К весне многие земли опальных были отобраны в казну. Так и деревня, в коей жил Михайло со своей семьей, перестала принадлежать Андрею Шуйскому. Тогда-то Михайло, вырвавшийся из своей кабалы, получил приказ явиться в Кремль. Но принят он был в одной из палат не Борисом, а его родичем, стольником Иваном Ивановичем Годуновым. Еще молодой человек, с холеным безбородым лицом, он знал себе цену, на Михайлу глядел свысока.

– Говорено было, что ты опытный ратник. Отрядом командовал?

– И не раз приходилось, – отвечал Михайло.

– Приказано тебе взять под свое начало наспех собранный конный отряд и отправиться с ним на помощь воеводе Засекину в Самару. Надобно доставить в Москву атамана Богдашку Барбошу. Разбушевался он там.

Иван Годунов искоса взглянул на Михайлу, приподняв одну бровь:

– Сможешь?

– И не таких ловили, – хмыкнул Михайло.

– Дорожную и прочие грамоты получишь после, перед выступлением.

…Когда собирался, складывая свою бронь, цепляя к поясу саблю, душа ликовала – неужели теперь все будет как прежде? Анна глядела на мужа с гордостью, сыновья с восхищением, особенно старший, Матвей.

– Когда уже мне можно будет с тобой? – спрашивал он, наблюдая за сборами отца.

– Хотел бы я, дабы этого не случилось, но, видать, иначе никак. И на твоем веку война найдется, – задумчиво ответил Михайло.

Алексашка, что все это время жил у них, уже почти поправился, но был еще слаб. Плохо заживала спаленная на животе и груди кожа, сорочку он если и менял, то в закутке, дабы никто не увидел изуродованное его тело. Весть о том, что Михайло получил наказ едва ли не от самого государя, вызвала в нем подозрение – как это возможно?

– Может, возьмешь меня с собою? Глядишь, и от меня польза будет, – попросил он, глядя в широкую спину зятя, – нет сил более на печи лежать…

– Слаб ты еще. Оставайся. Лучше помоги Анне по хозяйству да дочерь понянчи, – не оборачиваясь к нему, отвечал Михайло. Чувство вины, которое он испытывал к Алексашке, улетучилось и сменилось прежним раздражением – слишком долго он уже гостит у них! Но о том Михайло старался помалкивать, а теперь, когда появилась возможность уехать из дома, даже обрадовался этому.

На прощание поласкал сыновей, Матвею наказал быть заместо хозяина в доме, бегло обнялся с Алексашкой (колких взглядов его старался не замечать), после прижал к себе утирающую слезы Анну.

– Возвращайся скорее. Стану молиться за тебя.

– Не кручинься. Вон сколько помощников в доме!

Васютка, младший сын, подвел отцу коня, и Михайло, кратко поцеловавшись с супругой, легко, как в молодости, взмыл в седло. Когда уезжал, чуял всем телом, как семья глядела ему вслед, провожая, но он не обернулся ни разу.

Прибыв в Кремль, Михайло увидел свой отряд. Ратники, коих было не больше полусотни, верхом на конях стояли в ряд перед ним. Были здесь и молодые, и те, кто далеко не первый год нес свою службу. Кони прядали ушами, мотали головами, звеня сбруей. Михайло проехался вдоль строя, пристально вглядываясь в лица ратников, будто читая их. И они так же провожали глазами своего старшого, который небрежно, подбоченившись, сидел в седле, поводья свободно лежали в его руке. На боку болталась сабля в узорных ножнах.

– Ведаю, что многие из вас отправлены в Самару для подкрепления гарнизону. Кто-то вернется со мной обратно. Мой долг – сохранить ваши жизни! – громко произнес Михайло, и голос его отразился эхом на просторах Соборной площади. – Сейчас каждая на счету! Слушайтесь меня, делайте все, что я говорю, и тогда я буду знать, что выполню свой долг! Остальное зависит от вас. Путь неблизкий нам предстоит. Сие будет первое испытание. Долгих разговоров не люблю! За мной…

…Лишь к лету после изнурительного пути отряд Михайлы наконец увидел стоявший на пересечении двух рек, Волги и Самары, город – рубленый небольшой острог, стена коего, как видно, складывалась наспех из бревен какого-то старого разобранного укрепления. Из-за низкой стены виднелись шатровые крыши изб, недавно выстроенных, и над всем этим сиротливо возвышалась вытянутая глава будущего храма – он был еще укрыт строительными лесами. Михайло отметил, что острог ощетинился пушками, притом во все стороны. Объехав острог с западной стороны, отряд направился к воротам, что уже медленно раскрывались перед ними. Два стрельца, стоящих в карауле, расступились, давая дорогу. На стене, поодаль от ворот, висели четыре высохших почерневших трупа, уже мало походящих на людей. Заезжая в открытые ворота, Михайло отвернулся от мертвецов, некоторые из ратников крестились, глядя на них.

