«Из показаний Евгения Лозовского:

С Зоей мы познакомились в старшей школе. Я родился и вырос в Ленинграде на Петроградской стороне и до девятого класса учился в школе № 67 на улице Профессора Попова. Но в 1969 году моего отца отправили в командировку в область, в поселок Солнцевский на лесоперерабатывающий завод – контролировать установку нового оборудования. Он поработал полгода и решил остаться. Нам дали служебную квартиру в поселке, а я с 1 сентября пошел учиться в новенькую солнцевскую десятилетку, которую только что возвели на месте старой семилетней школы.

В нашем классе Зоя Краснова считалась первой красавицей – все мальчишки неровно к ней дышали. Она была дочкой главного технолога завода, и учителя опекали ее, все-таки папа – местный начальник. Казалось, излишнее внимание должно было испортить ее – но нет. Зоя вела себя скромно, училась хорошо. Дома отец и мать держали ее в строгости, лишнего баловства не позволяли.

Так случилось, что с самого первого дня наша классная руководительница Валентина Ивановна посадила нас с Зоей за одну парту. Ее подруга, с которой она сидела прежде, не пошла в 9-й класс, и место пустовало, а никто из класса по собственной инициативе сесть к Зое не решался. Мальчишки стеснялись, а девочки не любили Зою, так как завидовали. Я же пришел новенький, и мне было все равно, с кем сидеть.

Зоя и вправду была красивая. В ее внешности было заметно что-то восточное. Одни говорили, будто Зоина бабка, украинка с Шепетовки, сосланная в 30-х годах в Сибирь, сошлась с осевшим там еще с царских времен японским военнопленным, и он является отцом Зоиной матушки – отсюда у нее невысокий рост и черные, как смоль, густые волосы. Другие уверяли, что это вовсе не так, иначе как бы Зоин отец сделал карьеру на заводе, если в роду его жены – военнопленные? Убеждали, что вовсе не японец, а якут с алмазных приисков был Зоиным дедом. Он рано умер от воспаления легких, и бабушка подалась в Солнцевск, где нанялась на завод. Дочка же, когда подросла, вышла замуж за перспективного молодого инженера, который впоследствии стал главным технологом, – простая история.

Так или не так, но мне вначале все эти рассказы были безразличны. Нельзя сказать, что сразу наповал я был сражен красотой девушки – вовсе нет. Со мной в классе в Ленинграде учились не менее симпатичные девушки, причем не одна. С моей соседкой по парте Милой мы договорились писать друг другу письма. Зоя показалась мне провинциальной, мало начитанной. Скорее, она первая обратила на меня внимание – ей было интересно со мной. А мне с ней – не очень.

Все началось на дне рождения у Вовки Яковлева, нашего одноклассника и моего приятеля. Он так же, как и я, болел за ЦСКА в хоккее, боготворил Харламова, и на этой почве мы с ним сдружились. Это было в мае, родители Вовки уехали на огород, чтобы не мешать веселью. В конце праздника Зоя попросила проводить ее домой. Она объяснила это тем, что живет на другом берегу речки и идти надо мимо заводского клуба. По ее словам, клуб располагался в заброшенной господской усадьбе, а в ней, по слухам, по ночам бродили призраки.

Так я впервые узнал о елениевском доме. Ни в каких призраков я тогда не верил, но видел, что Зоя действительно боится, да и самому мне пора было уже домой. По дороге Зоя рассказала мне, что знала о Елениевых: о графе-путешественнике, о его прекрасной колдунье-жене, о детской колонии, которая располагалась в здании до войны. История Елениевых показалась мне тогда сказкой – я так и сказал Зое, мол, все это враки. Я даже не представлял себе, насколько близко мне придется познакомиться с ней в дальнейшем.

Проходя мимо клуба, он был уже закрыт, я не почувствовал ничего особенного, хотя Зоя все время озиралась. Просто дом и дом. Я даже сказал, что для того, чтобы преодолеть свой страх, надо подняться над ним. Сделать то, чего боишься, например, пойти в клуб ночью. И вот увидишь, уверял я, ничего не будет. Зоя возражала отчаянно. Позднее я понял, как она была права. И лучше бы я никогда этого не предлагал.

Мы прошли через мост и подошли к трехэтажному кирпичному дому, где жила Зоя. Я снял с нее свой пиджак, который накинул ей на плечи от ночной прохлады, она же вдруг поцеловала меня в щеку и, страшно смутившись, убежала.

На следующий день в школе Зоя боялась смотреть мне в глаза, все время отворачивалась. Я же сделал вид, что ничего особенного не произошло, и как ни в чем не бывало решил за нее контрольную по физике, в которой она ничего не понимала.

Наступило лето, каникулы. Как обычно, я уехал на два месяца к маминой сестре в Геленджик. А когда вернулся в августе, Зоя встретила меня с неожиданным предложением. Она сказала, что намеревается пойти ночью в клуб, как я говорил, и доказать мне, что она вовсе не трусиха. Вот даже умудрилась сделать копию ключа от черного хода. “Верка дала за итальянскую помаду, – сообщила она. – У нее бабушка – сторожиха в клубе”. Мне же предлагалось стоять и смотреть, как она это будет делать.

– Вовсе не надо тебе туда ходить, – запротестовал я, понимая, что зря сболтнул. – Я не считаю тебя трусихой. Ты же девочка. Тебе нет никакой необходимости доказывать свою смелость.

– Нет, я хочу, чтобы ты убедился, – настаивала она.

Я отговаривал, но все было бесполезно.

– Хорошо, – сдался я, наконец. – Пусть будет по-твоему. Но я не собираюсь смотреть со стороны. Пойдем вместе. Внутрь. Одну я тебя не отпущу. И не спорь.

На том и порешили.

Спустя два дня после моего возвращения из Геленджика, – как сейчас помню, было это одиннадцатое августа, – мы пошли ночью в клуб. Меня родители контролировали не так, чтоб сильно, доверяли. А Зое пришлось вылезти в окно, благо она жила на первом этаже, и я помог ей спуститься.

– Ключ взяла? – спросил я шепотом, когда она оказалась рядом со мной.

– Да, вот он, – тихо ответила она.

– Тогда пошли.

В августе ночи уже становятся темнее и холоднее. Днем было жарко, а к вечеру… То ли похолодало, то ли сказывалось нервное напряжение, но я почувствовал озноб. Зоя же, напротив, была на удивление спокойна. “С тобой мне ничего не страшно”, – призналась она. На улицах никого не было. По телевизору показывали новый фильм про разведчиков “Щит и меч” с Владимиром Басовым, Станиславом Любшиным и Олегом Янковским, и весь Солнцевск прилип к экранам. У кого не было телевизора, пошли к соседям. Собственно, поэтому и родители Зои даже не заметили, что она исчезла из квартиры – смотрели кино.

Мы прошли через мост, обошли клуб. Светя фонариком, подошли к черному ходу. За нами уже поднимался темной махиной лес, а дальше – болото. Я вставил ключ в замочную скважину, повернул его – дверь, скрипя, открылась. Мы вошли и вступили на деревянную лестницу, ведущую на второй этаж. Свет мы решили не зажигать, чтобы не привлекать внимание. Я шел первым, подсвечивая путь фонариком. Зоя – за мной.

– Давай дойдем до второго этажа, а потом – назад, – предложил я.

– Ты боишься? – Она удивилась.

– Нет.

Не то чтобы я боялся, но, к моему удивлению, какое-то непонятное напряжение чувствовалось. Ничего особенного на втором этаже мы не увидели. Красная ковровая дорожка перед актовым залом, ряды кресел в коридоре, портреты партруководителей на стене. Все было очень хорошо нам знакомо – в клуб мы ходили смотреть кино. Всей мальчишеской ватагой. И никто ни о каких призраках даже и не думал.

– Ладно, все ясно, – констатировал я. – Беру свои слова обратно. Ты – смелая. Пошли домой.

Зоя молчала. Я обернулся. Она стояла, прижавшись к стене. Я обратил внимание, что на груди у нее поблескивает какой-то медальон – раньше я его никогда не замечал. Я пригляделся – и четко увидел, что это – маленькая серебряная лисица, вся усыпанная мелкими камешками, на простой латунной цепочке.

– А это ты зачем с собой взяла? – спросил я шепотом. – Потеряешь.

– Это мне мама подарила, – прошептала она. – А ей отдала бабушка. Она нашла этот кулон здесь, когда работала в клубе уборщицей. Сразу после приезда. Под крыльцом. Я ношу иногда. Мама сказала, что у лисицы глазки из настоящих изумрудов.

– А почему у нее пять хвостов? – удивился я. – Что-то я не встречал таких лисиц никогда и не читал о них. Особая порода? – Я попробовал пошутить, чтобы разрядить обстановку.

– Не знаю. – Зоя пожала плечами. – Я хотела, чтобы ты посмотрел. Обратил внимание.

Несколько мгновений мы молча смотрели друг на друга. Потом я взял ее за руку.

– Пошли отсюда.

Мы сбежали вниз. Я запер клуб. Обернулся – Зоя стояла за спиной, освещенная голубоватым светом луны. Я обнял ее, приник губами к ее губам – это был наш первый поцелуй. В этот момент мы ничего не боялись и были очень счастливы.

Всю ночь я не мог заснуть. На следующий день спозаранку мы отправились на заброшенный песчаный пляж на речку – как раз напротив усадьбы. Подальше от посторонних глаз – лишь бы быть вдвоем. Только вдвоем.

Накупавшись, я задремал. А когда открыл глаза, Зои рядом не было. И одежды ее рядом не было. Я решил, что она снова отправилась в усадьбу. Ведь утром она заявила мне, что все не считается, раз она ходила со мной. Ключ Верке она пока не отдаст, а ночью обязательно пойдет в усадьбу одна. Но так это – ночью. А сейчас – рабочий день, остановил я себя, – в клубе полно людей. Кружки там, заводской хор, танцевальный класс. Смысл идти? Куда же исчезла Зоя? Я бросился к ней домой, позвонил в дверь – мне никто не открыл, родители были на работе. А бабушки у подъезда сообщили, что Зоя не возвращалась. Тогда я побежал обратно к реке, в надежде, что она вернулась. Но нет, Зоя не появилась. Еще почти час я блуждал вокруг усадьбы, когда вдруг увидел ее сидящей на бревне на самом краю поляны перед лесом. Я бросился к ней.

– Зоя, куда ты пропала?

– Ты заснул, а я решила прогуляться. – Она повернулась ко мне. – Ленка соседка сказала, что вчера у болота набрала много черники. Я подумала, соберу, пока ты спишь, поедим. И представляешь, я споткнулась, упала и завязла! Вот вся грязная теперь. – Она показала на испачканное платье и облепленные тиной ноги. – Мама будет ругаться. И все ягоды рассыпала. Нечем угостить тебя теперь. – Она виновато улыбнулась.

– Ну, ты напугала! – Я обнял ее и прижал к себе. – Зачем пошла без меня?

– А как я испугалась! – Она всхлипнула. – Хорошо вспомнила, что нам на гражданской обороне говорили, как надо вести себя на болоте. Старалась поменьше двигаться, и еще, на счастье, большая коряга попалась рядом. Я за нее уцепилась и выбралась.

– Ладно, пошли на речку отмываться. – Я взял ее за руку и поцеловал в висок. – И платье постираем. Мама ничего не заметит.

Весь следующий учебный год мы скрывали от родителей и одноклассников нашу любовь. Но как только прошли экзамены и отгремел выпускной бал, мы сообщили, что намерены пожениться.

Мои родители были шокированы – они никак не ожидали, что я забуду Милу, с которой дружил в Питере, и женюсь на провинциалке. Особенно переживала мама, отец смирился быстрее, все-таки Зоя была дочкой главного технолога завода.

Что касается Зоиных родителей, они волновались в основном о том, что обоим нам пока еще было по семнадцать лет – слишком молодые, не рано ли? К тому же впереди нас ждали экзамены в вузы – с первого августа. Сначала надо определиться с профессией, чем в дальнейшем будешь кормить семью, говорил отец, а потом уж в ЗАГС.

Как бы то ни было, но до официальной регистрации отношений еще надо было ждать – мне исполнялось восемнадцать в августе следующего года, а Зое – в октябре. Так что в середине лета мы оба углубились в подготовку к экзаменам. Я собирался поступать в Первый мед, где преподавал мой дед, а Зоя… Она меня удивила, заявив внезапно, что собирается стать дизайнером одежды и поступать намерена в Текстильный. А все время, начиная с нашего знакомства, она твердила, что не мыслит себе иной профессии, кроме как ветеринар. Она очень любила животных, лес, природу. Такая перемена показалась мне странной. Я сказал об этом маме. “Ну, прежде она была ребенком, а теперь девушка, невеста, – улыбнулась та. – Теперь ее больше интересуют модные наряды, чем зайчики и собачки”.

Учиться нам предстояло в Питере, и родители с обеих сторон договорились, что жить мы пока будем у нас на Петроградке, а мои родители останутся в Солнцевске – отец Зои поможет моему отцу продлить договор.

