Летом в Москве ожидался приезд Антиохийского патриарха Иоакима. Это было поистине великое событие – Россия еще никогда прежде не принимала восточных патриархов. Готовились.

Смоленскому воеводе наказано было встретить Иоакима с великим почетом, дабы ничем гость не был обделен, снабдить его также продовольствием сполна и приставить к поезду патриарха почетную стражу, что должна была сопроводить его до Москвы.

В Приказе Большой казны суета и пересуды – готовили щедрые дары, ибо государь Феодор Иоаннович никогда не жалел средств для богоугодных дел. Борис, что прибыл в приказ, осматривал списки приготовленных даров, покачал головой. Ох, как дорого обходится приезд высокого гостя! Но иначе нельзя. Да и вопросы, кои предстоит обсудить с патриархом, того стоили.

Во-первых, бояре ожидали помощи Иоакима в заключении нового мира с Польшей – Баторий не посмеет отказать ему в том! Во-вторых, что самое важное, Борису надлежало провести с гостем переговоры об устроении патриархата в Москве…

Несколькими днями ранее Борис был приглашен на обед к государю и государыне. Давно не видел он Феодора таким сияющим и одухотворенным, как в тот день.

– Долго толковал я с Иринушкой, – говорил царь, не скрывая улыбки, – и волею нашей надобно просить благословения у восточных патриархов об устроении нашей патриархии, здесь, в Москве!

Борис, немного оторопев от неожиданности, поглядел на сестру, что, чуть улыбаясь уголками рта, опустила ресницы. Она сидела такая довольная собой, словно государь исполнял ее волю. Но Борис знал, что это было не так…

– Уже давно и с тех пор, как Константинополь взяли безбожные турки, – продолжал Феодор, посуровев ликом, – и даже раньше, как нам ведомо, Восточная Церковь утратила былые богатства и силу, не в силах помочь своим же обителям. Сколько уж лет Москва щедро одаривает их, продолжая делать это даже в самые трудные для себя годы. Так не пора ли Московскую церковь поставить в один ряд с Константинопольской, Иерусалимской, Александрийской и Антиохийской?

Борис помрачнел. Он понимал, чьими словами говорил государь, – сам митрополит Дионисий внушил ему эти мысли, более некому! Нет, усиления врага допустить было никак нельзя! Вновь промелькнула мысль об Иове. Ох, ежели бы он был тут…

– Мысли твои, государь, мудры, – погодя, учтиво отвечал Борис, – но о том сперва надобно объявить в думе, дабы бояре поддержали тебя в том.

– Поддержат, – со вздохом уверенно отвечала Ирина и, подперев подбородок рукой, с нежностью взглянула на мужа. – Ибо государева воля – закон!

Борис невольно любовался своей сестрой, такой необыкновенно красивой в своих шелковых, украшенных каменьями нарядах, и лишний раз подметил про себя – власть определенно подходила ей и преображала ее. Но порой Борис беспокоился о том, что Ирина берется слишком круто влезать в государственные дела. Вот и теперь он не понимал одного – Ирина хочет наладить отношения с митрополитом Дионисием и потакает ему? Дионисий есть враг их семье…

О том он и спросил у Ирины, когда переходами они шли рука об руку, сопровождаемые стражей и сенными боярынями.

– Хочешь еще большей силой Дионисия наделить? – спросил Борис шепотом, чуть наклонившись к сестре. Она искоса взглянула на него хитро и многозначительно улыбнулась:

– На устройство патриархии уйдет, возможно, не один год. Кто знает, что будет после?

Борис хмыкнул, лишний раз убедившись в том, что Ирина далеко не так проста, как может показаться. Никто из Годуновых не желает видеть Дионисия на митрополичьем престоле, что и говорить о патриаршем. Но еще не время, надобно ждать, когда ненавистный им митрополит оступится сам.