Строительство вокруг шло полным ходом – стучали молоты и топоры, мужики (ратники, стрельцы и присланные сюда работники) таскали бревна, обтесывали их, копали ямы для будущих изб.

Воевода Григорий Осипович Засекин, приземистый крепкий мужик с бритой головой и щекастым, поросшим кудрявой черной бородой лицом, тоже участвовал в строительстве и встретил отряд, едва умывшись. Рубаха его, потертая и грязная, вся была насквозь мокрая от пота.

– Все впопыхах, едва успеваем. Шутка ли, в голой степи город ставить, – словно оправдываясь, говорил он. – Прошлую зиму кое-как пережили в тесноте, теперь расширяться надобно!

– Может, подсобить? – спросил Михайло, слезая с коня и разминая затекшие ноги.

– Успеется, – отмахнулся Засекин, – отдохните с дороги, в баньку сходите. О делах вечером поговорим…

Михайло и сам к вечеру едва успел расположить в крепости ратников, соскоблить с себя дорожную грязь в бане и переодеться. Вскоре его уже позвали вечерять в воеводскую избу. Накрыли стол в просторной горнице – в оловянных блюдах уложены были жареные куропатки, множество запеченной рыбы, стояли жбаны с водой, квасом и легким медом. Где-то позади, в самый угол, был отодвинут другой стол, за которым, видимо, работал воевода – он был весь испачкан воском и завален какими-то грамотами, чертежами и списками. Григорий Осипович встречал гостей стоя. Сейчас воевода весь преобразился – борода была уложена, одет он был в травчатый парчовый кафтан с узкими рукавами, и лишь огрубевшие мозолистые руки напоминали о том, что еще днем он работал наравне со всеми, рубил и обтесывал бревна, собирал срубы…

На ужин, кроме Михайлы, воевода позвал дьяков, что помогали ему строить город и управлять им. Измотанные тяжкой дневной работой, они накинулись на еду, словно голодали несколько суток. Михайло и сам уплетал за обе щеки поданную ему горячую овсяную кашу с черносливом, слушал Засекина, оказавшегося большим любителем застольных разговоров, особенно после нескольких чарок меда.

– Строительство города на берегах Волги и Самары много кому насолило! – размышлял он. – Ногайцы ныне посмирнее стали. Хотя все же есть среди них и те, кто не подчиняется хану Урусу…

– Слыхали мы, как под Тулой недавно воеводы наши сорокатысячную орду азовцев и малых ногайцев рассеяли, – хрустя крылом куропатки, сказал один из дьяков. – Многих порубили, отбили полон…

– Ну! Всех не удержишь! – поддакнул другой.

– Нечисти, что сумеет в любую щель на Русскую землю пролезть, всегда хватать будет! А Урус-то действительно присмирел, – возразил третий.

– Урус присмирел от казаков, – ответил ему первый, покончив с крылом. Все замолчали. Засекин, сидевший в главе столе, вдруг наклонился к Михайле и спросил:

– Слыхал ли ты, что на Яике волжские казаки крепость поставили?

Михайло слушал, пристально глядя на воеводу. Наконец они поговорят о делах!

– После того, как атаман Ермак увел часть казаков в поход на Сибирское ханство, оставшихся возглавили атаманы Матюша и Богдан Барбоша. Кровушки ногайцам они пустили много, и по своей воле, и по государевой. И дабы закрепиться в степи, на берегах Яика решили поставить они острог. По типу нашего! Выпьем же?

Выпили, и Засекин продолжил:

– Урус и его мурзы многое пытались сделать, дабы взять казачий острог, но токмо гибли там нещадно. Несколько лет они штурмовали городок, пытались жечь его, но каждый раз разбитые уходили прочь. Один раз казаки даже пленили сестру самого Уруса, взяли ее вместе с обозом ногайским. Куда и кому продали несчастную – одному Богу известно! А казаки чем больше били ногайцев, тем сильнее становились: оружие, доспехи, скот, все, что могли отбить, забирали себе. Даже флотилию сумели на Яике выстроить! И, Михайло Васильевич, вдумайся, благодаря победам казаков, что взяли на себя весь удар Ногайской Орды, мы сумели закрепиться здесь и построить Самару. Но мы на том не остановимся. Вдоль реки Самары через несколько лет поставим еще один город, так и будем двигаться дальше, пока не заберем под себя всю Волгу и приуральские земли! Выпьем?