Я поступил сразу на дневной, так как хорошо знал химию и биологию – дед готовил меня с детства к профессии врача. Так мы с ним решили, когда я пошел в первый класс. А Зое удалось поступить только на вечерний, но вовсе не на модельера одежды, а на кафедру технологии обработки материалов и ювелирных изделий, что опять меня очень удивило. Днем она устроилась работать помощницей в ювелирную мастерскую. Я стал замечать у нее большой интерес к драгоценным камням и металлам, чего раньше не было.

Конечно, моей стипендии и Зоиной зарплаты на жизнь не хватало. Я устроился на ночные дежурства в Боткинскую больницу, но все равно мы едва сводили концы с концами – приходилось обращаться за помощью к родителям, чего мне не хотелось.

Родители помогали, чем могли. Они приезжали и привозили деньги, даже готовую еду – особенно старалась Зоина мама, она очень вкусно готовила. Моя бабушка и дед не оставляли нас без внимания. Они жили неподалеку, на Кировском проспекте, и регулярно захаживали в гости не только поговорить по душам за чашкой чая. Бабушка частенько брала вещи постирать, прибиралась в квартире, пока Зоя вечером была на занятиях, а я дежурил в больнице.

Надо сказать, что Зоя удивила не только меня. Своих родителей она тоже удивила. Так, приехав однажды, мама моей супруги спросила у нее, а куда делась коллекция зверушек, которых она коллекционировала с детства. Я тоже видел ее – это были небольшие скульптурки, одни побольше, другие поменьше. Зоя показывала мне их не без гордости – собирала с шести лет. Я тоже обратил внимание, что коллекция не переехала в мою квартиру, но сначала постеснялся спросить Зою, а потом попросту забыл. Зоя ответила прямо – выбросила на помойку. “Зачем мне этот хлам?!” – восклицала она. “Ты стала очень жесткой, – пожаловалась мама. – Когда?! Я тебя не узнаю. Имей в виду, я нашла эту коробку на помойке, я буду ее хранить, как память о твоем детстве. Ты еще о них вспомнишь, я уверена. Нельзя быть такой меркантильной, ты помешалась на золоте”, – упрекала она дочь. “И, кстати, где мой кулон, который я тебе подарила? Давно хотела тебя спросить”. – “Я его спрятала, – соврала Зоя. – Чтобы не отняли. Здесь город большой, не то что наш Солнцевск. Много разных людей ходит”.

Кулон с лисицей она действительно больше не носила, я это заметил. Но куда он делся, не имел представления. Дома во всяком случае он мне не попадался.

В еде предпочтения Зои тоже поменялись. Прежде она обожала все, что готовила ее мама, – особенно салат оливье. Сейчас же воротила нос, и все кулинарные изыски тещи доставались мне, чему я был рад. Зато она очень полюбила жареные антрекоты из домовой кухни по соседству и могла съедать их штук по пять за раз, причем без гарнира. И это никак не сказывалось на ее красивой, тонкой фигуре.

Я не придавал изменениям в ней большого значения. Люди взрослеют – вкусы меняются. Ну, нравятся ей антрекоты – пусть ест. В конце концов, салатов матушки она наелась в детстве, могли и надоесть. Да и привязанность к игрушкам, статуэткам – все это, конечно, мило. Но детство кончилось, считал я, и забавы остались в прошлом. Хотя сам хранил коллекцию футбольных мячей – они мне напоминали о том, как мы с отцом, бывало, ходили на стадион болеть за “Зенит”, который вечно проигрывал. Но я – это я, а девчонки – совсем другое, они гораздо раньше нас, мальчишек, становятся взрослыми. Я не забивал себе голову. Очень напрасно, как выяснилось позже.

Время шло, мы закончили наши институты – я стал врачом, а Зоя – дизайнером ювелирных изделий. Если бы не дед, мне вряд ли удалось бы остаться в Питере – моих сокурсников по распределению послали по городам и весям страны, дед же нашел мне местечко в престижной тогда Свердловке на Крестовском острове, где лечились партийные бонзы и ветераны революции. Зоя же объявила, что работать собирается на дому, и организовала себе в бывшем дедовском кабинете небольшую мастерскую.

Помнится одна история. Как-то с экспериментов в институте я принес Зое парочку лабораторных крыс. Попугать ее и позабавиться. Потом собирался отнести обратно. К моему удивлению, она вовсе не испугалась. Мой дар был принят очень волнительно. Крысы поглотили все ее внимание – она не разогрела мне ужин, пришлось делать это самому. Что-то нечленораздельно буркнула, когда я пошел спать. А когда я проснулся утром, клетка была пуста. Зоя сказала, что крысы убежали ночью.

– Представляешь, я хотела потрогать их, – рассказывала она расстроенно. – Они выскочили из клетки, я ловила их, ловила. Но на кухне за шкафом паркет прогрызен, там – дырка. Вот они туда и юркнули. В мусоропровод. Как их найти, я не знаю. Я не стала тебя будить, знаю, как ты устаешь. Тебе влетит за них?

Конечно, мне влетело. Но помню, мне очень не понравилось, что на кухне пахло как-то странно – сырым мясом. А в мусорном ведре, которое Зоя еще не успела вынести, я обнаружил, случайно увидел, обглоданный крысиный хвост, завернутый в газету. Я просто остолбенел – кто же мог его обглодать? Я хотел спросить Зою, но она быстро оделась и убежала, сказала, что утром у нее встреча с клиентом. А вечером я уже забыл всю эту крысиную историю – много других проблем за день навалилось.

Так прошло десять лет. Родители все чаще задавали мне вопрос, почему у нас с Зоей нет детей и не пора ли задуматься. Но нам обоим было не до того. Я начал под руководством деда писать кандидатскую диссертацию, пропадал в библиотеках, а Зоя готовила персональную выставку.

Как-то в начале восьмидесятых, это была суббота, осенью, отец приехал к нам в гости и рассказал, что утвержден план расширения завода – будут строить дополнительные цеха. Для этого предполагалось осушить часть болота.

– Они уже начали работы. И кое-что нашли, – сообщил он, понизив голос, хотя дома мы были одни, Зоя уехала в институт на консультацию со студентами. – Посмотри, – он показал мне фотографию. – Пришлось подключить все связи, чтобы получить копию. Там полно милиции, весь Солнцевск – на ушах. Тебе не кажется ничего знакомым? – Он протянул мне снимок. – Они нашли труп женщины. Пролежала в болоте лет десять.

– Где нашли? – Я взял фотографию, у меня все похолодело внутри. – В каком месте?

– Недалеко от дикого пляжа, куда вы с мальчишками бегали, – сообщил отец. – Рядом с усадьбой.

“И где мы с Зоей загорали в тот день, когда она пропала”, – подумал я. Конечно, узнать тело после десяти лет “хранения” в болоте, да еще на расплывчатой любительской фотографии, было очень сложно. Но я обратил внимание на разорванную цепочку, вдавленную в тело погибшей – она очень походила на ту, на которой Зоя, моя Зоя, носила свой любимый кулон с лисичкой. Самого кулона не было – его явно сорвали. Но цепочка была самодельная, перекрученная, и ее можно было узнать.

– Ее некому опознать, – сказал отец горько. – Родители умерли.

Это была правда. Родители Зои как-то быстро скончались после нашей свадьбы – и оба от рака. Отец умер через три года, а матушка – через пять лет. Бабушка умерла еще, когда мы заканчивали десятый класс. Больше родственников не было.

“На ком же я женат?” – Этот вопрос всплыл в моем сознании. И тот же самый вопрос я читал во взгляде отца, но он явно не решался произнести того, о чем думал.

Будто сросшись со стулом, я сидел неподвижно и смотрел на труп Зои перед собой. Обрывки мыслей роились у меня в голове: “Как? Что? Возможно ли?” Я почти не мог дышать. Время словно остановилось. Наконец, я взял себя в руки.

– Я должен увидеть тело, – произнес я решительно. – Поедем в Солнцевск. Ее еще не похоронили?

– Нет, милиция разбирается. Тело в морге в районном центре. Поэтому я и приехал. Только ты сможешь ее опознать. И если сказать честно… – Отец потупился. – Только поэтому мне и дали фотографию. Иначе я боялся, что ты не поверишь.

– Поехали, пока она не вернулась. – Я встал и начал собираться. – Я должен во всем разобраться сам. Может быть, все-таки ошибка. Это не она.

– Я тоже очень на это надеюсь. – Отец грустно вздохнул.

Я написал Зое записку, что вынужден срочно уехать в Солнцевск на пару дней, так как заболела мама. И мы сели в электричку. Ехали молча, почти не разговаривали. Но я знал точно, что оба мы думаем об одном и том же. Если настоящая Зоя Краснова десять лет как мертва, кто тогда моя жена и что теперь делать. Помню, уже тогда, в поезде, в голову мне полезли тухловатые мыслишки – а может, бог с ним, все замять, ведь мы же хорошо живем. Мало ли, кто она? Но голос совести одергивал. Не исключено, что это она утопила Зою в болоте, вопрос, конечно, зачем ей это нужно? Я – не столь завидный жених, чтобы из-за меня решиться на убийство, даже в Солнцевске были ребята позавидней. Как можно жить с убийцей? И главное – как можно быть настолько похожей на Зою, что совершенно невозможно заметить разницу?! Если все подтвердится, мне предстоял разговор с женой, такой – я бы врагу не пожелал. “Не может быть, чтобы не было разницы между двумя людьми, – думал я, – неужели я такой осел, что не замечал ничего десять лет?”

Разница, конечно же, была. И она обнаружилась очень быстро. Бывают в человеческой жизни дни, когда стоишь на распутье. Как в сказке, которую читали тебе в детстве. Пойдешь направо… пойдешь налево… пойдешь прямо… И все варианты – плохи. Надо решиться, как представляется, на самое худшее, и тогда, после мучительных испытаний, увидишь в конце дороги яркий свет. Но надо иметь силу духа – и немалую. У меня ее не нашлось. И всю оставшуюся жизнь я сурово платил по счетам за свою слабость.

Даже на смертном одре я буду помнить в деталях тот облачный, дождливый день 5 октября 1981 года, понедельник – два дня до праздника Дня Конституции. На улицах районного центра, как обычно в рабочий день, малолюдно. Но уже развешаны повсюду красные флаги, транспаранты. Вместе с отцом и молоденьким лейтенантом – следователем районного отдела милиции – мы прибыли в морг. Едва взглянув на труп, я понял, что это – Зоя. Я даже не то чтобы узнал ее, но все внутри меня вдруг заныло, застонало, заскулило тоскливо. Я был готов завыть, как преданная собака над бездыханным телом хозяина. Все в этом обезображенном теле казалось мне близким и дорогим – и складочка на шее у уха, и вдавленная цепочка, и две маленькие родинки на правом запястье. Я так хорошо запомнил их в ту ночь, когда мы вместе ходили в клуб, а потом в первый раз поцеловались – луна освещала ее руки, и эти две родинки словно отливали серебром. Я точно знал, что у моей жены этих двух родинок на запястье не было. И складочки у уха тоже. И если бы я был внимательней, я все бы это заметил раньше. Но мне точно отшибло память – все стерлось, полиняло, растворилось. Как будто кто-то нарочно постарался скрыть все прежние подробности, чтобы заместить их новыми. И я бы так и не вспомнил ничего, если бы не эта последняя встреча с Зоей, с моей Зоей, в морге. “Значит, тебе не удалось спастись? – думал я, глядя на мертвое тело возлюбленной. – И по всему видно, на тебя напали. Напали, чтобы отобрать кулон с лисичкой, и утопили в болоте, дабы скрыть следы”.

Все было так очевидно и просто. Я должен был только сказать: да, это Зоя. А дальше – пусть милиция делает то, что ей положено. Я бы оформил развод – и был бы несчастен, но спокоен и совершенно свободен. Но я не сказал. Я предал Зою в тот день. Как, собственно, предал и раньше, без всякого сомнения приняв за нее абсолютно чужого человека. Я вдруг сильно испугался. Я испугался – как я выйду отсюда, как вернусь домой, как буду дальше жить со всем этим? Ведь жизнь вроде бы налажена. Зоя это или нет, но живем мы дружно, заботимся друг о друге. Я тогда не знал, что существу рядом со мной надо время, чтобы прижиться, заставить доверять себе, влезть в душу, а потом начать разрушать безжалостно. Я и в мыслях не держал никакой мистики. Я не мог поверить, что женщина, с которой я живу, – хладнокровная убийца. Я не понимал ее мотивов, не понимал, зачем ей это надо. Ради кулона с колумбийскими изумрудами? Но кулона у нее не было. За все десять лет я не видел его ни разу. А представляясь Зоей, она могла бы его носить, я бы и не заподозрил ничего. Да, поведением, манерами, интересами – всем она отличалась от Зои. Но я не мог сказать, что мне это нравилось меньше. Напротив – больше. Она была красивой, опытной и страстной в любви, очень расчетливой, верно – но для семейной жизни это же неплохо. Мне не было от нее никакого вреда, только счастье. Если она не Зоя, то зачем я ей сдался?

