Поймать Барбошу оказалось сложнее, чем представлял Михайло. Несколько месяцев сторожевые отряды разведывали пути атамана. С наступлением зимы дело осложнилось, и Михайло с отрядом зимовал в Самаре, помогая гарнизону выстраивать город.

Не раз видел прибывших на лохматых верблюдах купцов из далекой Персии и еще многих, и все они жаловались воеводе, что боятся казаков, просили для сопровождения ратников. Видел ногайских послов, перед коими Засекин, преодолевая ненависть, вынужден был заискивать. Они пробыли в Самаре ползимы, после чего отправились дальше, с дарами и усиленной стражей, кои дал им воевода.

Изголодавшись по ласке, Михайло уже едва ли не открыто жил со стряпухой Марфой, еще молодой женщиной, муж которой погиб от рук казаков несколько лет назад.

– Полюбила я тебя, ратник, – говорила она, лежа на мохнатой груди Михайлы и рассыпав смоляные, тронутые первой сединой волосы по подушкам. За стеной, у коей трепетало тусклое пламя лучины, утробно гудел суровый степной ветер. Марфа перебирала пальцами бороду Михайлы, думала о чем-то своем. Возможно, о том, что суждено им быть вместе лишь до того дня, пока Михайло не поймает атамана и не уедет в Москву. Никуда Михайло забирать ее не собирался, о том говорено было сразу. Дома у него жена и дети, и с каждым днем Марфе все труднее было смириться с этой мыслью. И начала обещать себе по утрам, что больше не придет к нему, но ночью стремглав она мчалась к Михайле и едва ли не с порога спешила отдать ему всю себя.

Весною Михайло, в поисках Барбоши, вновь начал делать вылазки, пропадая на несколько дней, и Марфа, опьяненная ревностью, в сердцах желала ему сгинуть в степи, лишь бы он не приходил больше и не мучал ее, но после в слезах падала ниц пред иконами и вымаливала у Бога прощение.

Михайло же, вырвавшись, наконец, в степь, понял, что Марфа начала душить его своей любовью, что он насытился ею, и теперь желал поскорее окончить дело и уехать. Да и сам воевода торопил его, злился, ворчал, что медлить более нельзя.

Весною открылись речные торговые пути, и Барбоша не мог более сидеть в своем остроге – Михайло хорошо это понимал. И по первости даже не мешал ему грабить проходящие торговые обозы, безучастно наблюдал издалека, как казаки режут купцов и сжигают все, что не могут унести. Ратники уже недовольно роптали: долго мы, мол, будем глядеть безучастно на все это? Но Михайло знал, что делал, – он следил за Барбошей неустанно, выведывал все пути его отступлений, знал, когда и сколько людей атаман берет с собой.

И наконец, к исходу весны он дождался, пока атаман вновь с казачьим отрядом выйдет в степь. На всех известных ему путях, по коим Барбоша мог уйти в свой неприступный городок, Михайло выставил отряды. Сам же с небольшим количеством ратных он отправился навстречу атаману. Одет Михайло был так, словно воевода сам выехал со сторожевым отрядом: вычищенные доспехи сверкали на солнце, с плеч на круп коня спадал алый плащ. И Барбоша клюнул на уловку, поспешил тут же наброситься на «воеводу», опьяненный местью за казнь товарищей. Михайло ждал его, выстроил свой конный отряд полукругом, со звоном выхватил саблю. Ратники его крестились и тоже хватались за оружие.

Казаки наступали плотной, словно сжатый кулак, лавиной, со свистом, улюлюканьем, размахивая саблями над головами. И тогда со всех сторон по ним ударили пищали – стрельцы, появившись из засады с флангов, обрушили на казачий отряд перекрестный огонь. Казачья волна остановилась, замешалась, люди заваливались на землю вместе с убитыми лошадьми. Новый залп вновь свалил на землю целую ватагу всадников, но казаки, рассеявшись, бросились на стрельцов. Тогда Михайло повел свой отряд в бой. На полном скаку развалил саблей напополам казака, что стоял спиной к нему, отбил удар другого, третьего, еще одного, вытянув клинок, уколол в горло. Застигнутые врасплох казаки несли потери, и Барбоша, осознав, что попал в засаду, начал отступать. Вслед уходящим казакам прогремели пищальные выстрелы, много кого успевшие догнать…

– Добейте раненых казаков. И вперед, за ними! – приказал Михайло.