Выпили снова. Закусив моченым яблоком, Григорий Осипович продолжил:

– Едва закрепились мы тут, по приказу государя послал я гонца в казацкий городок, звал их на службу к себе. Так Барбоша, зверь, чуть моего гонца не зарезал. Но Матюша с частью казаков пришел все же на мой зов. Зимой это было, и ногайские послы у меня тут надолго застряли из-за холодов. Оказывается, однажды послы эти были ограблены казаками и чудом ноги унесли. И конечно, Матюшу они узнали. Называли казаков ворами, требовали заковать их в железо, грозились новой войной с ордой. Пришлось мне Матюшу с его казаками выслать на царскую службу в Астрахань. Но не успели они уйти, как из Москвы приходит приказ – взять их под стражу. Налейте уже, ну!

– Стало быть, Матюшу хитростью заманили на службу, и только лишь для того, чтобы схватить? – спросил Михайло, наблюдая за тем, как воевода жадно пьет из чарки.

– У Москвы с ханом Урусом давняя и сложная игра, им виднее, как поступить, дабы войны не было. А я исполнял лишь приказания, – утирая усы и бороду, ответил Засекин. – Матюшу и его ближайших сподвижников мы схватили и бросили в темницу… Но ты не думай, что Матюша был святой! После допросов во многом он сознался. И грабил, и насильничал, и резал беззащитных. Не гляди на меня с осуждением, ратник!

– Да и у меня много всего было, – отводя глаза от цепкого взгляда воеводы, проговорил Михайло. – Не могу тебя осуждать, Григорий Осипович. Кто я такой?

– Матюша – парень непростой. Он в темнице всех заключенных себе подчинил, призывал к восстанию. Как-то и с Барбошей они сговориться сумели, ждали, что вместе с казаками сюда придут и нас всех перевешают, а Самару сожгут, дабы вольницу свою восстановить. Но приказ из Москвы я не позабыл. И повесил Матюшу с его товарищами у ворот.

Хмель будто совсем отпустил воеводу, он замолчал, задумался. Никто за столом уже не ел.

– И тела их не хоронишь в угоду басурманам? Православные они все же, – осторожно проговорил Михайло. – Или казаков еще больше позлить хочешь?

– Не забывайся, ратник! Воры они. Тати и душегубцы, – жестко отверг Засекин. – Барбоша после казни Матюши словно с цепи сорвался. На Волге начали останавливать и грабить царские суда, все сжигали подчистую, никого не жалели, резали всех, кто уйти не сумел. Следом и с Дона казаки пришли… Все Поволжье в огне и дыму было!

Михайло знал, о чем говорил воевода, – даже в Москве слышали о зверствах степных казаков, от рук коих погибло несметное количество торговых людей, и русских, и иноземцев. И, отправляясь сюда, он и помыслить не мог, что станет участником этой тяжелой войны с казачеством.

– А сколько разъездов наших они порезали! Отряды степи осматривали, дабы готовы мы были к очередному татарскому набегу, Барбоша и их не щадил. Хуже татар, головы заживо отрезал, глаза выкалывал, – поведал один из дьяков.

– Даже так? – спросил Михайло, обернувшись к нему. Дьяк кивнул в ответ. Михайло хмыкнул, усмехнулся краем губ. Засекин испытующе глядел на него.

– Ничего. Придумаем, как схватить этого Барбошу. И не с такими дело имели! – сказал уверенно Михайло, и глаза его заблестели. – Не беспокойся о том, Григорий Осипович. Еще узрит сего зверя народ московский. Но токмо в клетке!

Кто-то из дьяков предложил выпить еще за столь ответственное дело. Разлили мед по чаркам, и когда воевода подносил свою чарку ко рту, то вдруг остановился и сказал сидящему подле него дьяку:

– Вели завтра казаков со стены снять и похорони в степи. Довольно с них.

Затем глянул куда-то перед собой, тяжело и пристально, и добавил, словно грозясь кому-то:

– Отныне всё по-другому будет! Всё!