Да, я привык к ней, привык к нашей общей жизни. И не готов был отказаться. Кроме того, я думал, а как же диссертация? А как же моя работа в Свердловской больнице? Как же моя карьера? Намечающаяся стажировка в Западной Германии? Да за эту поездку билось человек пятнадцать специалистов, а досталась она мне. Благодаря связям деда, конечно. Но и собственным моим заслугам тоже. Будь я плохим специалистом, меня бы не рассматривали вовсе. Развод, милицейское расследование – меня ждет не Гамбургский клинический госпиталь, в обычную ленинградскую больницу не возьмут на работу. Придется возвращаться в родную солнцевскую амбулаторию. И то покажется счастьем. А у Зои – персональная выставка в Ленинграде, а потом в Москве. Ей предложили спецкурс в институте. Ее коллекцией бижутерии заинтересовались французы. Как это все? Куда это все? Все – в мусорное ведро? Всю жизнь? Нет, на это я совсем не был готов. А как же родители? Работа отца на заводе? Его престиж, уважение в коллективе? Как же, в конце концов, их с матерью здоровье? Подспудно я догадывался, что родители настоящей Зои не зря умерли так быстро, ведь они начали догадываться, что их дочь – вовсе не их. Я испугался за своих. Я тогда решил, что если я откажусь от правды и заключу сделку со злом, это зло будет мне благодарно и останется ко мне добреньким – как же я ошибался! Спустя годы я ясно понял, что совершил фатальную ошибку. Карьера, здоровье и долгая жизнь родителей, новая жизнь и новая семья возможно – все это было бы у меня, прояви я в тот момент решительность и смелость. А трусость и подлость еще никому не помогли стать счастливым. Надо ли говорить, что никакой диссертации я не защитил и со временем вынужден был вообще отказаться от врачебной практики. Мой отец не принял моего предательства, ему было стыдно за меня, и он быстро умер, а за ним ушла и мама. Я остался один – в полной власти существа, которое поработило меня и заставляло делать то, что ему было угодно. И я уже не мог вырваться – мне не на кого было опереться.

Да, в тот день, 5 октября 1981 года, стоя над трупом своей возлюбленной, я отказался от нее. Я сказал, что это не она, а кто – не знаю, никогда не видел. Я знал, что соврал. И мой отец знал, что я соврал, и он не захотел пожать мне руку при расставании. Только сухо пообещал, что ни о чем не скажет матери. Мою Зою похоронили за государственный счет в общей могиле, а я вернулся к той, которая ждала меня дома. И я не знал, как ее теперь называть. Не Зоей – это точно. Я больше не мог называть ее Зоей.

Когда я вернулся домой, уже стемнело. Я открыл дверь ключом, прошел в коридор. В кабинете горел свет – она была там. Я закрыл дверь, не снимая пальто, вошел в комнату. Она сидела в кресле и в лупу рассматривала какую-то серебряную вещицу. Рядом на столе лежали полировальные щетки и ригель. Услышав мои шаги, подняла голову. Ничего не спросила, но взгляд у нее был напряженный, тяжелый. Я молча подошел к ней. Взял из ее рук лупу и колечко, которое она рассматривала, поднял ее с кресла и закатал рукав свитера на правой руке – так и есть, запястье было чистым, никаких родинок. Я отпустил руки, и она упала в кресло.

Она поняла, что я все знаю. И то, что я не предал ее. Себя я предал, а ее нет. Так же, не произнося ни слова, она подошла к подоконнику, аккуратно приподняла отпиленный торец и достала небольшой бархатный мешочек. Повернулась ко мне, протянула вперед руку со сжатыми в кулак пальцами. Потом разжала их. В блеклом свете настольной лампы на ладони ее поблескивал кулон – серебряная пятихвостая лисица, свернувшаяся клубком, с изумрудными глазками – кулон Зои. Только цепочка у него теперь была серебряная – она сама ее сделала. Все так же молча, она надела кулон на шею и встала передо мной. С тех пор я стал называть ее Зора. До девятого класса я учил в школе испанский язык, и он мне легко давался. Зорро – по-испански “лисица”. А остальное вы знаете».

– Откуда эти фотки? – Максим наклонился к планшету, разглядывая документы. – Из дела?

– Да. Славка Суворов скинул, по старой дружбе, – кивнула Аня. – Еще чаю?

Они сидели на кухне у нее в квартире в Сестрорецке. Сытый Томас дремал, развалившись, посередине. Максим приехал сразу после смены – не терпелось почитать показания Лозовского.

– По сути, они ведь доказали только два эпизода. – Аня налила чай, пододвинула гостю тарелку с бутербродами. – Ешь. Голодный, наверное.

– Вот спасибочки, – обрадовался тот. – Правда, ни маковой росинки с утра.

– Те, которые самые очевидные, как говорится, все на поверхности. С Елизаветой Потаповой и Артемом Потаповым, обоих ты спас, а не они. – Аня усмехнулась. – Но общественный резонанс был такой, что этого хватило, чтобы Лозовского осудить и закрыть в тюрьму. Тем более что он и сам туда очень стремился – готов был взять на себя все, что предложат. Так что это написано его собственной рукой в присутствии следователя, в подлинности нет сомнений.

– Я понимаю. Я вот на что обратил внимание: он ведь нигде не говорит, что жена у него – колдунья. Я имею в виду в этом документе, – Максим постучал пальцем по экрану планшета, – что ей там триста лет или сколько-то. Это он мне сказал, когда я в комнату к Лизе ворвался, что мол, ей-то что, она бессмертная. Досталась ему в наследство от графа Елениева, который первой жертвой стал такой вампирши. Но одно дело мне сказать, а другое – написать на допросе. Вот он пишет «существо, которое меня поработило…». Ну, так это не обязательно какие-то там вурдалаки, это человек обычный, земной может сделать, если имеет способности психологические.

– Нет, никаких вампирш мы сейчас рассматривать не будем. – Аня решительно пристукнула пальцами по столу. – Я думаю, ты прав – это все прикрытие. Если брать в расчет историю графа Елениева, то значение имеет только его коллекция ювелирных украшений. Именно эта коллекция – цель преступников. И заметь, они этого и не скрывают. Все обставлено, мол, красавица Энн Джонс возвращает себе украшения, которые ей принадлежали. Но на самом деле Зора Анатольевна воображает себя Энн Джонс и хочет иметь то, что имела та. Я так думаю потому, что если бы ее интересовали только деньги, не обязательно охотиться только за елениевскими драгоценностями, с его клеймом, обрати внимание. Можно найти не менее дорогостоящие и взять их попроще, чем такие спектакли разыгрывать. Но ее интересует именно елениевская коллекция. Каким-то образом она выслеживает эти украшения и все обставляет, как будто Энн Джонс с того света является за ними. Не уверена, что Лозовский здесь ни при чем. – Аня вздохнула, прищурившись. – Что он просто стоял в стороне и благородно делал вид, что ничего не знает. Если суммировать все эпизоды, то присутствуют видения у жертв, как в случае с моделью Артемьевой, в пищу намеренно подсыпаются какие-то вещества, которые подавляют волю, как в случае с Потаповой. А Лозовский – талантливый химик, биолог, он сам в этом признается. А в доме у него ничего, связанного с химией или биологией, не нашли. Не удивительно ли? – Аня пожала плечами. – Даже книжек по этой тематике.

– Он пишет, что давно перестал быть врачом, забросил свои занятия, – напомнил Максим.

– И занимался только одной охранной фирмочкой, которая опекает двадцать домов в поселке. Много ли у него работы? А что он делал все оставшееся время? Думаю, что настоящее убежище Лозовских так и не найдено, и сейчас Зора прячется именно там. Но где оно и на кого записано? Ведь, по реестру, у Лозовского в собственности дом в поселке «Репинский» и старая родительская квартира на Каменноостровском проспекте, бывшем Кировском. А у его жены, так называемой Зои Анатольевны Красновой, хотя мы понимаем, что никакая она не Краснова, – вообще ничего нет. Квартира у ее родителей была ведомственная, и после их смерти ее отобрали.

– А я думаю, что все, что Лозовский наплел, липа! Он намеренно отвлекал на себя внимание, чтобы дать возможность Зоре скрыться, – предположил Максим.

– Это так, – согласилась Аня. – Но как я вижу, чтобы не просто дать скрыться, а сохранить легенду, тайну, чтобы не нашли то место, где на самом деле обнаружатся улики его собственных преступлений, какая-нибудь лаборатория, например. Так он – несчастный влюбленный мужчина, жертва злодейки-жены, безвольный, бесхребетный подкаблучник. А если он изготавливал химические вещества, чтобы намеренно погружать людей в неадекватные состояния, доводить до самоубийства – это уже совсем другая картина. «Бесхребетный зайчик» – он может рассчитывать на снисхождение, выйдет по УДО. А злонамеренный отравитель – тут уж, как говорится, по полной программе. Не исключено, что он причастен к убийству Зои Красновой летом 1969 года. Это была часть плана. Но большой вопрос – чей это план? Его собственный или кто-то стоял за ним. Как бы то ни было, но танцевать надо от печки. От убийства 1969 года. И от обстоятельств вокруг этого события. Итак, что мы имеем. – Аня взяла лист бумаги и карандаш. – У нас шесть эпизодов. Хотя Лозовский признал пять, но девочку Машу, которую заманили в усадьбу подружки, я тоже считаю. Настоящей целью уже тогда была Холодкова, то есть ее хотели использовать, чтобы подобраться к матери, у которой был раритетный медальон. Но Холодкова струсила и не пошла с Машей в дом, и план провалился. Тем не менее Холодкову-младшую все-таки настигли, но уже в Питере, после окончания учебы. Далее модель Артемьева. Это тоже, как я полагаю, исключение. Здесь появляется антиквар Игнатьев, который подарил ей зеркало из спальни Энн Джонс. Не исключено, что тем самым он хотел отвести удар от себя и заодно отомстить девушке, которая разбила жизнь его племяннику. Андрей Бобров – тоже сам по себе целью преступников не был, но он присвоил себе брошку, жемчужного паучка, который вообще принадлежал его бывшей невесте. И тем самым «вызвал огонь на себя». Далее все просто. Игорь Воскресенцев – у него хранились антикварные часы из коллекции Елениевых. Елизавета Потапова получила от матери в наследство елениевский коралловый браслет. Артем Потапов – это тоже ошибка. Искали Елизавету, но, видимо, какой-то ложный след привел к нему. Ну, и наконец сама Зоя Краснова. – Аня сделала паузу. – Не будем забывать, что она носила на цепочке медальон из елениевской коллекции – серебряную лисичку с изумрудными глазками. Из-за него ее и убили. Итак, уточним: случаев – семь. И в конце концов твоя Маня. Но это чистая месть. У Зоры Анатольевны сдали нервы. И она так себя выдала. Но как я говорила, начинать надо с 1969 года. С того момента, как Лозовский приехал в Солнцевск. Ведь как я понимаю, до его появления все там было мирно и спокойно. В усадьбе был клуб – пели хористы, показывали кино, никто никого не убивал.

А значит, надо изучить досконально его подноготную и ехать туда.

– В Солнцевск? – спросил Максим.

– В Солнцевск, – подтвердила Аня. – Искать тех, кто учился с ним и Зоей в одном классе, вообще тех, кто помнит те события. Знаешь, часто бывает, что на месте картина представляется совершенно иной, чем это казалось издалека. Нам важны любые детали. Здесь должно быть какое-то третье лицо, я это чувствую. Какая-то тень. Но кто? Кто она, Зора? Если она не Зоя Краснова, то кто?

– Когда собираешься ехать? – осведомился Максим.

– Думаю, на следующей неделе, – предположила Аня. – Надо закончить с Котовыми. И Света, подруга моя, только в выходные приедет из отпуска. Я ей Томаса оставлю. – Она кивнула на собаку. – А то его некуда деть.

– А Котовы, это с неверной женой, что ли, случай? – спросил Максим насмешливо. – Так давай я там любовнику врежу в ухо, и на этом – точка.

– Ты не понимаешь. – Аня рассмеялась. – Там все гораздо тоньше. Котов болен. Чует, что скоро конец. Не хочет, чтобы наследство молодой жене досталось, хочет, чтобы сыну, вот и ищет на жену компромат, чтобы развестись. Тем более что она дает повод.

– А он когда женился, о чем думал? – Максим присвистнул. – Что молодуху переживет? Размечтался. Ладно. Значит, на следующей неделе поедем вместе. Возьму отгулы, – решил он. – Я как один остался, без Мани, без выходных работал, лишь бы дома не сидеть одному. Там много накопилось, пустят.

Солнцевск встретил их ярким голубым небом и пронизывающим ледяным ветром – совсем не по-ноябрьски, но соответственно своему названию. День выдался солнечный, ясный, на траве по обочине поблескивал иней. Свернув с федеральной трассы на местное, солнцевское, шоссе, Аня остановила машину.

– Вон, посмотри, отсюда хорошо видно. – Она опустила стекло. – Знаменитый елениевский замок собственной персоной на том берегу реки.

– Это вон та развалюха с двумя печными трубами и дыркой в крыше? – Максим наклонился вперед. – Это из-за нее весь сыр-бор?