На всех путях отступления Барбоши оказывалась засада, и он бросался в сторону и там тоже натыкался на очередной ратный отряд. Кольцо сжималось вокруг него все плотнее, и, осознав, что ему не уйти, атаман решил дорого продать свою жизнь, однако бой был недолгим. Какой-то удалой ратник, бросив аркан, вырвал Барбошу из седла и потащил за своим конем, дабы его никто не убил случайно в круговерти сражения…

Когда Михайло подъехал, оставшиеся пять казаков из отряда Барбоши сидели связанные в траве. Поодаль виднелись тела убитых людей, где-то в агонии бились смертельно раненные лошади. Барбошу, связанного по рукам и ногам, прижимали к земле два ратника. Михайло спешился, медленно подошел к нему, с омерзением заглядывая в лицо атамана, изуродованное когда-то вырванными ноздрями. Он ощетинился весь, будто волк, вращал единственным зрячим глазом – второго он давно лишился, видимо, в одном из многочисленных своих сражений. Увидев Михайлу, он засмеялся и выпалил с ненавистью:

– Ну что, гнида, вздернешь нас так же на воротах, как Матюшу?

– Не воевода я, ты ошибся, – снимая с плеч плащ и отдавая его ратнику, ответил Михайло, – да и сдохнуть тут тебе я не дам. Сам государь тебя приказал в Москву доставить.

– В Москву! Государь! Честь-то какая! – оскалившись гнилыми зубами, прошипел Барбоша. – Поглазеть решил! Так пусть он ногайского хана в жопу поцелует сперва! Сколь крови из-за него пролил! Твари вы…

– Поднимите его, – велел Михайло, и пока ратники ставили Барбошу на колени, он все говорил:

– Не поможет это вам. Не поможет! Меня казните, казачки нового атамана выберут и продолжат резать вас до скончания веков. Не царь, а гнида ногайская! Ничего! Деды его дань бусурманам платили, и он станет…

Михайло вдруг вынул из-за пояса нож, схватил Барбошу за волосы и одним махом отрезал ему ухо. Атаман взвыл, обливаясь кровью, связанные казаки сурово и осуждающе глядели на Михайлу. Бросив к ногам Барбоши его отрезанное ухо, Михайло убрал нож и приказал:

– Рану ему перевяжите. И заткните рот…

Вся Самара вышла поглядеть на схваченного атамана. Люди боялись его, как зверя, не подходили близко, удерживали любопытных детишек, что лезли вперед, дабы увидеть вживую того, кем родители так долго пугали их по ночам. Окровавленного, едва перебирающего ногами, Барбошу швырнули к крыльцу, на котором стоял воевода. Атаман поднялся на колени, с ненавистью взглянул на него. Засекин не сказал ему ни слова, велел лишь бросить пленников в застенок и ушел обратно в свой терем. Поодаль завыли бабы над телами убитых в сечи ратников…

А вечером было застолье. Довольные дьяки и ратники пели песни, вздымали кубки и чарки во славу государя, тискали плечи Михайлы, который сидел за столом опустошенный, отрешенный от всего. Засекин поглядывал на него, силясь понять, отчего Михайло, победивший наконец ненавистного Барбошу, так невесел. Устал? Или же хоть немного тосковал от скорой разлуки с Марфой?

– В Москву я уже отписал, доложил, что атаман пойман. Небось награда там тебя ждет. Сколь ты дома не был? Уж больше года? – спрашивал его воевода. Михайло кивал, натягивая улыбку.

– Когда намерен выступать?

– А хоть завтра. И чем быстрее, тем лучше, – ответил Михайло, отпивая из чаши квас. Засекин кивал.

