе уже лежало в грязи несколько тел, и было неясно, мертвы они или спят, перебрав браги. Поодаль два мужика, едва стоя на ногах, пытались драться, но вынуждены были обнимать друг друга, дабы не упасть.

– Эх, душа лихая, благо пропить есть чего, – проговорил Никодим в предвкушении, поднимаясь по скрипучему крыльцу. Архип и Васюта, оглядываясь по сторонам, следовали за ним. Только открылась дверь, тут же объяли их шум и дьявольские крики, тяжелый запах бражного духа, чеснока и немытых тел. Целовальник, высокий суровый мужик с бритой головой, стоял за прилавком, зорко следя за происходящим вокруг. Изба же была переполнена, не продохнуть. Никодим, распихивая всех, кто стоял на его пути, подошел к прилавку, из-за щеки вынул серебряную полушку и молвил:

– Не скупись, хозяин! Вдоволь пришли напиться!

– Зачем он нас сюда потащил? – пробурчал Архип.

– Куда еще идти, – пожал плечами Васюта, силясь скрыть свою робость. Никодим тем временем направился к столу, по-хозяйски спихнул на пол спящего на лавке мужика и сел сам. Тот гулко и громко ударился головой, застонал, силился подняться, но так и уснул на полу. Архип и Васюта сели к Никодиму. Светловолосый мальчик, стриженный под горшок, помощник целовальника, поднес им оловянные штофы с крепким пивом, блюдо с пареной репой и рубленой редькой. Все трое перекрестились, жадно начали есть руками.

– В свое время тут можно было такие щи вкусные отведать! Эх, – проговорил Никодим и сделал приличный глоток, будто с досады. Сидели молча, каждый думал о своем. Васюта пил наравне с Никодимом, не желая ему уступать, и быстро охмелел.

Тут один мужик, пьяный, растрепанный, влез на соседний стол и хрипло закричал над головами гуляющих:

– Здоровья и долгая лета князю Ивану Петровичу Шуйскому!

Кто-то восторженно завопил в ответ, кто-то начал браниться, но мужика тут же за ноги стащили вниз, началась какая-то возня – видимо, его выталкивали к дверям, и он, уже расплескав пойло, надрываясь, продолжал кричать, бил кулаком себя в грудь:

– Мы… с князем… Псков защищали! Псков! А вы его так! Вы его так!

Скрипнула дверь, мужика выволокли во двор, и гулянье продолжилось.

– Любит народ князя Шуйского. Не простят его гибели Годунову, – отставляя опорожненный штоф, проговорил Никодим.

– Не нашего ума дело. Да и разве ж погиб он? – пробурчал Архип. Он лишь пригубливал густое горькое пиво. Васюта, оголодавший, уже осоловел окончательно и дремал, подперев подбородок рукой. Никодим же пил жадно, захлебываясь, словно пытался утопить себя этим пойлом, и все наглее смотрели его черные маслянистые глаза, все более смелые речи извергал его наполовину беззубый рот:

– Кто знает, может, юродивый на площади был прав. Голод нам Бориска устроил. Ведает, змий, что на улицах про него болтают. Видал, сколько стражи повсюду? Боится народного гнева, вот и решил нас всех заморить… Пей, Васюта! Темные времена…

– От этих воплей жить легче не станет, – раздраженно возражал Архип. Мальчонка принес вареную рыбу и еще штоф пива. Рыба была худой, от нее дурно пахло, но Никодим ел ее жадно, разрывая руками.

– Тухлая ведь, – сказал Архип.

– Легче жить не станет. Это ты прав, – жуя и чавкая, говорил Никодим, кусочки рыбы застряли в его лохматой бороде. Он вдруг улыбнулся, поманил Архипа блестящим от жира пальцем, дабы тот наклонился поближе: – Знаешь, когда станет? А когда истинный государь сядет на трон! Малолетний сын покойного государя, царевич Димитрий… Коего Годунов в страхе выслал прочь из Москвы!

– Что ты болтаешь? – отстранился Архип.

– Он сын государя Иоанна! – выкрикнул вдруг Никодим. – Он выметет прочь Годуновых, и все будет иначе! Все!

Он все говорил и говорил: о слабоумном царе, о случившемся два года назад бунте, в коем желал поучаствовать, ругал Федора Коня, который якобы запретил ему, Никодиму, идти убивать Годуновых. Архип видел, что люди начали оборачиваться к ним, видел, что целовальник куда-то исчез, оставив помощника-мальчонку за прилавком. Уже привычный уху шум кабака будто начал стихать. Повинуясь своему чутью, Архип придвинул поближе котомку с пожитками, меж ног под стол поставил свою завернутую в рогожу саблю.

– Замолчи! – сказал он Никодиму шепотом. – Смотрят на нас!