– Не скажи. – Аня снова подняла стекло. – Важно не здание, важна легенда, которая его окружает. Если это здание выставить на продажу, оно переплюнет по стоимости дюжину аккуратненьких новостроек. Это, знаешь, как в театре – актриса, за которой шлейф великолепных премьер, хоть она и не молода. Все равно новичкам, будь они во сто раз красивее, с ней не тягаться.

– А ты в театр ходишь? – усмехнулся Максим.

– Хожу. Часто бываю. Особенно люблю Мариинский. Балет, опера. В Москве частенько ходила в Большой.

– Одна ходишь?

– Здесь с подругой Светой, а так частенько и одна, – кивнула Аня. – А в Москве – там всегда одна. Мой бывший Ефремов театров не терпел, но и людей рядом со мной – тоже. Страшно был ревнивый. Даже с сослуживицей не позволял сходить. И всегда узнает, с кем была, – он же детектив. Его не обманешь, можно и не стараться. Только еще один скандал себе на голову.

– Сводишь как-нибудь. Никогда не был. Или такое не для нас, простых? – Максим усмехнулся.

– Для всех, почему же. – Аня пожала плечами. – Любой человек понимает прекрасное.

– А мы просто так едем, на удачу, или по конкретному адресу? – поинтересовался Максим.

– Конечно, не просто так, – ответила Аня. – Я прошерстила группу выпускников солнцевской школы в «ВК». Конечно, людей, которые окончили школу вместе с Лозовским, там нет и в помине. Но Солнцевск – это маленький город. Сейчас даже меньше стал, чем был при Лозовском. Многие уехали. Однако многие остаются там жить поколениями. Вот одна выпускница 2010 года откликнулась и написала мне, что ее бабушка Ирина Липатова как раз была в первом выпуске солнцевской школы-десятилетки, когда ее только открыли после реконструкции в 1969 году. И училась в одном классе с Лозовским и Красновой. Все помнит. Я ей написала, по какому поводу еду. Она не испугалась, сказала, что когда по телевизору стали про Лозовского передавать, бабушка его узнала, и Зою Краснову по фотографии, которую показывали, – тоже. Только не поняли, почему это ее Зорой называли. Очень удивлялись они, что к ним никто не приехал и не расспрашивал их.

– А им есть что рассказать? – спросил Максим.

– Послушаем. – Аня пожала плечами. – Для нас важны любые детали, даже самые мелкие. Бабушке семьдесят только, так что она вполне в здравом рассудке. Наверняка, что-нибудь интересное расскажет. Солнцевск – маленький городок, здесь все все про всех знают. Даже если она сама не знает, может быть, что-то слышала. Сплетни. Это тоже имеет значение. Где ж, как не в Солнцевске, нам узнать?

– А в усадьбу пойдем? Не боишься? – Максим слегка подтолкнул Аню в бок.

– Осторожно, я за рулем. Не боюсь нисколько. – Она бросила на него взгляд. – Но посмотрим, что нам Липатова расскажет. Может статься, что некогда нам будет прохлаждаться, срочно надо будет в Питер ехать.

– А у тебя оружие есть? На всякий случай.

– Нам оружие не положено. Оружие только у полиции. Наше дело анализировать, собирать материал, передавать в органы.

– Значит, если призрак нападет, то по старинке – на кулаках, – пошутил Максим. – Это я мастер. Рукопашному бою обучен.

– Тогда нам точно ничего не страшно, – рассмеялась Аня.

– Что скажу я о Лозовском? Очень талантливый был юноша. Никто не удивился, что он потом в престижный институт поступил и на хорошую работу попал. Вполне заслуженно. Круглый отличник. У него четверок за два года, – он же к нам в девятом классе пришел, – не было. Ну, если по физкультуре. А так – только пять.

Крохотная кухня в старом хрущевском доме едва вмещала трех человек. Так что внучка была вынуждена присесть на табуретку в коридоре. Даже несмотря на яркий солнечный день, пришлось зажечь свет – в квартире на первом этаже было темновато, так как под окнами бурно разрослись кусты сирени. Ирина Андреевна Липатова – высокая, еще крепкая, с копной седых волос, закрепленных шпильками на затылке, оделась по-праздничному – все-таки гости из Питера, не каждый день приезжают. Принарядилась и внучка Надя, с которой Аня договорилась о встрече в Интернете. На стол поставили чайный сервиз.

Ирина Андреевна испекла свой фирменный черничный пирог.

– Вы угощайтесь, угощайтесь, – предлагала она Ане. – Я очень старалась.

– Спасибо, вкусно. – Аня, конечно, попробовала, а Максим так и вовсе с аппетитом умял сразу три куска.

– А нас по телевизору покажут? – задала Надя вопрос, который, похоже, волновал всю семью. – А то отец с матерью переживают, что они на работе сегодня.

– Вполне возможно, что покажут, но только не сегодня, – ответила Аня. – Позже, когда разберемся во всем. Если вы нам поможете и нам все удастся, то обязательно будут передавать по телевизору, и к вам приедут брать интервью.

– Конечно, поможем! – обрадовалась Надя. – Только заранее предупредите нас, чтобы мама с папой тоже дома были.

– Обязательно, – пообещала Аня.

– Ну, бабуль, давай, рассказывай про Лозовского, – торопила Надя.

– А что? – Ирина Андреевна отпила чай из чашки. – Больше всего его любили учительница химии и биологичка. Он к ним на факультативы ходил. На все олимпиады его посылали. Гений, одним словом, так и называли. Ну, родители у него приличные люди были. Отец – очень толковый инженер, человек образованный, на заводе все его уважали. Мать – одно время секретарем директора работала, потом в кадры перешла, тоже очень симпатичная женщина. Сейчас уж их нет в живых. И похоронены не здесь – он их в Питер забрал, к родственникам. Красавец был, отличник – все девчонки были в него влюблены. Да и я немножко. Но я особыми данными не отличалась, и по учебе тройки, и внешность самая обыденная – куда мне?! Смотрела со стороны. Потом школу окончили, на завод пошла работать, замуж вышла – и вовсе про Лозовского забыла. Пока вот его по телевизору не показали. Надо же, людей похищал! – Ирина Андреевна всплеснула руками. – Никогда бы не подумала. Хорошо, родители его не дожили. А что надо?! Ведь как сыр в масле…

– А что про Зою Краснову скажете? – спросила Аня. – Она же из местных. Здесь родилась и росла. Наверное, в один детский сад ходили. Не только в школу.

– Да, и в ясли при заводе, – кивнула Ирина Андреевна. – Ну, Зоя красавица была и умница, что говорить! Все ей восхищались. Не задавака, скромная, а могла бы! Ей только в кино сниматься – и лицом, и фигурой, всем удалась. Отец у нее главным технологом был на заводе, жили они в престижном кирпичном доме для руководства – там у них ванная и туалет были раздельно, не то, что у нас – все вместе. Родители ее строго воспитывали, потому она такая и выросла, хорошая девочка.

– Говорят, в семье у них среди предков японец был, самурай? – спросила Аня.

– Это все байки. Самурай, алмазный король из Якутии – болтовня. – Ирина Андреевна махнула рукой. – Бабушка Зоина приврать любила. На самом деле муж ее – простой работяга с приисков. Да, якут. Но не какой-то там богач баснословный, самый обыкновенный мужик. А сама бабка – с Украины, с Шепетовки. Приехала к нам уже с дочкой малой, когда муж помер. А неизвестно, был ли он, муж-то? – Ирина Андреевна усмехнулась. – Может, просто нагуляла. Сначала в клубе работала, потом на завод устроилась. Внешне-то не скажешь, что красавица большая. Высокая, неповоротливая. Не женщина – кувалда.

– В кого же Зоя такая уродилась?

– Скорее по отцовской линии, по линии Анатолия, ее отца, – уточнила она. – Он был мужчина видный. Не здешний, из столичных. Сюда по распределению на завод приехал.

– А не было ли у Красновых еще детей? – спросила Аня осторожно. – Только одна дочка?

– А вы откуда знаете? – Ирина Андреевна явно напряглась и поставила чашку. – Это большая семейная тайна была. Но какие, собственно, в Солнцевске тайны? Везде знакомые работают, соседи. Все видят и знают – не скроешь.

– Так, значит, были?

– Дело в том, что Рая, – это так Зоину мать звали, – родила двойняшек на самом деле. – Ирина Андреевна понизила голос. – Близнецов. Две девочки. Я, конечно, ничего этого не помню, но мне мать рассказывала. Две. Зоя и вторая была – Зина, ну, как две капли воды похожи. И лет до четырех они все вместе жили. Вот в ясли мы ходили, как мать говорит. Но только у Зины этой какие-то отклонения выявили – склонность к насилию, что ли. Очень жестокая была девочка. В два или три года она передушила новорожденных котят, которых кошка принесла у подъезда. Все заботились о них, а ее это прямо бесило. Очень тянуло ее мясо сырое есть – так и ела, не жареное и не вареное. Мать в ужас приходила. Потом стала со стола нож острый хватать и все подряд рубить им. Водили ее к врачам, обследовали. Ничего не сделаешь – природа такая. Отклонения какие-то в мозгу. Не лечится. Посоветовали родителям отдать ее в спецдиспансер, от греха подальше. Чтобы не покалечила кого, когда подрастет. Они и отдали. Написали отказ. Рая очень потом себя за это корила. Но она за вторую девочку, за Зою, испугалась. Так хоть одна дочка будет. Плакала. Матери моей рассказывала, как ей трудно… Мама ей сочувствовала.

– Что же потом с Зиной стало? Известно? – Аня взглянула на Максима. – Она выжила?

– Выжила. Ее потом даже нянечка Серафима Изотова удочерила. Пожалела. Она у нее жила. Только себе на голову Изотова это сделала. Убила она ее. И убежала. Но это уж ей годов шестнадцать было, наверное. С тех пор никто о ней ничего не слышал.

– А про Изотову откуда известно, что именно Зина ее убила? – уточнила Аня. – Следствие установило?

– Да ничего особенного следствие не установило. Выпивала она, эта Изотова, но в меру, конечно. Ну, вот пьяная и поскользнулась в ванной, голову расшибла. Соседей по коммуналке не было как раз, уехали они. Вот так и вышло. Но сестра ее в это не верила. Я почему знаю, сестра ее тоже у нас на заводе работала, вахтершей. И мать мою хорошо знала. Говорила, что сущего демона в дом себе Серафима пригрела. Такая жалкая, ласковая казалась в диспансере Зина эта. А как у Изотовой оказалась, быстро свое нутро показала. Толкнула она ее – точно. Не зря же сбежала.

– И когда это было? Изотова погибла?

– Ну, я еще в школе училась, в десятый класс переходила. Летом. В 1970 году получается. – Аня и Максим переглянулись. – Где уж она болталась, неизвестно. Только в 1981 году нашли эту Зину в болоте. Утопла она. Вскоре после того, как от Изотовой сбежала. Лет десять в болоте пролежала, никто не знал. А тут новые цеха для завода решили строить, болото начали осушать – вот и нашли. Туда ей и дорога! Все только вздохнули с облегчением. – Ирина Андреевна перекрестилась. – Бог отвел. Только еще не хватало, чтобы маньячка у нас ходила.

– Так, а кто ее опознал? – быстро спросила Аня. – Ее кто-то опознал?

– Так сестра Изотовой и опознала. Родителей ее тогда уже не было в живых. Как-то быстро они умерли друг за другом. И бабушка тоже умерла.

– И могила у нее имеется?

– А как же! Сестра Серафимы ее похоронила. Так и написано на табличке «Изотова Зинаида Ивановна». Ивановна – это в честь отца Серафимы. Она ей отчество своего отца дала. Не хотела Агафья, сестра то есть, это делать – подозревала, что не без ее участия Серафима на тот свет отправилась, но люди-то что скажут? Пришлось. Вот рядом с Серафимой и похоронила.

– Ирина Андреевна, а вот об Изотовых можно поподробнее. – Аня задумалась. – Значит, Серафима Ивановна – правильно? – работала в психдиспансере, куда отправили Зину Краснову, нянечкой. Та показалась ей незаслуженно обиженной, тихой девочкой, и она ее удочерила. А как насчет диагноза Зинаиды? Как ее из диспансера выпустили?

– Ее не выпускали сначала. Потом вроде комиссия какая-то собиралась, признали ее вполне нормальной, не знаю уж, как там по-научному называется. – Ирина Андреевна пожала плечами. – Мол, переросла свои отклонения, выправилась. Ну, им тоже надо места освобождать, сумасшедших-то много, вон сколько алкоголиков и наркоманов, все детей нарожают с отклонениями – куда их девать? Вот тех, кто потише – на руки раздавали. И как не дать-то, раз Серафима ее взять готова. Дали. Взяла – себе на голову.

– Серафима Изотова здесь, в Солнцевске, жила? – продолжала спрашивать Аня.

– Нет, она в райцентре, в коммунальной квартире. Ну, как коммунальной? – Ирина Андреевна пожала плечам. – Такая же, как наша, только две семьи живут, у каждой по комнате. Так Серафима одна жила сначала там, потом вот с Зиной.

– Кто соседи были? Постоянные? Имен не знаете?