– Часть людей здесь останется. Ну я сам отберу, кого, – говорил Засекин, бросая на Михайлу короткие взгляды. – Может, дашь молодцам отдохнуть? Дело великое содеяли. Отоспитесь, через несколько дней выступайте.

– В Москве отоспимся. Ты с утра отбери, кого надо, Григорий Осипович. Днем выступаем.

– Ну как знаешь, – пожал плечами Засекин. Ему не было дела, останется Михайло еще здесь или же уедет тотчас, – дружбы меж ними не возникло. Что-то отталкивало воеводу от этого порой грубоватого, самонадеянного ратника, безродного, смеющего с ним, потомком Ярославских Рюриковичей, говорить как с равным. Да и по-человечески он жалел влюбившуюся в Михайлу без памяти несчастную Марфу. Но вмешиваться ни во что он не собирался.

Уже после застолья, когда Михайло, уставший, добрел до своего жилища и стал стягивать с ног пыльные сапоги, ворвалась Марфа. Она так и застыла в дверях, простоволосая, с полными слез глазами.

– Завтра? Ты уходишь завтра? – спросила она, изо всех сил сдерживая рыдания. Вскинув исподлобья на нее короткий взгляд, Михайло просто кивнул. Он не глядел на Марфу, но чувствовал, как она разом вся сникла, как бессильно опустились ее руки.

– Ничего не скажешь мне на дорожку? – наконец выговорила Марфа, кусая прыгающие губы. Помолчав, Михайло ответил тихо:

– Будь счастлива. И не поминай лихом.

Она прикрыла рот ладонью, словно боялась закричать, отступила на несколько шагов, помотала головой, всхлипнула, закрыла руками лицо. Михайло так и сидел на краю лежанки, отвернувшись. Вдруг, уже не плача, Марфа выпрямила свой гордый стан, взглянула с усмешкой на него своими опухшими от слез глазами и выдавила из себя:

– Я желаю тебе смерти.

И, толкнув дверь, выбежала прочь из жилища…

Утром, когда Михайло с частью отряда снаряжался в дорогу, она так и не появилась, хотя большая часть города вышла поглазеть, как увозят схваченного атамана Барбошу. Михайло попрощался с гарнизоном, пожал напоследок руку Засекину (видел, что тот притворяется, выказывая доброе расположение) и с тем покинул Самару. Он торопился, еще опасаясь того, что атамана попробуют отбить его соратники. Впереди был долгий путь…

* * *

Летом 1588 года в Москву неожиданно прибыл сам патриарх Константинопольский Иеремия. Благо подготовиться успели и в Смоленске, куда изначально прибыл владыка, и в Москве, где за несколько миль до города патриарший поезд встречала толпа архиереев с иконами, крестами и хором. Горожане так же высыпали встречать патриарха, заполонив все обочины дороги, по коей ехал патриарх. Были среди этого люда и Алексашка с племянником Матвеем.

– Гляди! Гляди! Возок его! Возок! – восторженно кричал Матвей, вставая на цыпочки.

– Не лезь токмо вперед, затопчут! – сквозь шум толпы крикнул в затылок племяннику Алексашка.

Государь Феодор с нетерпением ждал Иеремию. В покоях его сидели Ирина и Борис, сам царь ходил взволнованно взад-вперед, спрашивал, готово ли все для торжественной службы и обеда в Золотой палате.

– Будь покоен, государь, мы обо всем позаботились, – уверял его Борис.

– А ежели он везет нам решение собора? Ежели они благословили нас на учреждение патриаршего стола в Москве? – говорил Феодор и все глядел в окно, выходившее на пустынную Соборную площадь.

– Токмо не вздумай сам о том спрашивать, – наставляла Ирина, – блюди честь!

– Сам должен заговорить, – кивнул Борис, – так что о том деле ни слова!

– Да, да, – кивал, соглашаясь Феодор. – Борис! Тебе и дьяку Щелкалову поручаю переговоры с владыкой. Кому, как не вам?..