* * *

В июне за очередной милостыней в Москву приехал отец Николай, грек, посланник Вселенского патриарха. Иов, только и занимавшийся укреплением власти с того дня, как стал митрополитом, очень ждал посла, равно как и Борис, надеявшийся узнать о решении восточных владык об утверждении патриаршества в Москве. Но грек сказал, что Константинопольский, Иерусалимский, Александрийский и Антиохийский патриархи только лишь собираются встретиться и обсудить сие важное дело. Получив надлежащую ему милостыню, отец Николай отбыл прочь. Снова приходилось ждать невесть чего. Еще большую обеспокоенность принесли вести о свержении Константинопольского патриарха Феолипта и назначении на его место Иеремии. Когда-то османский султан уже прогнал его с патриаршего престола, теперь почему-то снова сделал Иеремию патриархом.

После этой тревожной вести, кою привезли торговые люди, Дмитрий Иванович Годунов пригласил к себе Бориса и митрополита Иова на обед. Но к еде едва ли кто-то притронулся.

– Греки тянут время, – рассуждал Дмитрий Иванович, – а теперь еще непонятно, чем для нас обернется назначение нового патриарха…

– Остается токмо ждать, – устало отвечал Иов. За полгода он заметно постарел, еще больше окрасилась сединой его окладистая длинная борода, лицо будто истончилось, сильнее проявились острые скулы.

– Милостыню они получают добротную! – проворчал Борис. – Сейчас и так трудно, а мы все их кормим!

– Лишь бы не зря, – кивнул Дмитрий Иванович. Он мельком поглядывал на сидевшего напротив него митрополита, изучая. Видно, что сложно ему сейчас, непросто дается собирание власти после свержения Дионисия (учреждение патриаршества во многом облегчило бы дело, но что можно сделать?), и Дмитрий Иванович пытался понять, Иов сам жаждет духовной власти или же принял митрополичий сан, дабы помочь Борису, считавшему владыку своим другом? Старик никак не открывался ему…

– Государь каждый год строит новую обитель, откуда деньги на это взять? – жаловался Борис, понизив голос.

– Богоугодное дело, – возразил Иов, – и очень нужное. Государь и государыня чадо у Господа вымаливают сими благими делами.

– Государь решил перестроить Покровский собор[5]. Теперь надобно еще и на это людей и денег найти!

– Подсобим, чем сможем, – обещал Иов. Дмитрий Иванович теперь взглянул на племянника. Борис тоже выглядел изможденным, лицо похудело, осунулось. И немудрено! Отстранив наконец Шуйских, он сейчас всецело взял власть в свои руки. И как уследить за всем?

На западе идет грызня дипломатов за корону Речи Посполитой, и Борис не оставляет надежды завладеть ею для государя Феодора Иоанновича! На севере все так же велика вероятность новой войны со шведами, надобно готовить войска, ибо сам государь уже говорил о том, что утерянные в Ливонской войне города надобно возвращать…

На сольвычегодских землях прошли бунты черни, убит был сам Семен Аникеевич Строганов, но сыновья и племянники покойного промышленника сумели силой подавить восстания (Борис был готов отправить войска на подмогу). Казаки и стрельцы тем временем ставили остроги и города на сибирских землях, туда тоже понадобится скоро подмога.

На юге надобно усмирить разбушевавшихся казаков ради сохранения хрупкого мира с Ногайской Ордой, и туда льется серебро рекой, ибо и там, в Диком поле, вырастают новые города – оборонительный пояс России!

Сумел Борис и Кахетию связать с Москвой крепким союзом – царь Александр признал над собой покровительство русского государя. Так Россия начала закрепляться на Кавказе.

Великим трудом возрождалась держава после страшных времен Иоанна, крепла, росла, и нельзя было свернуть с пути, нельзя!

Вскоре Иов, благословив Годуновых, покинул дом Дмитрия Ивановича – дела не ждали! Борис тоже собирался уйти, но Дмитрий Иванович остановил его:

– Обожди. Поговорить надобно.

Борис, взглянув на него устало, послушно вернулся на свое место.

– Благие дела вершим ныне. Нужные! И токмо одного хочу – дабы довел ты свое дело до конца. Услышь меня, Борис. Столько всего строится всюду, столько серебра уходит на нужды державы, и мы все ведаем, откуда берется сие.

Борис понял, к чему клонит дядя, ибо уже не раз обсуждали это. Уже говорили они о том, что на износ работает русский крестьянин, живет впроголодь, и что бежит от такой жизни множество людей к казакам, и что трудно дворянам платить налог, так как крестьяне все еще имеют право уходить от своих господ, и это сильно мешает делу.