– Нет, не знаю ничего.

– Ладно. А вот родственники Изотовой были еще? Как я поняла, сестра Агафья, еще кто?

– Вообще, они родом из Елениевки, – ответила Ирина Андреевна. – У них здесь дом был. Мать, отец, четверо детей. Но это еще до войны. Отца их на фронте покалечило, без ноги пришел. Недолго протянул потом. Мать пожила, наверное, до начала шестидесятых. А дети? Агафья, старшая, на заводе работала. Она в родительском доме осталась с семьей. Серафима, вот, вторая, в городе комнату получила. Брат Иван сразу после армии женился и куда-то к жене в Сибирь уехал. А младшая сестра Ефросинья, та в Приозерске проживала – туда замуж вышла. Из сестер только Серафима незамужняя осталась. Очень она переживала свое одиночество, вот и решила девочку удочерить.

– Сейчас в Солнцевске кто-то из Изотовых проживает?

– Да, Сашка, внук Агафьи, на лесоповале работает трактористом. С женой и двумя детишками. Вот Надя с его женой в бухгалтерии сидят вместе. Хотите поговорить? Надя сведет. Да, они и сами ждут! – Ирина Андреевна махнула рукой. – Надя как сказала, что к нам из Питера приедут по делу Лозовского расспрашивать, так они тоже – а почему не к нам?!

– А они что-то знают? – усомнился Максим.

– Понятия не имею. – Ирина Андреевна пожала плечами. – Но охота профигурировать, как говорится.

– Что ж, если они в самом деле к Серафиме Изотовой отношение имеют, то мы обязательно с ними встретимся, – пообещала Аня.

– Только они теперь не в доме живут, в квартире. В восьмидесятых дом их сломали, когда новую многоэтажку строили, там дали квартиру.

– Это не имеет значения. А вот Ирина Андреевна, если вернуться в семидесятый год, в лето перед тем, как вы пошли в десятый класс. Вы говорите, Серафима Изотова умерла летом. Точно не помните когда?

– Ну, где-то в июле, мне кажется. – Ирина Андреевна потерла пальцами лоб. – Точно не скажу. Давно уж было. Мне кажется, после материного дня рождения. А он у нее в июле был. Вот там у них, на заводе, посиделки, как водится. А Агафья не пришла. Сказали, у нее сестра умерла – не может. Да, так и было.

– Ясно, июль 1970-го, – Аня бросила взгляд на Максима. – А вы никуда не уезжали в это лето, все время в Солнцевске находились?

– Да, а куда мне ехать? – Ирина Андреевна пожала плечами. – Мои – все здесь.

– Хорошо. Зою Краснову тем летом, вот после июля месяца, часто встречали? Вы с ней вообще часто общались?

– Да не очень. Близкими подругами мы не были. Но общались. В основном по учебе. Я говорила вам, что в передовых не ходила. А некоторые предметы мне и вовсе трудно давались. Та же химия, физика – уф! Даже сейчас страшно, как вспомнишь. Так Зоя мне помогала всегда. Она всем помогала. Химию она неплохо знала, а чего не знала, так потом Лозовского просила – он нам всем все решал.

– А с кем Зоя дружила? Не помните?

– Как не помнить? С Ерохиной Тасей. Она потом Холодкова стала, как замуж вышла за своего рецидивиста. Но у них такая дружба была, знаете, детская. Пока маленькие были – дружили, даже сидели за одной партой. А потом зависть развела их. Очень Тася Зое завидовала. Что красивее она, живет богаче, мальчики все в нее влюблены. Я вот такой завистью не мучилась, ну нет – так и нет. А Таисия все на равных хотела. А не получалось. Так она даже в десятый класс не пошла. Ушла с восьмого, как школу закрыли на реконструкцию. На завод устроилась разнорабочей. И с Зоей год не разговаривала.

– Таисия Холодкова, говорите, бабушка Иры Холодковой? – переспросила Аня.

– Да, она. Внучку жалко. – Ирина Андреевна опустила голову. – Говорила ей мать, не отрывайся от родных мест, до добра не доведет. Не послушалась.

– Вы говорите, год не разговаривали. А потом?

– А потом как-то, мы уже в десятом классе были, встретила их, болтали как ни в чем не бывало. Еще с Веркой Полосюк дружила она, – вдруг вспомнила Ирина Андреевна. – Это Верка им с Лозовским ключ от черного хода в клуб дала. У нее внучка потом манекенщицей стала, да тоже погибла.

– Артемьева? – уточнила Аня. – Так-так. Понятно. А из лета 1970 года никаких встреч с Зоей не припомните? – повторила Аня вопрос. – Ничего странного не показалось?

– Да особенно ничего. Как-то видела ее с Лозовским. Они в усадьбу отправились поздно вечером. Но это Зоя сама мне на следующий день рассказала по телефону. Что ночью там были и никаких призраков не встретили. А я ей говорю, а чего ты тогда там днем делала? И откуда у тебя такое платье, я что-то раньше не видела его…

– Стоп, стоп, – остановила ее Аня. – Какое платье? Вы видели Зою в этот день раньше в усадьбе? В незнакомом вам платье?

– Да не то что незнакомом, а каком-то ярком очень. – Ирина Андреевна смутилась. – Я, конечно, за Зоиным гардеробом не следила, мало ли какие она платья носит. Но я же говорила вам, что отец у Зои был главным технологом на заводе. Он в командировки часто ездил. В Москву. Даже в соцстраны, вот в Прагу, помню, на симпозиум какой-то, в Варшаву, в Будапешт. Он ей много интересных вещей оттуда привозил. Но мы ж девчонки все видим, кто во что одет, все новенькое замечаем. Мать ей только импортные вещи покупала. Зоя очень хорошо одевалась. Скромно, но добротно, знаете ли. А тут я увидела ее в простом таком сарафане с ромашками, ну, мать бы ей не разрешила такое одеть, она следила, чтобы дочка выглядела, как положено – дочка главного технолога, одним словом. А тут большие красные и белые цветы на синем фоне – ну, такие занавески бывают…

– И что вам Зоя ответила?

– Она не поняла меня. Какое платье, переспросила? Я говорю, с ромашками. Она ответила, что я обозналась. И днем она в усадьбу не ходила. Я особого значения не придала – может, и правда обозналась. Да по телефону тогда особо не поболтаешь. Телефон параллельный был, не то что сейчас мобильники. И в соседней квартире все время трубку снимали, позвонить кому-то надо было срочно.

– То есть в день, когда Зоя с Лозовским ходили в усадьбу, вы еще до этого их похода видели около усадьбы Зою или девушку, похожую на Зою? – строго уточнила Аня. – Что еще помните, именно об этом моменте, поточнее, – попросила она.

– Да, ничего толком. Знаете, у меня тогда пудель был, Фома. – Ирина Андреевна улыбнулась. – Баловной такой! Все время убегал. Как ни пойду с ним гулять, вывернется из ошейника – и бежать! А я за ним – его ловить! Вот так он у меня и в тот день убежал. И мы с ним до самой речки бежали. До самой усадьбы. Он – впереди, я – догоняю. Очень я боялась, что не поймаю. На самом диком пляже ухватила его. А дальше – лес, болото. Попадет туда – все, с концами. Не достанешь. Только сама на дно пойдешь. Вот с этого-то дикого пляжа я Зою и увидела, как она около усадьбы прохаживается. В сарафане с ромашками. Вот, думаю, вырядилась. С чего это? Сама на себя не похожа. Мол, спрошу потом. Долго-то разглядывать я ее не могла. Потащила Фому домой, чтобы снова не убежал.

– Скажите, а вообще Зоя знала что-то о сестре? – спросила Аня. – Не может быть, чтобы она ее не помнила. Ведь их не в младенчестве разлучили.

– Никогда мы с ней об этом не говорили. Думаю, вряд ли Рая сказала ей правду. Ну, заболела и умерла. В детстве такие вещи легко переносятся. Игрушку любимую потерять – и то больше слез будет. А тут забыла – и все. Тем более от Зины ей доставалось – та к ней задиралась. Может, только рада была. Ничего не говорила.

– А вы не заметили, в 10-м классе Зоя как-то изменилась? – осторожно поинтересовалась Аня. – Поведение ее, привычки?

– Еще бы! Еще как изменилась! – Ирина Андреевна прижала руку к груди. – Она вообще совсем другая стала.

– А в чем это проявлялось?

– Да во всем. В отношениях с ребятами – очень воображала, перестала помогать. К учителям тоже – без прежнего уважения, очень так высокомерно. Лозовского вышколила, я даже удивлялась. Он на задних лапках за ней бегал. А прежде не он Зои добивался, Зоя первая ему начала внимание оказывать. Грубоватая такая стала, в открытую насмехалась над одноклассниками. У меня вот, видите, родинка тут, на виске, так она меня «меченой» обозвала. Сказала, мол, ты никогда замуж не выйдешь, потому что ты страшила. Раньше и представить себе было нельзя, чтоб Зоя так сказала. Дома мать с отцом тоже мучила. Рая на нее моей матери жаловалась – говорила, Зою не узнать. В учебе, опять же. – Ирина Андреевна отпила из чашки. – Прежде она по всем предметам успевала хорошо, биологию любила, животных, хотела ветеринаром стать. Химию тоже хорошо знала, но скорее, это вторично было. А тут прям в химию вцепилась, так что Лозовского обогнала. Сложнейшие задачи решала – на раз. Но все для себя. Списывать никому не давала. На факультатив вместе с Лозовским ходить начала. Зато по остальным предметам просто ничего не делала. Но все ей сходило с рук. Знаете, выпускной класс. Все-таки девять лет до того очень хорошо училась. Учителя списывали ее поведение на переходный возраст. Опять же, любовь. Это им с Лозовским казалось, что никто не знает, что они встречаются. А все знали. И учителя, и родители. Опять же, дочка начальника. Короче, тянули ее. И вытянули на очень приличный аттестат. Она с ним в престижный вуз поступила.

– А еще какие-то странности замечали? – не отступала Аня.

– Еще знаете, очень она вот ювелирными изделиями заинтересовалась вдруг. – Ирина Андреевна наморщила лоб. – Прежде и колечка не носила, уши только в восьмом классе проколола, сережечки маленькие были, серебряные, мать подарила. Правда, говорила, что медальон у них был в семье какой-то редкостный, но в школу она его никогда не надевала. А тут – в райцентр повадилась ездить каждую субботу на автобусе, в ювелирном перед прилавком подолгу стояла. Я все думала, чего она там высматривает? А потом узнала, что она известным ювелиром стала. Тогда поняла. А она мне как-то сказала, это незадолго до выпуска было. Хочу, мол, научиться искусственные алмазы выращивать, чтобы неотличимы были от натуральных, сделать себе из них кровать и всю мебель – пусть сверкают. А еще, говорит, хочу такие вещества создать, чтобы человек никогда не старел, все время молодым оставался. Вот химия позволяет все это достичь, я ее потому и изучаю.

– Понятно. – Аня вздохнула. – Вот кто химик, оказывается. Похлеще Лозовского.

– А еще она сквозь стены видеть умела, – сообщила вдруг Ирина Андреевна, понизив голос. – И не только сквозь стены. Как-то она мне сказала, а знаешь, твой Ванька в соседнем классе с девчонкой из девятого класса целуется. Вот прямо сейчас. Ну, тогда с одноклассником был у меня короткий роман. – Ирина Андреевна смущенно потупилась. – Я его потом бросила. Я туда побежала – правда. Я разозлилась, на Зою напала, мол, ты знала. Мне ничего не говорила. Она – не знала ничего, вот только сейчас увидела. «Да как ты увидела?» А она: «Хочешь, скажу тебе, что в твоем портфеле, вот все, до последнего карандаша, перечислю?» Ну, говорю, перечисли. Уверена была, что не сможет. А она все перечислила. Даже старую варежку на дне, которая там с прошлого года лежала, я ее вынуть забыла. Я про нее не знала – а она сказала! Вот так! Я ее с тех пор побаиваться стала. Она заметила и дразнила меня: «Хочешь, скажу, какого цвета у тебя трусы?» – Ирина Андреевна сделала паузу, вспоминая. – Фомку моего не любила. Я бы его придушила, говорила, за его выходки. Вообще, животных перестала любить. И людей тоже. Золото, серебро – это ее привлекало. А еще она очень заинтересовалась историей елениевской усадьбы. Помню, все книжки какие-то читала. Они вместе с Лозовским читали. И в усадьбу ходила частенько. Я тоже думала – раньше так боялась, а теперь хоть бы что. Там она с каким-то ювелиром питерским познакомилась, он к родственникам в Солнцевск приезжал, это уже после выпускного было. Тоже на елениевских богатствах помешанный. Как уж они дальше общались или нет – точно не знаю. Но помню, Лозовский очень ревновал ее. Увлеклась она рассказами ювелира – это факт. Говорили, что он ей потом в институт помог поступить и выставки ее устраивал.

– Фамилия ювелира не Игнатьев была? – уточнила Аня.

– Не знаю. – Ирина Андреевна пожала плечами. – Зоя мне не рассказывала. Мы как после десятого класса разбежались – так все. Больше не общались. Разошлись дорожки.