Годунов поморщился. С Щелкаловым у него были очень непростые отношения. Андрей Яковлевич, возглавлявший Посольский приказ и хранивший царскую печать, был крайне могущественен. И пока что с его присутствием при дворе надлежало мириться. А теперь у них еще и общее дело будет! Но Борис знал, что этого не избежать, – государь не мог и не имел права оставить Щелкалова в стороне.

– И все же мы не ведаем, что сулит нам его приезд, – сказала Ирина, – получит деньги, как всегда, и мигом умчит в свой Константинополь. Не позволяй, государь, ему покинуть Москву, пока он не заговорит о нашем деле.

– Не уедет, – пообещал Борис, – столько серебра уплачено, столько ждали… Нет уж, ныне своего не упустим.

А тем временем патриарха встречали с великой честью. Высокий сухощавый старец властно оглядел Соборную площадь, выйдя из своего возка. Множество московских священнослужителей встречали его здесь, кланялись разодетые в парчу и меха бояре, торжественный колокольный звон слышался отовсюду. Иов, как и положено, первым принял от него благословение при встрече. Иеремия, наслышанный о дерзости предыдущего митрополита, удовлетворенно улыбнулся. Позади патриарха неотступно шагали сопровождавшие его Монемвасийский митрополит Иерофей и Элассонский архиепископ Арсений.

– И все же богата и могущественна Москва, ровно как о ней и молвили, – говорили они меж собой с восторгом.

Далее был прием в Золотой палате, где рядом с государевым местом для владыки был приготовлен богатый трон. Феодор Иоаннович был облачен в золотое аксамитовое платно, украшенное драгоценными камнями, – истинный наследник византийских императоров. Держался он соответствующе – радости и нетерпения своего не выказывал, «блюл честь», как и наставляла Ирина. Сдержанно поприветствовал патриарха, принял у него благословение, спросил, легкой ли была дорога.

– Благодарю за столь почетный прием, великий государь, – отвечал Иеремия, сидя на уготованном для него троне. – Давно, еще при жизни государя Иоанна, я желал приехать сюда. И вот – свершилось. Я очень жалею, что так и не успел встретиться с ним, истинным защитником православной веры и величайшим богословом, царствие ему небесное.

Непроницаемое до того лицо Феодора тронула легкая улыбка. Иеремия чинно перекрестился и, вновь перехватив посох правой рукой, обратился к Феодору:

– Государь Иоанн очень много помогал Восточной Церкви. А ныне я вижу, что достойный преемник занял его место. Благодарю тебя, государь, за ту помощь, что продолжаешь оказывать ты нашим обителям. Ныне новая беда настигла нас. Может, слышал ты, великий государь, что Феолипт был сведен с патриаршего престола, и после того исчезла наша казна. И так как нам нечем было заплатить османскому султану, он велел отобрать у нас патриарший собор. И кроме как от Москвы, помощи нам ждать неоткуда…

– В стороне мы никогда не останемся и будем помогать христианским обителям до тех пор, пока стоит наша великая Москва, – ответил Феодор учтиво.

Далее гостей провели в другую, еще более просторную палату, где стояли укрытые цветастыми скатертями длинные столы. Феодор, митрополит Иов и патриарх сели во главе; знать и придворные, блюдя чин, также заняли свои места. Стольники начали приносить блюда, и вскоре весь стол был уставлен различной снедью – множество икры, солений, мясных и рыбных блюд, была даже начиненная фруктами и мясом птицы жареная туша свиньи.

– Чеснока больно много, – пожаловался Монемвасийский митрополит Иерофей Элассонскому архиепископу Арсению. Тот кивал и громко хлебал с жадностью перченую уху, низко склонившись над блюдом.

Патриарх и государь за столом не говорили, оба были заняты поглощением блюд. Борис Годунов же толком не ел, все поглядывал вокруг, следил, чтобы все было чинно. Мало притрагивался к еде и сидевший на почетном месте дьяк Андрей Яковлевич Щелкалов. Он бросал взгляды то на Иова, что изредка о чем-то говорил с патриархом, то на Бориса Годунова, следившего за застольем и постоянно отдававшего приказы подходившим к нему слугам.