– Надобно закреплять крестьян за их господами, дабы привязаны они были к земле и ничто не мешало работе на ней, – советовал Дмитрий Иванович. – Крестьяне бегут, земли скудеют, дворяне не могут нести службу…

– Знаю! Знаю и уже много думаю о том. Ничего я не забываю, дядя! И ведаю от иноземцев торговых, как в Европе хлеб дорожает, и ежели мы туда еще больше хлеба поставлять начнем, то сумеем обогатиться немало. Знаю все! Нет у нас иного пути, кроме как закрепить крестьян за землей. Дело и так к тому движется со времен Иоанна, нельзя нам от того свернуть.

Так в стенах палат Дмитрия Годунова, за столом, полным яств и угощений, уже маячил призрак будущего крепостничества, определившего путь страны на несколько веков…

– Ведаю, что думаешь о том и сделаешь все, что в силах твоих, – кивал Дмитрий Иванович. – Одного боюсь. Недругов твоих. Что сумеют поднять еще головы. И все рухнет разом. Это ведаешь?

– Ведаю! – тяжело взглянув на дядю, отвечал Борис. – Хоть Андрей Шуйский сослан и сидит взаперти, однако ж не могу успокоиться от мысли, что еще проявит себя. Ровно как и Иван Петрович Шуйский, хоть и пострижен в монахи. И Щелкалов беспокоит меня!

– Времена Иоанна помнишь? Помнишь, как поступал он со своими недругами? – В глазах Дмитрия Ивановича сверкнуло что-то недоброе.

– Знаю, что хочешь сказать! Молчи! – прошипел Борис.

– Не дай им ни единой возможности! Сделай все, дабы не было их!

– Народ и так клевещет на меня по углам. Докладывали мне, о чем на улицах болтают. Не могу же я каждому языки урезать. А ежели их прикажу убить разом, кабы еще большего гнева на себя не навлек. Ненавидят меня, – с какой-то обреченностью проговорил Борис, глядя куда-то в сторону.

– Все можно сделать не разом. Да и тихо. Подумай о сем, но не тяни! – прошептал Дмитрий Иванович. – И ладно, ежели Шуйские… Дочь старицкого князя живет с дочерью в имении своем, на казенные деньги барствует! А ежели недруги наши захотят ее использовать, дабы государя с престола свергнуть? Наследника ведь так и нет… Отправь ее вместе с дочерью в монастырь! Оттуда дорога к трону ей навсегда закрыта будет.

– И о том думал, и следят за ней мои верные люди. Она сестра государева, тут тоже не сразу можно дело решить…

– А про брата государя ты забыл?

Борис молчал, глядя в усмехающиеся глаза дяди, отчего-то ставшие еще более страшными.

– Подрастает в Угличе еще один сын Иоанна. Вот твой главный соперник!

– И что мне с дитем сделать? Под арест? В монастырь постричь я его пока не могу.

– Нельзя ждать, когда он вырастет…

– О чем ты говоришь? – оторопел Борис.

– Ты понял, о чем я.

– Нет, – улыбаясь, отверг Борис, – нет, того я не сделаю… Ты что…

Дмитрий Иванович постучал пальцем по своей плешивой макушке:

– Я тебе говорю, а ты думай сам. И не забывай.

Борис уходил из палат дяди со странным чувством. Одновременно отчего-то было и боязно, и гадко. Перед взором его появился царевич Дмитрий, завернутый в пеленки, – таким Борис видел его в последний раз, когда Нагих высылали прочь из Москвы. Растет! Младший сын Иоанна…

Только подумал о том, что надобно послать в Углич верных ему людей, как в глазах потемнело и ноги подкосились сами собой. Едва не упал Борис, но стражник успел поймать его за руку, обеспокоенно спросил о чем-то, но Борис не услышал, отверг его помощь, тряхнул волосами. Понемногу окрепли ноги, темень в глазах рассеялась, но в голове продолжала гулко и часто стучать кровь.

– Может, надобно домой, господин? – услышал он наконец вопрос стражника.

– Нет, – переведя дыхание, ответил Борис, – везите к стене Царь-города. Федор Конь ждет уже который день. Наверняка денег просить снова будет.

И добавил уже бодро, направляясь к своему возку:

– Ну, не зевай! Да вели поторапливаться. Еще много дел сегодня…