«Вам повезло, – подумала Аня, – что в вашем доме ничего из елениевского наследства не осело. А вот Холодковым и Полосюк повезло меньше – их дорожки очень даже с Зоей-Зиной пересеклись и закончилось это трагедией».

– Скажите, Ирина Андреевна, а фотографии школьной поры у вас сохранились? – спросила Аня.

– А как же! – Первой вскочила Надя. – Мы как узнали, что про Лозовского спрашивать станут, так сразу и приготовили все, что есть. Сейчас принесу. С семидесятых годов лежат, мы ж никуда не переезжали. Сейчас принесу.

– Варенье вкусное у вас, – похвалил Максим. – Ягодки-то здесь собирали, на болоте?

– Да, – кивнула Ирина Андреевна. – Ходим с внучкой каждое лето. Там места знать надо, где не опасно. Но мы местные – нам все известно.

– Вот, смотрите, тут у нас полный архив. – Надя положила на стол несколько старых фотоальбомов. – Считай, с царских времен, как фотки начали делать. Вот смотрите, прапрадед мой, в Первую мировую, видите, в шинели стоит, перед отправкой на фронт сфоткали. А это вот отец бабы Иры Андрей Кузьмич. В сорок первом. Тоже перед эшелоном. А это он же в сорок пятом, как вернулся.

– Прапрадеды тоже здесь, в Елениевке, жили? – уточнил Максим.

– А где ж еще?! Вон в старой усадьбе работали да на лесозаготовках, как и нынче. У нас жизнь простая, – рассмеялась Надя.

– Значит, и графа Елениева знавали? И супругу его Анну Николаевну? – продолжал спрашивать Максим. – Говорят, демоническая женщина была.

– Ну, легенды разные ходят. – Надя пожала плечами. – Но в нашей семье о ней никто ничего плохого не передавал, верно, баба? – обратилась она к Ирине Андреевне. – Про призраков – все это выдумки. Вот и баба, и я с девчонками, ну, сколько раз в усадьбу бегали и днем, и ночью – нет там никого. И что Анна Николаевна своего супруга чуть не живьем съела – тоже болтовня. От воспаления легких он умер. И могила его была на местном кладбище, в революцию раскопали ее, останки из гроба выбросили, все сокровища искали, а собирать-то некому было – Анна Николаевна и сама к тому времени умерла.

– Анна Николаевна умерла?! – Аня и Максим спросили в один голос. – И тому свидетели были?!

– А как же. Вот Евдокия Фроловна, прапрабабка моя, она с Анной Николаевной вместе убежала, как большевики нагрянули и усадьбу разорили. Все хотели они на юг пробраться, где беляки были. У Анны Николаевны там родственники имелись. У Деникина в штабе двоюродный брат графа Елениева служил. Ну, и семейство при нем. Она была уверена, что ее примут. Они дружно все жили. Прапрабабка моя очень верная была Анне Николаевне. В перестрелке какой-то она ее собой прикрыла. Потом всю жизнь до конца хромала, пуля кость в ноге повредила. Но в Одессе уже тиф свалил их обеих. Прапрабабка-то выжила. А вот Анна Николаевна – нет. Тонкая, хрупкая была особа. Не справилась. За ней ее подруги по Институту благородных девиц ухаживали. Не спасли. Там, в Одессе, и похоронена. Уж могилка не сохранилась, наверное, столько лет прошло.

– По Институту благородных девиц?! – Аня опять изумилась. – Разве Анна Николаевна не была англичанкой? Не в Лондоне граф Елениев ее встретил?

– Да в каком Лондоне? – Надя пожала плечами. – Ну, не знаю, может быть, в Лондоне-то она и бывала. Но родилась она в Санкт-Петербурге. Лагутинская ее девичья фамилия была. Отец вроде как генералом служил. Мать рано умерла, вот ее в Смольный институт и определили.

– Значит, никаких японских колдуний в роду Анны Николаевны не было? – уточнила Аня.

– Не было, – твердо ответила Надя. – Русская она. Дворянка. Православная. В церковь ходила. Это они с бабкой Евдокией моей – каждое воскресенье, как штык. Японское – это да, граф Елениев всем этим очень интересовался, он и в Университете лекции читал, язык знал хорошо, культуру. Анна Николаевна его интересы разделяла. Вот из лука японского научилась стрелять – всех в округе пугала, было такое. Но сама она к Японии никакого отношения не имела – это точно.

– Значит – выдумки. Кто ж придумал это все? – Аня спросила скорей сама себя, чем собеседницу. – Тот, кому выгодно, конечно. А кому выгодно? Не ювелир ли Игнатьев ручку приложил? – Аня взглянула на Максима. – Он и Зое мозги запудрил.

– Очень похоже, – тот кивнул. – А что же возлюбленная графа Елениева, его соседка Екатерина Полишина? – спросил он у Нади. – Известна была такая? Говорят, Анна Николаевна сначала гувернанткой в дом Елениева приехала, его племянников воспитывать. А потом Полишину эту сжила со свету и уже женой стала.

– Полишину я не знаю, бабка Евдокия такого имени не упоминала. – Надя пожала плечами. – Здесь, в округе, других господских домов не было. Елениевский дом был центром жизни. Племянники у графа Елениева действительно имелись, его покойной двоюродной сестры детки. Оба мальчики. Но они в Кадетский корпус поступили, здесь они не жили. А Анну Николаевну граф сватал, как тогда положено было, у ее отца руки ее просил. Была ли у него до того какая невеста – нам откуда знать? – Надя вздохнула. – Бабка Евдокия в усадьбе появилась, как Анна Николаевна уже хозяйкой стала. А что прежде было и как – не могу сказать.

– А точно Анна Николаевна умерла? – переспросил Максим.

– В 1919 году, точно, вот вам крест. – Надя перекрестилась на икону в углу. – От тифа. В Одессе. Бабка Евдокия моя при ней до самого последнего вздоха сидела. И сама ее похоронила. Потом почти год до дому добиралась. Ей-то куда в Париж ехать? Кому она там без Анны Николаевны нужна? Дома всяко больше сгодится. К тому же детки малые со свекровью остались. Она все ради Анны Николаевны бросила, даже деток – очень любила ее. Ну, потом прапрадед с войны вернулся, он сначала Первую мировую, потом Гражданскую воевал. Зажили.

– А что же, если прапрабабушка ваша так была предана Анне Николаевне, она ей никаких вещей драгоценных не дарила? – спросила Аня аккуратно. – Золотые, серебряные изделия?

– Дарила, конечно, – ответила Надя, не задумываясь. – Как приедет ювелир ее с новинками, все звала: «Дуся, выбери себе колечко, я оплачу». И как мастерица с тканями мерку снимать – тоже. «И Дусе сшейте». Но ничего не осталось. – Надя развела руками. – Похвастаться нечем. Все в войну, в голод на продукты питания обменяли. Время-то какое было, лихое! Детей спасали, какие уж там бирюльки да наряды.

– Ювелир что привозил? – продолжала спрашивать Аня. – Старинные вещи, в японском стиле, например, или что сам изготавливал?

– Ну, что сам изготавливал, конечно, – ответила Надя. – Японские старинные вещицы были в доме, в том числе и драгоценные. Но они в коллекции графа Елениева хранились. Анна Николаевна к ним не имела отношения. Она ими не распоряжалась. Он их разыскивал, покупал, в том числе и в Японии – коллекционировал, одним словом.

– А куда они делись, когда Анна Николаевна из усадьбы бежала? Она ювелирную коллекцию с собой взяла?

– Нет. Ничего они не взяли. Только самые необходимые вещи. Еле ноги унесли от красных, не до золота было, не до жемчугов. Разграбили коллекцию. В том числе и наши, солнцевские.

– Да, а что тогда не унесли, так потом подобрали, – вставила Ирина Андреевна. – Мне мать говорила, да и сама я слышала, кто-то в усадьбе медальон нашел, кто-то брошку. Хранили по сундукам. И только у нашей честной бабки Евдокии – ничего. Одно обручальное кольцо Анны Николаевны. Единственное украшение, которое у нее при себе было, когда она умирала. Просила Дусю сохранить на память.

– И что, оно сохранилось до сих пор? – Аня затаила дыхание.

– Да, сохранилось, – подтвердила Ирина Андреевна. – Надя, покажи. Ничего в нем особенного нет. Обычное кольцо.

– Сейчас принесу.

Внучка опять вышла из кухни и скоро вернулась с красным бархатным мешочком в руке. Осторожно раскрыла его, положила на ладонь кольцо.

– Вот оно. На обратной стороне надпись «Венчается раба божия Анна рабу божию Константину» и год 1891-й. Самое обычное кольцо. Наше, православное. Ничего заморского, японского в нем нет.

– Можно взглянуть? – Аня осторожно взяла кольцо в руки. – Да, самое простое кольцо. Ни драгоценных камней, ничего.

– А у Анны Николаевны все было простое, – ответила Надя и убрала кольцо в мешочек. – О ней бог весть что рассказывают. Но на самом деле она очень скромная была и сдержанная. Настоящая смолянка. Там ведь в строгости воспитывали, знаете ли.

– Что ж, спасибо. Очень интересно все это. – Аня покачала головой. – Ну, давайте вернемся к фотографиям. Ирина Андреевна, покажите, пожалуйста, фото, если есть, конечно, где вы вместе с Зоей и Лозовским, – попросила она. – Ну, фотографии класса, например. И если можно, до девятого класса и после, выпускные.

– Это можно. – Ирина Андреевна открыла альбом, отделанный голубым бархатом. – Вот, первый класс. Смешные все такие…

– Вы где?

– Я – вот. – Она показала пальцем. – А это вот Зоя Краснова, во втором ряду. Вот четвертый класс, вот восьмой. Я внизу стою справа, а Зоя слева – третья. Рядом с ней Тася, подруга ее.

– Подождите, я сфотографирую. – Аня щелкнула телефоном. – Так, дальше. А где Лозовский появляется?

– Вот девятый класс – здесь уже Лозовский. Вот он, рядом с учительницей. С краю – Зоя. Я – опять внизу. Справа.

– Так. – Аня снова щелкнула телефоном. – А выпускные?

– Вот он, выпускной. – Ирина Андреевна перевернула лист. – Здесь и поодиночке есть. Альбом делали. Но я для экономии все потом сюда переклеила. Для экономии места, – уточнила она. – Квартира маленькая, класть некуда.

– Вот Лозовский, – сразу узнала Аня. – Это вы?

– Да, я, какая была! – Ирина Андреевна обернулась к Наде. – Не то что сейчас, еле хожу с больными ногами. Ох, годы, годы! Только и остается, что вздыхать.

– А вот это Зоя? – Аня внимательно присмотрелась.

– Да, она.

Аня сфотографировала и снова внимательно посмотрела на фотографию.

– Что-то здесь изменилось, – сказала она Максиму. – Но никак не могу понять, что.

– Аура, как говорится, – подсказал тот. – Взгляд другой, это точно.

– Что ж, Ирина Андреевна, спасибо вам. – Аня встала. – Много интересного рассказали нам. Я все обдумаю. Если разрешите, позвоню. Если вопросы будут.

– Конечно, звоните обязательно. – Ирина Андреевна заулыбалась. – Что знаю, все доложу. А вы теперь к Полосковым? К Сашке? – спросила она. – Агафьиному внучку? Так Надя проводит. – Она махнула рукой внучке.

– Да, мигом, – спохватилась та.

– Нет, давайте-ка мы сами поедем, – остановила ее Аня. – Не надо лишнего внимания привлекать. Вы нам объясните, куда ехать. А им позвоните, предупредите, – попросила она.

– Конечно. У нас здесь не заблудишься – одна улица Правды. Все многоэтажки вдоль нее стоят. Даже номера домов знать не надо, все на глаз помнишь. Мы сами-то номера не знаем. Это только почтальон помнит. Вот смотрите. – Надя подошла к окну. – Сейчас от нас дальше по улице поедете. Все хрущевки, хрущевки будут. А потом серые дома такие, кирпичные. Это уже в начале восьмидесятых строили. Вот в самом первом ряду третий дом от дороги. Средний подъезд, второй этаж. Квартира 68. Он – Полосков Сашка, тракторист. Жена его Валя – бухгалтер, со мной работает. Я им сейчас позвоню.

– Спасибо. – Аня направилась к выходу.

– Если на ночь решите остаться, у нас здесь гостиницы нет, – предупредила Надя. – Милости просим к нам. У нас тесно, мать с отцом еще, но диванчик свободный есть. И чайку с пирогом всегда предложить рады.

– Спасибо. Не исключаю, что придется воспользоваться, – улыбнулась Аня. – Потому не прощаюсь.

– Конечно, конечно. – Надя проводила их до самого выхода из подъезда и вернулась в квартиру.

– Полагаешь, нам и ночевать здесь придется? – спросил Максим, когда они садились в машину.