Щелкалов, переживший многое в страшные времена Иоанна, был чрезвычайно опытен, и не скрыть от него было истины, что Борис Годунов, так долго желавший власти и наконец получивший ее, уже был развращен ею. О том говорило все – величественная, неторопливая походка с задранной кверху бородой, тяжелый надменный взгляд, властные жесты рук, украшенных перстнями с сапфирами. Даже его дядя, Дмитрий Иванович, сидевший подле Бориса, ничем свою одержимость властью не выдавал. Но Борис… С недавних пор, будто на манер покойного Иоанна, он стал носить на голове вышитую крупными жемчужинами тафью, красного бархата кафтан его тоже был украшен каменьями, узкие рукава покрыты искусным жемчужным шитьем. Толстая золотая цепь спадала с плеч на грудь, олицетворяя вверенную ему власть. А еще, как доложено было Щелкалову, палаты свои Годунов украшал дорогой посудой, редким оружием и доспехами. Ох и самолюбив же он! Как бы это не погубило его!

Андрей Яковлевич отхлебнул из серебряного кубка немного вина, разбавленного водой, расправил пальцами пышную седую бороду и вновь поднял взгляд на Бориса.

Самолюбив! Даже в грамотах государственных имя его отныне пишется вслед за именами главы думы Федора Ивановича Мстиславского, боярина Федора Михайловича Трубецкого и дяди царицы Дмитрия Годунова. А кроме того, что злило Щелкалова, главу Посольского приказа, что Борис получил право вести личные переписки с такими государями, как германский император, персидский шах и английская королева. Ох и любил посольские дела Борис! Чего только стоила борьба за польскую корону, кою, к сожалению, Годунов проиграл, – королем Речи Посполитой, после долгих споров и даже короткой войны шляхты с австрийским герцогом, пытавшимся захватить трон силой, стал молодой сын шведского короля – принц Сигизмунд. И хоть у государя Феодора Иоанновича не было шансов стать польским королем (одним из условий было принятие им католичества, на что не пошел бы ни сам государь, ни его сановники), Щелкалов был рад этому маленькому поражению Годунова.

Андрей Яковлевич ненавидел англичан, Борис же любил иностранцев и выбивал для них разного рода привилегии – тут-то и схлестывались их интересы! Два года назад Щелкалов сумел-таки добиться того, что англичане потеряли право исключительной торговли в Белом море, во множестве городов им было запрещено торговать в розницу, дабы не подрывалась более торговля русских купцов. Борис не стал оспаривать это, но, желая задобрить королеву, предоставил англичанам право проезда в Персию и Бухару, дозволил торговать в Казани и Астрахани. В ответ королева Елизавета отправила со своими послами какую-то повитуху, которая должна была помочь царице Ирине с ее бездетностью. Достойная плата!

Однако королева не любила Щелкалова за притеснения, кои он устраивал английским торговцам, Бориса же она любезно называла «благороднейший наш кузен». Так она обращалась к Годунову, когда просила его повлиять на Щелкалова, дабы «устранить происки некоторых лиц, коим завидно, что нашим гостям оказывается более милости, чем прочим иноземцам!» Андрей Яковлевич усмехался, читая копию этого письма, в мыслях своих ругая королеву самыми похабными словами. И глава Посольского приказа с нетерпением ждал ответа Бориса, ожидая, что тот попытается вступить с ним в борьбу ради расположения Елизаветы. Но нет, Годунов проявил здесь крайнюю осторожность, ответил королеве, что всегда готов оказать английским купцам свою поддержку, но о предоставлении им каких-либо еще привилегий не сказал ни слова.

Щелкалов понимал, что Борис не спешил вступать в борьбу с могущественным главой Посольского приказа. Почему? Боялся? Или надеялся на союз?