Уже на следующий день Феодор перед боярами в присутствии сияющего от гордости Дионисия (который, впрочем, не пропускал ни одного заседания думы) говорил:

– Восточные патриархи и прочие святители токмо имя святителей носят, власти же едва ли не всякой лишены стараниями захвативших их земли османов. И ежели Богу угодно и писания божественные не помешают тому, то желаю я в державе нашей, что Божьей волею во многорасширение приходит, утвердить престол патриарший.

Бояре, что, впрочем, и сами уже знали о желании митрополита и государя, одобрительно загудели, закивали головами, и Федор Иванович Мстиславский, глава думы, отвечал с места:

– Ежели, государь, благословят нас на то восточные патриархи, быть по сему.

…Иоакима встречала вся Москва, сверкая всем великолепием своим и достатком – тем, чего епархия его была давно лишена. Народ ликовал, заполнив улицы, оцепленные стрелецкой стражей. Радостный колокольный перезвон тек, казалось, отовсюду, заполняя собой все пространство над городом. Возки патриарха, сопровождаемые конной стражей смоленского воеводы, медленно двигались к Кремлю, где у Святых ворот[4] уже ждали его бояре. Возглавлял толпу встречающих Иоакима сановников сам Андрей Щелкалов, вышедший впереди прочих.

– Говорят, в Польше патриарха не очень уж чествовали, – сказал Андрей Шуйский своему брату Дмитрию, вглядываясь в приближающийся патриарший возок. – Того и гляди, помрет от гордости теперь.

Дмитрий колкости брата не оценил, поморщился – негоже так о божьих людях!

Иоаким оказался сухощавым и смуглым, да еще и совсем небольшого роста. В черной рясе и таком же черном клобуке, словно монах, вылез он из возка и благословил встречавших его вельмож, что разом поклонились ему в пояс. Бояре проводили патриарха, что с какой-то неловкостью улыбался, окидывая взором увенчанные золотыми главами соборы, во дворец, где в Большой палате ожидал его государь. Феодор хоть и не скрывал приветливой улыбки, однако ж сохранял величавость властелина московской державы. Поднявшись с трона, он стоя принял благословение от Иоакима и, сев обратно, спросил, легкой ли была дорога. Поблагодарив государя, Иоаким передал ему грамоты Константинопольского патриарха и поведал о смуте в своей епархии:

– Неведомо тебе, государь, но не так давно смещен был с престола Антиохийского патриарх Михаил, что пытался взять власти больше, чем должно было ему принадлежать, и было много трудностей и бед. И вынуждены мы, великий государь, просить твоей помощи, дабы спасти от великого разорения нашу древнюю святую обитель.

После своей речи он преподнес государю раки с частицами мощей святых – дар от Константинопольского патриарха Феолипта. Феодор поблагодарил за врученные дары и сказал:

– Московская держава наша всегда протягивала руку помощи Восточной Церкви и не отступит и ныне.

После встречи с государем Иоаким со своей свитой отправился в Успенский собор на службу, которую он, по чину, должен был провести вместо Московского митрополита. У крыльца, подняв голову, глядел с изумлением на собор, пораженный его громадностью и мощью.

Внутри собора было многолюдно. Дионисий, в расшитой жемчугами ризе и белоснежном клобуке с херувимами, стоял на своем месте, величественный и словно бы даже вытянувшийся в росте. Иоаким перекрестился при входе, приложился к иконам и, стуча посохом, уверенно направился к митрополичьему месту. Спутники его заметно смутились – их скудные одежи выглядели слишком жалко на фоне роскошных одеяний русского духовенства. Патриарх также был смущен, но виду не подавал.

Дионисий вышел к нему навстречу и, к великому изумлению греков, с непроницаемым лицом воздел руку и первым благословил патриарха. Иоаким словно врезался в невидимую преграду, остолбенел, но тут же совладал со своей растерянностью и сказал мягко, словно журил непоседливое дитя:

– Негоже патриарху благословение наперед от митрополита получать.