– Посмотрим, как встреча с Полосковыми пройдет. – Аня повернула ключ зажигания. – Это важный контакт. Мы ведь ищем, где у Зоры, хищной лисицы, нора. Где она прятаться может. Там и улики основные против нее наверняка имеются. Конечно, все, что Липатова рассказала, проверять надо. Но выходит, на первый расклад, что Зора и сама химические вещества изготавливать может, Лозовский здесь и ни при чем. А где она все это делает? Где у нее лаборатория – там она и прячется. На Краснову мы никакой недвижимости зарегистрированной не обнаружили. Что на Лозовского нашли – все проверили. Намека на химикаты нигде нет. А это не так просто все – помещение специально оборудованное быть должно. Даже если небольшие дозы наркотических препаратов или каких-то там газов производить – в сарайчике в чистом поле не сделаешь. Вода нужна, электричество, много чего нужно. А где это все?

– Да, помню, Артем говорил, что он заметил: после еды, которую она ему давала, большая слабость наступала, видения появлялись. Он как еду есть перестал, так у него и силы на побег появились.

– Вот-вот. А где это все? – повторила Аня. – В доме в «Репинском» ничего не нашли. Значит, как мы говорили, есть другое убежище. На кого оно зарегистрировано? На кого-то же должно быть зарегистрировано. Не сарай брошенный, а помещение со светом, отоплением, водоснабжением. В деревенском сарае много не наделаешь. Химические реакции – вещь тонкая, они определенных условий требуют. Вот я и думаю, не на Зинаиду ли Изотову. Или на кого-нибудь из Изотовых, если у нее помощники есть. Если я правильно понимаю, из рассказа Липатовой следует, что летом 1970 года Зина Изотова при неизвестных обстоятельствах, но скорее всего в ссоре, толкнула свою приемную мать Серафиму, та упала и умерла. Зина убежала. Она боялась, что ее поймают и накажут. И она решила исчезнуть. Она не забыла свою семью, думаю, очень завидовала сестре. Родителей ненавидела за то, что они ее отдали. И она решила стать Зоей Красновой. Подкараулила ее, а может быть, и заманила, это пока неизвестно. Утопила в болоте, а сама переоделась в ее одежду. Через десять лет тело Зои нашли. Агафья ее опознала как приемную дочь Серафимы. Ее похоронили. А документов-то при ней не было. Куда паспорт Зины Изотовой делся, который она как раз в 16 лет получила? А никуда – он при ней и остался. Она одна в двух лицах выступает. На него и недвижимость оформить можно было. Особенно в 90-е годы – легко. Тогда и реестра толком не было. Да и сейчас база по семидесятым – восьмидесятым годам худая, а дальше – того хуже. Документов много утеряно. В базу они не попали. Кто знает, что эта Зина Изотова на кладбище покоится? Только здесь, в Солнцевске, знают. А власть здесь где – в райцентре, как в советское время, так и нынче. Не уверена, что в базе есть свидетельство о ее смерти. Не зря же Лозовский пишет в дневнике, что покоится его Зоя в безвестной могиле. Значит, так оно и есть. А Агафья по собственной воле ей табличку поставила. Чтоб от людей осуждения не было, как Липатова сказала. А если нет свидетельства о смерти в базе – то вот тебе, Зинаида Ивановна Изотова живет себе и существует. И наверняка квартирка за ней числится и домик. Все проверим. А пока с внучком Агафьи побеседуем. Может быть, он нам что-то еще интересное расскажет. Кажется, здесь.

Машина свернула в проулок. Проехала два дома. Остановилась у среднего подъезда, третьего.

– А, кажется, нас ждут. – Аня кивнула на полную женщину в пуховике и тапках на босу ногу, которая сразу направилась к машине.

– Вы от Нади Липатовой? – спросила она, как только Аня опустила стекло. – Я – Валя. Надя мне позвонила. Милости просим к нам. Ждем.

– Да, спасибо.

Аня припарковала машину на площадку напротив. Они с Максимом вышли и направились за хозяйкой в дом. Аня обратила внимание, что в нескольких окнах торчали головы любопытствующих – бабушек и детишек в основном, день-то был рабочий.

– Сашка сегодня отгул взял, – сообщила Валя. – А я в отпуске. Так что мы никуда не торопимся. Дети в школе пока. Входите, пожалуйста.

Она открыла дверь, по старинке обитую дермантином, потопала по коврику, отряхивая тапки, вошла в коридор и включила свет.

– Прошу!

Аня и Максим последовали за ней. Коридор был по-советски узкий, вдвоем не повернешься. Оклеен обоями под кирпич. Слева под локтем красовалась ручка туалетной двери, справа – вешалка.

– Вот здесь раздеться можно, – показала на нее Валентина.

– Да, спасибо. – Аня скинула пальто. Максим снял куртку, взял ее пальто – все водрузил на вешалку.

– На кухню проходите, – пригласила хозяйка. – Саша, вот, привела.

– Здравствуйте.

Из-за стола поднялся мужчина лет сорока пяти, уже лысеющий с «пивным» брюшком, выступающим под спортивным костюмом.

– Александр, – представился он. Пожав Максиму руку, осведомился.

– Так вы из Питера по поводу этой истории с похищениями людей? Смотрел по телеку – жуть какая-то. Страшно подумать, что этот самый Лозовский и баба его, как ее, Зора, в нашем поселке жили, в ту же школу ходили, где сейчас Володька с Таней учатся.

– Вот, чайку. – Валентина поставила на стол чашки и вазу с печеньем и конфетами. – Угощайтесь. Я здесь присяду. – Она придвинула табуретку к окну. – Может, тоже что подскажу.

– Спасибо. Я – частный детектив, – начала Аня. – Мы как раз ищем супругу Лозовского, Зору Анатольевну. Как вы знаете, она сбежала. И находится в розыске. Меня наняли родственники пострадавших. – Аня решила, что так оно тоже будет правдой, Максим же пострадавший, – чтобы оказать помощь полиции. Где скрывается Зора Лозовская, неизвестно. Но раз родом она из этих мест, мы сюда приехали, чтобы собрать информацию, – пояснила она.

– Во, видала, когда доперли. – Александр повернулся к жене. – Да, мы и сами думали. Весь поселок гудел, как по телеку про Лозовского показали. Мол, к нам-то что не едут. Участкового пытали, что да как. А он – не знаю ничего, никаких указаний не поступало. А как же они расследуют, если никого не опрашивают? Надо ж с самого начала начинать, с детства, или я ошибаюсь?

– Не всегда, – ответила Аня. – Хотя в этом случае вы правы, начинать надо с детства. Но Лозовский написал признательные показания, всю вину взял на себя, его осудили. Дело закрыли. И все было бы тихо, но вот несколько месяцев назад погибла жена Максима. – Она обернулась к своему спутнику. – Он был тем человеком, который освободил последнюю узницу. И есть подозрения, что убила ее Лозовская. Отомстила. Так что поиски снова начались.

– Ну, ты – молодец. Я еще раз руку пожму. – Александр встал и снова пожал Максиму руку. – Как в ЧП рассказали, так я восхищался, так смело действовал. Молодец! А с женой, конечно. – Он голову опустил. – Сочувствую. Сволочь такая, Лозовская эта. Вот кто бы мог подумать, Краснов, отец ее – таким приличным человеком был, так все его уважали. В кого только уродилась? Лозовский-то ладно, он не наш, не солнцевский, приезжий, кто его знает? Ну, Красновы-то! Такая приличная семья! Эту Зою все еще в пример ставили. Отличница, скромница. Вот тебе и скромница.

– Я сейчас важную вещь скажу, вы только сразу не отрицайте, подумайте, – предупредила Аня. – Есть подозрение, только подозрение, подчеркну, что Зора Лозовская – это вовсе не Зоя Краснова, а ее сестра-близняшка Зина, которая называет себя Зоей. А Зоя погибла в августе 1970 года. Вот поэтому мы и приехали к вам, – пояснила она. – Вы же внук Агафьи Изотовой, сестры Серафимы, которая Зину удочерила. Расскажите, что вам об этом известно. О Серафиме, о Зине, сохранились ли какие документы, фотографии, что бабушка рассказывала?

– В смысле Зинка утопила Зою, вот тогда достали, в восьмидесятых годах, помнишь, мать рассказывала? – Александр снова обернулся к жене. – А сама ее место заняла? Ну, это поворот, конечно. – Он почесал затылок. – Но чем черт-то не шутит. Бабка Агафья жила долго. Считай, до девяносто лет. Ну, десяток годов как схоронили. А за ней сразу мать ушла. Грипп тут налетел новый, температура высокая, в больнице мест не было – не справилась, сердце отказало. Отец-то мой – тот давно, – Александр махнул рукой. – Тоже трактористом был, спился. Я – ни-ни. Материн завет выполняю – чтоб ни капли. Так вот, к бабке Агафье. – Он кашлянул в кулак. – В последние пару лет она совсем плохая стала, мать с ней возилась. Но так – крепкая была, за столом с нами сидела, чаевничала. Что касается похорон тех, ну, когда она решила все-таки неизвестную ту девушку, которую в болоте нашли, признать Зиной, ей все говорили, не торопись. Вдруг – ошибка, надо бы разобраться еще. Но очень ей хотелось Зинаиду скорее похоронить, много зла она семье причинила. «Пусть сгинет», – твердила бабка. Лозовский тогда из Ленинграда приезжал, он в девушке Зою не признал. Да и как ему признать – Зоя, жена, дома у него сидела. Ну, кто ж тогда, значит, Зина. Агафья пошла, так и заявила. С Серафимой, младшей сестрой, они не то чтоб ссорились часто, но как сказать. – Он пожал плечами. – Холодноватые отношения у них были. Дело в том, что жених Серафимин, с которым она училась вместе, из армии ждала, вот взял, да на Агафье, старшей сестре, женился, хоть она и старше была. А узнал, что ей мать отписала дом, а Серафима ни с чем осталась, вот так решил. – Александр развел руками. – Мол, любовь – само собой, а земля посущественней будет. Серафима страшно переживала. Утопиться решила – вытащили ее из речки, почти захлебнулась уже. Больше всего ее обидело, что Агафья не отказалась от предложения. А Агафьи-то что отказываться было – у нее-то как раз вариантов выйти замуж не имелось, а возраст поджимал уже. Пальцем показывали, мол, старая дева. Вот она и не отказалась. А Серафима что?! Мало ли, что сестра, жизнь-то у каждой – своя, так она рассудила. Ее осуждали. Много лет. Народ, прямо скажем, не простил. У нас такие делишки видят и прямо скажут. А особенно, когда Серафима погибла. В лицо говорили бабке – ты ее сгубила. На тебе кровь ее. Сложись ее жизнь по-другому, так она б жива осталась. Бабка-то по молодости ничего такого не думала, конечно. Женская зависть, как говорится. А я чем хуже? Думала, схватит сейчас, а Серафима себе потом другого кавалера найдет, да так и помирятся они. Ну, как собаки из-за кости, точно, бабы эти из-за мужиков дерутся. – Александр бросил взгляд на жену. – Сейчас одна схватит, а на другую – плевать, наоборот, нос утерла. А потом хвостом виляет, мол, победительница. Но Серафима терпеть не стала. Она медсестрой в нашей амбулатории работала, у всех на виду. Не хотела, чтобы все ей сочувствовали. Уехала в райцентр, там вот в психдиспансер устроилась нянечкой. Комнату ей дали. Там работала, жила. Сюда редко наведывалась.

– А когда она Зину удочерила, она советовалась с кем-то? – спросила Аня.

– А с кем ей советоваться? С бабкой она не разговаривала особо. Брат Иван, тот вовсе в Оренбург подался, к жене. Ефросинья, самая младшенькая, та в Приозерск уехала, к мужу. Сама все решала. Но с Ефросиньей-то они поближе были, переписывались, та побольше знала. Она на стороне Серафимы была, осуждала Агафью. Да и Иван осуждал. Никто из них потому в отчем доме-то и не остался.

– Скажите, может вам известно, у Зины какой диагноз был? Не сохранилось ли какой справки, документов из диспансера? – спросила Аня. – Вообще, вот после смерти Серафимы, я так понимаю, ваша бабушка ее хоронила, из комнаты ее вещи, документы куда попали, к вам?

– Ну, вещи – да. Фотографии, бумаги, что было, – бабка забрала. Комнату-то сдавать надо было, уж другого жильца назначили. Мы собрали, что осталось. Валя, принеси, – попросил он. – Ну, платья Серафимины, ботинки, шапки – все выбросили давно, кому оно? – Александр пожал плечами. – Зинины вещи, опять же, что она носила – там ничего такого не было, чтоб хранить. Ничего особенного Серафима ей не покупала, у нее зарплата-то была маленькая – 85 р. А минимальная 70 р. Не разгуляешься.

– А Зинины документы там были? – спросила Аня. – Паспорт ее? Выписки медицинские? Аттестат об образовании? Я так понимаю, она восемь классов закончила, дальше не пошла учиться?

– Нет, не было. – Александр отрицательно покачал головой. – Зина все забрала, когда сбежала. Зининого в этих папках, которые Валя сейчас принесет, ничего нет.

– Хорошо, все равно посмотрим, – кивнула Аня. – Значит, Серафима замуж не вышла. Связи с семьей порвала, страдала от одиночества, решила удочерить Зину. Ваша бабушка как узнала об этом? Серафима ей позвонила, написала, приехала в гости?