Не спешил с этим и Андрей Яковлевич. Хотя делал выпады против Годуновых во время их борьбы с Шуйскими. Именно его люди сделали все, дабы было известно о тайных переговорах Бориса с германским принцем во время болезни государя. Щелкалов, помнивший суровые годы Иоанна, тогда был уверен, что Годуновы будут уничтожены. Но он не подумал о государе Феодоре, лишь воля коего не дала Шуйским раздавить их. И после в борьбу Бориса и Ивана Петровича Шуйского он более не вмешивался, наблюдал со стороны, как за барахтающимся на середине озера щенком: выдюжит или нет? Выдюжил, стал сильнее и теперь, подчинив себе и церковь в лице малодушного Иова, и обезглавленную, безвольную Боярскую думу, правит страной. Казнит и милует, придумывает новые законы, строит города, поддерживает отношения с английской королевой, обсуждает с германским императором союз против турок. Теперь еще и добьется того, дабы учрежден был патриарший стол в Москве! Добьется!

Но одного не забывал опытный царедворец Щелкалов: в Угличе, в окружении клана Нагих, подрастает младший сын покойного Иоанна. И что будет, когда он вырастет? Станет терпеть присутствие Годуновых при дворе? Тех, кто запер его, младенца, в Угличе? Тех, кто незаконно правит державой? Едва ли! А надежда на то, что царь Феодор (что сейчас мирно поедал рыбную похлебку, отрешенный от происходящего вокруг) оставит наследников, крайне мала! И вернутся к власти Нагие…

А с Нагими у Щелкалова отношения тоже были тяжкими. В свое время Афанасий Нагой по приказу государя Иоанна ворвался в дом Щелкалова, люди его били Андрея Яковлевича палкой по ногам, Нагой же ограбил его подчистую. Не простил Щелкалов ему этого унижения и тоже сделал многое, дабы устранить Нагих от двора вместе с этим царским выродком. Таким образом, у Щелкалова и Бориса есть общие враги. И потому Андрей Яковлевич не боролся с Годуновым, позволял ему играть в посольские дела, в вершителя судеб целой державы. Пока позволял…

Борис издали поймал взгляд Щелкалова, и тот не растерялся, поднял кубок, как бы приветствуя его. Годунов кивнул, учтиво улыбнулся и поднял в ответ свой кубок.

– Чего он, аспид, смотрит сюда? – глядя в свое блюдо, пробормотал Дмитрий Иванович.

– Пущай смотрит, – с улыбкой отвечал Борис.

– А насчет патриаршего стола, как и говорили, напрасно ждали мы два года! Денег столько дали! Все впустую! Теперь бы своего не упустить…

– Для размещения патриарха все готово? Ему скоро ехать надобно, отдыхать с дороги, – как-то отрешенно ответил на это Борис.

– Давно готово…

Патриарха и его сопровождающих разместили на подворье Рязанского архиепископа. Им предоставлено было все, что они могли пожелать, но… подворье было оцеплено множеством закованной в броню стражи. Было видно, как горожане, прознав о присутствии патриарха, толпами шли к нему, дабы преклониться, попросить благословения, помолиться подле него. Но стража грубо отпихивала их прочь, угрожала оружием.

– Мы что, пленники здесь? – опасливо спросил Элассонский архиепископ Арсений. Сдвинув брови, патриарх направился к дверям, дабы самому выйти к горожанам, но это ему не позволил высокий, закованный в броню ратник.

– Не велено выпускать тебя, владыка, таков приказ государя. Много недругов нынче на Москве, – донеслось из его густой черной бороды.

– А ежели мы захотим выйти на рынок? Не умирать же нам здесь от голода? – спросил из-за спины остолбеневшего патриарха митрополит Иерофей.

– Только ежели государь дозволит.

Патриарх и его спутники еще не осознали, что без скорейшего согласия на учреждение патриаршего стола на Руси им не дадут уехать из Москвы. Пока они всерьез поверили, что государь действительно беспокоится об их безопасности. Но они поймут истинную причину. Со временем. Борис Годунов умел ждать…