Но слова его прозвучали в пустоту, так как Дионисий повернулся к нему спиной и вновь направился к своему месту, начинать службу. Грянул хор, к сводам собора взмыл густой дым ладана, а Иоаким, униженный, так и стоял на своем месте, глядя в затылок своего обидчика, что был явно богаче и могущественнее его, патриарха Антиохийского, коему явно дали понять, что он здесь лишь жалкий проситель милостыни.

Об этом поступке митрополита государь узнал не сразу, ибо на торжественном обеде, последовавшем после той самой службы, учтивый грек не обмолвился ни словом. Едва царь проведал о том, то тут же вызвал Бориса.

Феодор Иоаннович был суров, гневался, что с гостями так вести себя негоже. Годунов молчал – он, конечно, давно знал обо всем и уже понимал, что своевольная дерзость Дионисия, уже возомнившего себя патриархом, сыграет Борису на руку.

– Стоит ли мне укорить Дионисия в том? – вопросил Феодор, уже растерянный и совсем не суровый.

– От своевольства его это не избавит, – вздохнув, говорил Годунов. – Митрополит ставит себя нынче никак не ниже тебя, государь. Да и в том он прав отчасти. Тебе ведь известно, кто из бояр на его стороне…

Феодор Иоаннович помрачнел еще больше и спрятал в ладонях лицо.

– Как теперь и говорить с Иоакимом об становлении патриаршего стола в Москве?

– Не беспокойся, великий государь, – Борис склонил голову. – Богатые дары, что патриарх вскоре получит, сгладят любую обиду. Да и я сам, ежели твой приказ в силе, отправлюсь говорить с патриархом.

– А Дионисий? – вопросил Феодор, убрав руки от лица и подняв глаза на шурина.

– Ничего не молви ему. И перед патриархом тоже чести не урони, государь. Я сам за тебя в ноги ему паду.

– Отправляйся, Борис Федорович, езжай к нему, – говорил Феодор, и в глазах его стояли слезы. – Проси от всех нас, дабы уговорил он восточных патриархов благословить наше великое дело!

Но Иоакима не так просто было застать без дела. Получив дозволение царя, он отправился в Троице-Сергиеву лавру, где почетно был принят братией, затем посетил Чудов монастырь в Кремле, главную резиденцию митрополита Московского, где, как Иоаким думал, ему удастся вновь встретиться с Дионисием и, возможно, уладить отношения с ним, но и здесь Дионисий вновь проявил дерзкое своевольство – он попросту покинул Москву в те дни.

Наконец Борис сумел прибыть в имение боярина Федора Васильевича Шереметева на Никитской улице, где разместили патриарха и его свиту. Получив благословение от Иоакима, Годунов припал к его руке и тут же сказал, что был послан государем обсудить важнейшее для церкви дело.

Они сидели друг напротив друга в покоях патриарха – маленький смуглый Иоаким, щурившийся от близорукости, и величественный, осанистый Годунов. Борис много улыбался, говорил о значимости отношений Восточной Церкви с Москвой, говорил, как много для государя и государыни значит приезд столь почетного гостя. Иоаким кивал, слушал, вкушал ласкавшие его слух слова. Постепенно Борис подобрался к главному:

– Ныне по великой и неизреченной своей милости Бог даровал нам видеть пришествие к себе великого патриарха Антиохийского: и мы воссылаем за сие славу Господу. Нам испросить бы еще милости, дабы посоветовался ты со святейшим патриархом Иоакимом и просил о благословении в учреждении патриаршества Московского…

Иоаким переменился в лице, задумался, но Борис не умолкал, он поднял ладони, успокаивая его:

– Не надобно торопиться с ответом. Вестимо, что необходимо тебе посоветоваться о том со всеми патриархами восточными и с самим святейшим патриархом, чтобы милостью Божьей такое великое дело устроилось в нашей державе, оплоте веры православной.