– Пущай смотрят! Пока глазенки есть, пущай смотрят, – усмехнулся Никодим и крикнул через плечо: – Всем вам скоро на площади болтаться… Рядом с казаками…

И засмеялся мерзко, скрипуче. Стало совсем тихо, когда отворилась дверь. Обернувшись к ней, Архип обмер на месте. В кабак, с брезгливостью озираясь, медленно входили два крепких стрельца в красных суконных кафтанах, без бердышей, сабли в ножнах болтались на перевязях. Целовальник, появившийся из-за их спин, пальцем указал на Архипа. Властной тяжелой поступью, скрипя кожаными сапогами, стрельцы подошли к их столу. Архип видел, как мужики стали со страхом выползать во двор, оставались лишь те, кто уже не мог ни говорить, ни передвигаться. Один стрелец пихнул кулаком спящего Васюту, так что тот едва не свалился с лавки.

– Встать! – приказал другой, глядя на Архипа. Его глубоко посаженные глаза смотрели без гнева и ненависти – устало. Никодим, уже ничего не осознавая, попытался его оттолкнуть, дабы не мешал, но стрелец вдруг схватил его за голову и со страшной силой ударил лицом о стол. Мгновенно залив все кровью, Никодим со стоном повалился на пол. Васюта, окончательно проснувшись, с ужасом озирался, осознавая, наконец, происходящее.

– Мальчонку не трогайте. Тут он спал, когда мы пришли, – сказал Архип, поднимаясь с места.

– Тоже захотел, старый пес? Помалкивай! – пригрозил ему тот, что ударил Никодима. Второй стрелец схватил Васюту и Никодима за вороты и силком потащил к двери. Васюта завыл, не смея сопротивляться. Архип двинулся за ними сам, но оставшийся стрелец схватил пятерней завернутую в рогожу саблю, еще не осознавая, что там. Но Архип не отдал, потянул на себя.

– Оставь! – с гневом выпалил он, и мгновенно обрушившийся на него страшный удар свалил Архипа с ног. Стрелец грубо поднял его и потащил во двор, где Архип увидел в темноте еще нескольких стрельцов. За воротами в темноте слышался храп лошадей и тихие переговоры ратников. Пьяных, что по обыкновению лежали тут на земле или справляли нужду у крыльца, не было видно – будто сквозь землю провалились.

Архипу велели сесть на землю и сидеть тихо. До уха его донеслись звуки какой-то возни и ударов, затем громко вскрикнул Васюта и тут же смолк.

– Никита, а у старика сабля с собою. Глянь!

– А ну?

Над Архипом наклонился тот самый стрелец, ударивший Никодима о стол.

– Откуда саблю взял? Говори, старик!

Архип молчал, косясь на нависшую над ним бородатую тень. Он уже был готов к тому, что и его начнут бить, объясняться не было смысла.

– Из лихих он, откуда ж еще, – донесся чей-то незнакомый голос, – кончим его, тело в реку…

– Тех двоих связать, на подворье везти, этого за мной тащите, – велел голос бородатой тени. И Архипа, подняв с земли, потащили куда-то через темные бревенчатые улочки, мимо костра, у коего грелись еще несколько стрельцов – угрюмых и молчаливых.

Затем стало темно и тихо. Архипа подвели к стене какой-то избы, велели ждать. Вновь шорох шагов, звон перевязи – стрельцы сновали из стороны в сторону, о чем-то переговариваясь. Тот, что остался присматривать за Архипом, протянул ему бурдюк с водой. Пока умывался и пил, Архип услышал, что опять к нему подошли, и донесся до уха до боли знакомый голос:

– Где бы я еще нашел тебя. Ну, здравствуй, батя…

Еще не веря, Архип поднял глаза и вымолвил только:

– Ты?..

Над ним, в броне, со шлемом в руке, стоял, улыбаясь, Михайло. Он свободной рукой сильным рывком поднял Архипа с земли и обнял его.

– Аннушка? Дети? Где все? – вопрошал Архип, ничего не осознавая.

– Все тут. Под Москвой живем. Десять верст. Поехали. Там и расскажешь всем, как ты в Москве оказался. Торопиться надобно.

Стрелец подвел двух запряженных лошадей, к седлу одной была прицеплена Архипова сабля.

– Повезло, что Никитка Лопухин сегодня в дозоре стрелецком. Так бы и не нашел тебя, и не спас. Что бы было? – влезая в седло, тараторил Михайло. – Ну, скорее! Я тебя на площади днем видел, не признал сразу. Сколько лет не виделись! Лопухину говорю, мол, кажись, видал отца своей жонки в городе. Саблю свою, говорит, всюду таскает с Казанского похода. Вот по сабле твоей он тебя и признал. Бывает же!

Лошади их рысили вдоль пустых улиц, мимо посада, пока, наконец, не окончился город. Впереди стояла темень.

– С Лопухиным мы под Самарой атамана Барбошу ловили. Воевода со мной его отправил в Москву для помощи. Там и сдружились. Служит исправно, скоро стрелецким головой назначат, – все рассказывал Михайло. – А время нынче суровое. Из-за голода много лихих людей в городе. Да и за городом на дорогах лютуют. Люд бежит от такой жизни на юг. А нас, ратных, стрельцам на подмогу отправили – порядок в Москве держать.