– Мне тоже думается, что патриарший стол в Москве надобно учредить, – отвечал Иоаким. – Но, верно, нужно время, дабы со всеми патриархами, епископами и игуменами сие обсудить.

– Посоветуйся, твое святейшество, и, помыслив о том, объявите нам, как сему делу пригоже состояться.

– Содею все, что в моих силах, – с улыбкой отвечал Иоаким…

Через несколько дней он явился на прощальную встречу с государем. Феодор Иоаннович снова сиял, уже осведомленный о результатах переговоров патриарха и Годунова. Иоакиму были вручены щедрые дары, за коими он и приехал, также милостыню велели передать Константинопольскому и Александрийскому патриархам, Щелкалов от имени московской церкви передал грамоты, в коих восточных святителей просили молиться об упокоении душ царя Иоанна Васильевича, царевича Ивана Иоанновича и о чадородии царицы Ирины.

По прибытии домой Иоаким выполнил данное Борису обещание и объявил Константинопольскому патриарху о желании московитов учредить у себя патриарший престол. Зависимая от денег Москвы Восточная Церковь не могла оставить это без внимания, но и торопиться не собиралась.

А меж тем Дионисий продолжал ослаблять свои позиции при дворе. В начале осени Иван Петрович Шуйский и митрополит поднесли государю челобитную о просьбе развестись с царицей Ириной…

Прочь отосланы слуги, карлы, хватаясь за головы, с воем покидали государевы покои. Феодор остался наедине со своей молитвой. Он глядел на святые образа, но словно не видел их – перед глазами до сих пор стояли непроницаемые, словно маски, лица Ивана Петровича Шуйского, его брата Андрея и митрополита Дионисия. Они чувствуют свое безмерное могущество. Им под силу устроить в Москве беспорядки, им ничего не стоит уничтожить или унизить даже влиятельных соперников – визит патриарха Иоакима это подтвердил. И теперь они, зная о безмерной власти своей, пришли отобрать у Феодора самое любимое и дорогое.

– Премудрый митрополит Дионисий, князь Иван Петрович Шуйский с прочими большими боярами, с гостями московскими и всеми купеческими людьми, просим тебя, государь, вступить во второй брак ради чадородия, – гремел до сих пор в ушах голос Андрея Ивановича, – а царицу от первого брака Ирину отпустить в иноческий чин…

И вручили в руки грамоту, подписанную многими боярами. И Феодор молчал, не в силах вымолвить и слова. Каким жалким он был!

Теперь же он искал утешения и спасения в молитве и, кажется, впервые в жизни не находил. Перед глазами возник образ старшего брата, Ивана. Вот он с искрящимися от счастья глазами показывает Феодору писанный им канон преподобному Антонию Сийскому.

– Неужели ты сам это написал, Ваня? – восхищался Феодор, перелистывая страницы. Иван улыбался, а Феодор испытывал за него неимоверную гордость. И хоть они не были близки, после того как их разлучили в детстве (Иван стал всюду сопровождать отца, а Феодор остался наедине с Богом и книгами), но в то мгновение Феодор испытывал к брату неимоверное чувство любви и теплоты. Они обнялись тогда, и Феодор плакал на плече брата от счастья. Но помнил он его и другим – разбитым, лишенным всякой жизненной силы, когда отец разлучал Ивана с очередной супругой. И смертью своей от руки отца Иван, защищая брак с уже третьей своей супругой, будто бы защитил и право Феодора не нарушать данный пред Богом обет и остаться в браке с Ириной, ибо отец после гибели Ивана никогда больше не вмешивался в семейную жизнь младшего сына.

Нарушали обет, хоть и невольно, и Иван, и отец, никогда не ограничивавший себя в похоти, ни дед, что отправил в монастырь бесплодную супругу свою и взял другую. И тем самым погубили свои души. И потому теперь их последний родич не может произвести на свет дитя. Как не поймут они все? Ирина ни при чем. Они оба расплачиваются за тяжкие грехи отца и деда Феодора. И теперь ему отмаливать сии грехи, нести на себе их бремя. А его толкают ко греху во имя государственных интересов.

И самое главное, они посмели предложить Феодору избавиться от самого близкого, самого дорогого ему человека, без коего он уже не представлял своей жизни!

«Я и без того против своей воли принял власть в свои руки, а теперь из-за этого я еще должен лишиться Иринушки?»

– Не бывать тому! Не бывать! – сквозь зубы проговорил Феодор, опустошенный после молитвы и тяжких дум своих. Тяжело поднявшись, он кликнул слугу и велел послать за Борисом…

Годунов прибыл тотчас, конечно, осведомленный обо всем. Он стоял в дверях, глядя безмолвно на лежащего в своем ложе Феодора. Государь жестом призвал его, и Борис медленно подошел к нему.

– Они хотят развести меня с Ириной, – вперив в шурина ставшие необычайно большими глаза, прошептал Феодор. – Шуйские, их сторонники и митрополит.

– И на ком же хотят женить тебя, государь? – со вздохом спросил Борис. Он-то и без того знал ответ.

– На Анне, сестре Федора Мстиславского…

– Несчастное дитя, – покачал головой Борис. – Что ж, я ведал, что так будет, и ждал этого. Все их слова о нашем примирении – ложь и обман. Они ни перед чем не остановятся, чтобы уничтожить нас. Как только ты разведешься с Ириной, меня и всех родичей моих ждет страшная судьба…

– Я не разведусь! – покачал головой Феодор. – Не разведусь!

– Надобно сказать им об этом. Но что еще они смогут предпринять? Придется все время ждать от них удара…

– Как Иринушка? Как она там?

– Просила передать, что любит тебя, государь, и примет любое твое решение. Нынче ей нездоровится, но с ней ее верные боярыни…

– Ох, моя милая, – сокрушенно покачал головой Феодор, в глазах его блеснули слезы.

– Государь! – жестко молвил Борис, отчего Феодор вздрогнул. – Ежели ты желаешь сохранить брак с Ириной, право сие надобно защитить.

– Как? – шепотом спросил Феодор, привстав с ложа. – Как это сделать, дабы не вызвать гнев народный и возмущение боярское?

– Вспомни, чей ты сын, государь! Вспомни и прояви волю свою царскую! Они обязаны подчиниться.

– Нет! – Феодор вскочил и будто отмахнулся от слов Бориса. – Не будет снова большой крови, не будет казней! Я не допущу, покуда я жив…

– Государь! – Борис обошел его и заглянул в лицо. – Не надобно большой крови! Обойтись можно и малой. Иного не дано.

– Как взять мне сей грех на душу, когда грехов предшественников моих хватает сполна! – выкрикнул с гневом Феодор, и в глазах его мелькнуло что-то ужасное и до боли знакомое Годунову. Кипела в его жилах кровь покойного Иоанна…

– Я возьму за тебя, государь! Я! И ежели веришь мне, дозволь содеять мне все своими руками! – Слова Бориса, давно заготовленные, лились из него застоявшимся гноем. Как долго он ждал этого! Ждал, когда враги оступятся. И дождался.

Феодор сел на край ложа, взглянул в глаза Борису, гнев его угас, видневшиеся в жидкой бороденке губы сжались в тонкую полоску.

– Сделай все, но сохрани мой брак с Ириной.

Борис едва мог скрыть распиравшее его изнутри чувство торжества. Он выпрямился, глядел на царя с высоты своего роста, и теперь в его глазах появилось что-то хищное, нечеловеческое.

– Первым делом, государь, надобно избавиться от заносчивого митрополита. Согласен ты с тем?