– На дорогах не опасно? – спросил Архип. Его трясло от этого стремительно меняющегося вороха событий. Он, услышав о семье, и позабыл о своих товарищах.

– Дозоры тоже повсюду. До нашей деревни точно.

– А что за деревня?

– За пойманного атамана сам Борис Годунов деревню Прудовое подарил, – гордо произнес Михайло. – Дворяне нынче мы. С землей, крестьянами. Все вернулось на круги своя…

– Служишь Годунову, стало быть?

– Служу сильному! Да и хорошего он много чего делает. Сам видал, как Москва строится! А чем тебе Годунов не угодил?

– Как по мне, нет разницы, Годунов, Шуйские… А народ разное болтает.

– Народ у нас глупый. Куда ветер подует, о том и молвит.

– Ну ты уж про весь народ так не говори… – Архип оглянулся. Вокруг была непроглядная темнота, но вдали виднелись костры караулов, стерегущих путников от разбойничьих отрядов, коими кишели здешние леса.

– А с товарищами моими что будет? Они не разбойники, а мастера, каменщики. Мы вместе стену Царь-города строили…

– Забудь о них, – отрезал Михайло, не оборачиваясь, – радуйся, что тебя вытащить смог. Мне со стрельцами ссориться недосуг!

Дальше ехали молча. Архипу все казалось, что он предал Васюту и Никодима: он спасен, а что с ними?

Промчались мимо дозора. Мужики грелись у костра, пристально поглядели на проезжающих всадников, но увидели, что мчится ратник в броне, останавливать не стали.

– И все же любопытство меня распирает, где ты был и что делал все эти годы. Отчего пропал? Неужто дочерь свою не искал? – спросил вдруг Михайло.

– О дочери и внуках я денно и нощно думал. Далеко я был, сынок. И себя искал, и вам помочь хотел после сожжения твоей деревни. Жаль, что из пожитков моих только сабля и осталась. Обо всем по порядку расскажу. И о встрече своей с Барбошей тоже.

Михайло хмыкнул, с удивлением обернулся к Архипу, затем оправился в седле и молвил, улыбаясь:

– Тебя тоже есть чем порадовать. Внучек тебе народили, девок. Но важнее другое… Ну, мы рядом, скоро сам увидишь…

К Прудовому, небольшой, ставленной будто посреди леса деревушке, подъезжали с первым рассветом. Показались кровли изб, кое-где уже вился над крышами печной дымок. Навстречу Михайле и Архипу из деревни ехал на дровнях мужик с мальчонкой – они почтительно поклонились Михайле, тот ответил кивком.

С замиранием сердца Архип следовал за зятем, видел, как тот направил лошадь к подворью невысокой избы. Они спешились, повели лошадей за собою в открытые ворота. На крыльцо с накинутым на плечи тулупом вышла Анна, раздобревшая, с первой сединой в волосах. Зевая и крестя рот, она встречала мужа спросонья и сразу не поняла, кого он привел, а затем пошатнулась, схватилась за деревянные перила крыльца.

– Батюшка!

И бросилась к отцу в объятия, плача навзрыд. Архип жадно обнимал ее, покрывая ее мокрое от слез лицо поцелуями. Михайло, улыбаясь, ушел с конем поодаль, начал распрягать.

– Батюшка! Что же ты, как же ты?

– Тут я, доченька, тут. Я это, – смеясь и плача от счастья, шептал Архип и, взглянув поверх головы дочери, обмер. На крыльце в просторной белой рубахе стоял черноволосый парень, невысокий, но крепкий; лицо его, поросшее небольшой бородкой, было знакомо до боли, и ошибиться тут было нельзя – на Архипа пристально и прямо взирали глаза Белянки…

Аннушка отошла в сторону, счастливая до безумия, обняла мужа. На ватных ногах Архип подошел к крыльцу и рухнул на колени. Алексашка бросился к нему, дабы помочь подняться, но Архип изо всей силы притянул его к себе, вцепился пальцами в спину сына.

– Сашенька, сынок, – проговорил Архип и заплакал, уткнувшись ему в плечо.

– Батя…

– Я уж и не чаял… Господи! Господи! – сквозь рыдания бормотал Архип. И думалось ему, что в жизни не было более счастливого мгновения, чем эта минута, когда вся их семья, наконец, воссоединилась. Внутри стало легко и благостно, будто душа освободилась от многолетних терзаний.

Те же чувства испытывала Анна и не могла остановить слез счастья. И привиделось ей, что над обнимающимися отцом и сыном, стоявшими друг перед другом на коленях, появился невидимый для всех прозрачный образ и обволок их, будто обоих заключил в объятия. И не сомневалась – это пришла разделить с семьей мгновение счастья покойная матушка…