– Сделай все! – жестко, будто приказывая, отчеканил царь. – А теперь ступай. Оставь меня одного…

Меж тем события в государстве шли своим чередом. Стараниями Бориса на окраинах державы возводились новые города. Уже начали рубить будущую Тюмень прибывшие вместе с казаками в сибирские земли воеводы Мясной и Сукин, городом стал Уфимский острог, в Диком поле возникли Воронеж и Ливны, ставленные для защиты от татарских набегов.

Застучали мужицкие топоры и на берегу Волги – воевода Засекин строил Самару. Борис называл будущий город своим детищем и со страстью объяснял государю о великой пользе сего дела: следовало приструнить кочевавших там волжских казаков (дабы чуяли над собой могущественную царскую длань!), также возводилось дополнительное оборонительное сооружение от набегов ногайцев, и, самое главное, брались под полный контроль Москвы важные торговые пути на Волге.

– Пусть строят, и поскорее, – кивал Феодор Иоаннович, приставляя свою печать к указу о строительстве новых городов во имя укрепления державы. – Средствами и людьми всегда поможем. Великое дело для России.

Неспокойно стало на западных границах – заговорили о скорой войне с Польшей и Швецией. В приграничные города стягивались войска, и теперь новое кровопролитие казалось неизбежным. Время шло на часы.

Иван Петрович Шуйский хоть и умел ждать, однако ж злился, что все трудноты никак не могут разрешиться до конца. Государь отказался разводиться со своей бесплодной супругой (впрочем, это подождет), так еще и Баторий, кажется, никого не слушает и более всех жаждет войны. Изо всех сил князь из Москвы пытался сохранить мир и осенью отправил князя Андрея Ивановича на границу с Литвой для тайных переговоров с польскими вельможами, готовыми помочь в переговорах с Баторием.

– Обещай королю, что получит он унию! – наставлял родича князь Иван Петрович. – Тем самым покончим разом и с бездетным царем, и с Годуновыми, и мир сохраним!

Сдался! Не уничтожил Годуновых, не сохранил мир. Отчаяние! По одутловатому лицу и глубоким мешкам под глазами от бессонницы было видно, как тяжко князю, как трудно далось это решение ему, герою войны с поляками, защитнику Пскова. Теперь он готов был добровольно отдать державу, лишь бы не втягивать ее в новую пучину войны. Протянуть хотя бы еще несколько лет, а там…

Князь Андрей Иванович, мысленно восхищаясь братом Василием, к идее коего все же так или иначе пришлось прийти, уехал исполнять поручение Ивана Петровича, а меж тем сторонникам Шуйских был нанесен серьезный удар.

Дионисий был сведен с митрополичьего стола в начале октября. Все произошло стремительно, вероломно. Ему зачитали приказ государя верные Годуновым люди, и владыка не противился, с достоинством выслушал приказ и, осознав, что никто за него не посмеет вступиться, покорно сложил с себя сан и удалился в Хутынский монастырь, где и остался до самой смерти. Так он стал первой жертвой карающей длани Бориса.

Годунов рисковал, но осознанно. Он прекрасно знал, что значительная часть духовенства будет возмущена столь наглым вмешательством государя в церковные дела, но Борис ждал вестей из Константинополя, будучи уверенным в том, что учреждение патриаршего престола смягчит все разногласия с духовенством. Кроме того, для свершения грядущих своих дел ему требовались верные люди, и уже ехал в Москву по зову Бориса его давний друг Иов, служивший тогда архиепископом Ростовским. Согласно обещаниям Годунова, именно он и должен был стать новым митрополитом и, в скором будущем, патриархом. Но о том еще никто не знал…

С проливными октябрьскими дождями князь Андрей Иванович возвращался в Москву после переговоров. Польские вельможи обещали умаслить Батория обещаниями об унии, но поможет ли это? Возможно, это хотя бы даст Москве выиграть время.

И не ведали Шуйские, что тогда по ним был нанесен еще один удар, да оттуда, где они не ожидали и никак не могли ожидать.