– Ну, телефонов у них не было. – Александр усмехнулся. – Не сейчас. Телефон роскошью считался, только у начальства стоял. Бабка сама поехала в райцентр, по каким-то делам. И зашла к Серафиме. Она всегда к ней заходила, как туда ездила. Грызла ее совесть. Все не так вышло, как она думала. Годы шли, а Серафима-то жизнь свою не устроила. Сама понимала, что Серафимину жизнь она у нее украла. Да и люди долго смотрели на нее с осуждением. Потом уж как-то сгладилось. Серафима холодно с ней общалась За стол не сажала, чаем не угощала. Но пускала, так, поговорить. О матери, о сестре, о брате. Они ж Серафиме писали, бабке – нет. Она ничего о них не знала. Вот так вот заехала один раз, а там – девочка. Дочка моя, Серафима сказала. Удочерила. «Ты с ума сошла?! – бабка воскликнула. – Взяла ребенка в диспансере, там же все больные!» Но Серафима так окрысилась, мол, ты мое счастье украла, не тебе меня учить, что бабка в слезах убежала. Но потом она смирилась, стала ездить почаще, гостинцы Зине возила.

– Какое у нее впечатление было от Зины? Как Зина вела себя, спокойно?

– Ну, вначале все очень мирно было. Зина слушалась, вела себя прилично. Какой у нее диагноз был, Серафима бабке не говорила. Скрывала. Но бабка замечала, что счастья у нее от присутствия ребенка поубавилось. Как подросла, Зина эта Серафиму, как говорится, к ногтю прижала. Всем в доме распоряжалась. Выгоняла приемную мать из дома, когда она ей мешала. Серафима даже на кухню спать уходила, боялась при ней засыпать. А так все-таки соседи еще дома. Услышат, если что.

– А мешала, вы сказали, в чем? Девочка агрессивная была?

– Садистка натуральная! Отлавливала на улице бездомных котят, собачек маленьких притаскивала, убивала, разделывала по частям и обгладывала кости. Тьфу. – Александр махнул рукой. – Заболевание у нее какое-то такое было. Что-то в мозгу не так. Но я точно не знаю. А когда Серафима пыталась ее воспитывать, что так делать нельзя, она брала нож, который всегда под подушкой держала, и говорила, мол, с тобой то же самое будет, если будешь приставать. Маньячка!

– А вот такие подробности они как стали известны? – уточнила Аня. – Это слухи или кто-то свидетелем был?

– Свидетелей, кроме Серафимы, не было. Она так напугана была, и так ей стыдно было перед людьми, что она все скрывала. Но потом не выдержала, рассказала бабке как-то в одну из встреч. Зина как раз в школе была. Уж в последнем классе или в предпоследнем. Она в диспансере училась. Только жила у Серафимы. Там и врачи ее наблюдали.

– А что врачи говорили?

– Говорили, что ничего сделать нельзя. Природа такая, извращенная. Мол, вас предупреждали. Вы не верили. Теперь что делать? Вот паспорт получит, станет самостоятельной, все – добро пожаловать в психушку. Так она пока котят кушает, но и человека может съесть, зарезать-то точно, опасный элемент.

– Вот документы и фотографии, которые от Серафимы остались. – Валентина положила перед Аней несколько канцелярских папок с завязками. – Мы все собрали.

– Спасибо, сейчас посмотрим, – кивнула Аня. – А Зина знала, что ее ждет лечебница?

– Да, Серафима ее пугала, мол, не изменишься, пойдешь в психушку. Все надеялась, что та одумается.

– А Зина решила по-другому. – Аня обернулась к Максиму. – Выходит, никакого иного пути остаться на свободе, кроме как убить приемную мать, а затем и Зою, чтобы выдать себя за нее, у Зины не было. И похоже, так она и сделала. Иначе всю жизнь она бы провела за решеткой. Что ж, мотив существенный. Очень серьезный мотив.

– Только вот вопрос, был ли у нее паспорт? – усомнился Максим. – Его же в шестнадцать получали. А восьмой класс она окончила в пятнадцать. У нее когда день рождения?

– Вот именно. Я навела справки по Зое Красновой, – ответила Аня. – У девочек день рождения в декабре, и в школу Зоя пошла, когда ей было 7 лет и девять месяцев. Значит, шестнадцать ей исполнилось в восьмом классе, в декабре она паспорт получила. А значит, и Зина тоже. Тут все совпадает. Паспорт у Зины на руках, мама приемная ей больше не нужна. Но поскольку она под наблюдением и результаты наблюдения неутешительные, впереди ей грозит пожизненное заключение в психушке. Память у таких особ обостренная, цепкая. Если Зоя плохо помнила сестру, то та ее и родителей хорошо помнила. Вот она и решила стать у них, у родителей, вместо Зои. А значит, – начать новую жизнь. Вот она и начала, похоже.

– Вот здесь, в документах, копия есть со свидетельства о рождении Зины, – подсказала Валентина. – Сейчас покажу. – Она раскрыла верхнюю папку.

– Ксерокс? – спросил Максим.

– Какой ксерокс? – усмехнулся Александр. – О ксероксе тогда не слыхивали. Вручную переписывали, а нотариус заверял.

– Вот, посмотрите. Вот дата рождения – 18 декабря 1953 года. – Валентина протянула листочек. – Осторожно. Тут уж сыпется все.

– А у Зинаиды Анатольевны юбилей в этом году, – присвистнул Максим. – Неплохо она пожила, если это она, считай, полвека как сыр в масле. С такими-то отклонениями. И Лозовского при себе продержала – никуда не делся.

– А куда ж он денется, если он соучастник? – спросила Аня.

– Думаешь?

– Конечно. Покрывать преступницу – это тоже соучастие, все равно, из каких намерений. Что ж, давайте посмотрим документы. – Она придвинула к себе папку. – Я вот только еще спрошу. Зина с родственниками Серафимы, кроме вашей бабушки, общалась? С сестрой ее и братом? Были они знакомы?

– Не знаю. – Александр пожал плечами. – Знаю, что переписывались они все. Может быть, бывали в гостях. Сказать не могу.

– А вот недвижимость какая-то, земля, ничего такого не было у Серафимы или родственников ее, что могло бы Зине в наследство достаться? – спросила Аня и поспешно добавила, предупреждая вопрос Александра. – Вы знаете, что Лозовская объявлена в розыск. Так вот мы рассматриваем версию, что Лозовская – это не Зоя, это Зина, которая жила под именем Зои много лет. Я говорила уже. Мы ищем, где она может прятаться.

– У Серафимы ничего, кроме комнаты, не было, – решительно ответил Александр. – Да и та – ведомственная. Почему так с похоронами Фимиными торопили – на место ее взяли уже другую женщину, и заселять надо было в комнату жиличку. Она прям с чемоданами на пороге стояла.

– Этим объясняется, что следствие провели так поспешно?

– Отчасти – да. Следователь нажал на соседа-алкаша, – из соседней квартиры, – уточнил Александр. – Соседей-то по коммуналке не было как раз. Они домой в деревню уехали. Так сосед сболтнул, что Серафима с ним накануне выпивала. Мол, нетрезвая была, поскользнулась. И женка его подтвердила. Им бы самим только отвертеться. Чтобы их не таскали. Мол, сама и упала. И сколько бабка Агафья ни говорила потом, что Серафима в рот не брала спиртного, на дух не переносила – все без толку. Говорила бабка, что девочка сбежала, что документы ее пропали. А заодно и деньги – кошелек-то Серафимин пустой был. А она только зарплату получила. И в доме – ни копейки. Крестик серебряный, колечко, одно-единственное у Серафимы было, с янтарем – тоже исчезли. Как об стенку горох. – Александр махнул рукой. – Мать-одиночка, алкашка. Бабка в диспансер обращалась. Как же так? Девочку надо искать, она же больная. Она же сама себя обеспечить не сможет, да и опасность представляет, разгуливая без присмотра. Они – это уже не к нам. Мы диспансер детский. Она паспорт получила, это ее дело, как жить. Бабка в милицию заявление написала на розыск Зинаиды. Мол, раз Серафима ее удочерила, мне она – племянница, имею право. Они заявление приняли. Но как вы знаете, никого не нашли. – Александр развел руками. – Пока сама она не нашлась, через десять лет в болоте утопшая. А теперь вы говорите, что это вовсе и не она.

– Так, понятно. А от чего конкретно Серафима умерла? Есть ее свидетельство о смерти? – спросила Аня.

– Да, конечно. – Валентина извлекла из папки еще одну бумагу. – Вот. Тоже копия, но заверенная. Куда оригинал делся, ума не приложу. Все перерыла – не нашла. Но, знаете, когда дом ломали, переезжали, могли куда-то засунуть, может, в книгах где лежит. Сразу всего не разберешь – столько нажито-то за годы!

Аня взяла документ, развернула его:

– «Непосредственной причиной смерти явилась постгеморрагическая анемия», – прочитала она вслух. – Другими словами, скончалась Серафима Ивановна от кровопотери. А где очаг находился? Она затылком ударилась, как? В деле все это есть, конечно, но до дела нам сейчас не добраться, да и вряд ли нам его дадут без официального запроса.

– Вообще, височной частью, – ответил Александр, подумав. – Бабка говорила, что у нее там рана была. Причем существенная рана. Кровь быстро вытекла, умерла быстро. Бабка-то и твердила милиционерам, как она сама себе могла так голову проломить? Ну, упала, ну, ударилась об угол стола, – там кровь нашли.

– Об угол стола, не в ванной упала? – быстро уточнила Аня.

– На кухне, в какой ванной? – Александр поморщился. – Там ванная – бочком заходить надо. Захочешь упасть – не упадешь. На кухне, – повторил он. – Утром. Но так просто череп-то не проломишь. – Он постучал пальцами по макушке. – Это ж кость. Силу надо приложить. Допустим, поскользнулась – ну, царапина, ну, синяк, пусть даже глаз затек. Но кость проломить?! Это ж разбежаться надо и врезаться намеренно. – Он усмехнулся.

– Или чтоб кто-то толкнул сильно, – подсказала Валентина.

– Во-во, – подхватил Александр. – Сильно и неожиданно. Как припечатали ее. Бабка говорила, когда хоронили, травму эту гримеру толком скрыть не удалось. Из-под платка видно было углубление.

– Может ли девочка шестнадцати лет так толкнуть? – усомнился Максим.

– У людей с психическими отклонениями бывает большая физическая сила, особенно в припадке, – ответила Аня. – Они все крушат вокруг. Так, предположим, Зина в июне 1970-го выпускается из спецшколы, на руках у нее паспорт. Впереди маячит психушка. Серафима, осознав все отклонения Зины, решительно намерена ее туда отдать. Это правда? – Аня уточнила у Александра.

– Да, так и есть. – Тот кивнул.

– Она дожидается, когда соседи по коммуналке уезжают в отпуск, нападает на приемную мать, сильно толкает ее. И убедившись, что та потеряла сознание, оставляет ее в квартире и бежит, забрав деньги, свои документы, немногие драгоценности. Серафима умирает от потери крови. Дата смерти у нас, – Аня заглянула в копию свидетельства, – 23 июля 1970 года. Кто обнаружил труп Серафимы и когда? Вы знаете? – спросила она Александра.

– По-моему, соседка снизу. – Тот пожал плечами. – Она брала у Серафимы в долг три рубля. Как получила аванс, сразу пришла отдать. Ну, и увидела ее на кухне. Вызвала милицию. Ну, там немного времени прошло, – Александр сделал паузу. – Аванс 25-го выдавали. Вот дня два она пролежала.

– Дверь была не заперта?

– Тогда и не запирали особо.

– А предположительное время гибели Зои Красновой – это где-то середина августа, – задумчиво произнесла Аня. – Где наша злоумышленница скрывалась почти месяц? Вряд ли она спала под кустиком на улице. В советское время на таких болтающихся быстро обращали внимание. Целью ее была Зоя. Следовательно, она ее подкарауливала. Зоя же никуда особенно не выходила, так как Лозовский был с родителями в Геленджике, она его ждала. С подружками, похоже, не гуляла. А где она могла подкарауливать Зою? Здесь, в Солнцевске. Здесь она могла чувствовать себя свободнее. Хотя все на виду, но ее наверняка принимали за Зою, как Ирина Липатова, например. Вон, Зоя пошла. Хотя настоящая Зоя Краснова в это время находилась дома. Долго так тоже продолжаться не могло. В какой-то момент они могли оказаться на улице одновременно или вообще столкнуться. Тогда весь план Зины разрушился бы. А значит, где она могла находиться безопасно, чтобы не встретиться с Зоей? Там, где Зоя боялась бывать, а именно в елениевской усадьбе или около нее. Мы знаем из рассказа Лозовского, что Зоя боялась призраков и одна в усадьбу не ходила. Видимо, Зина это тоже как-то узнала. Или почуяла. Если она, как говорит Липатова, обладает экстрасенсорными способностями, то и интуиция у нее сильно развита. Вообще, у людей с психическими отклонениями чуйка часто, как у животных, – заключила она. – А вот скажите, пожалуйста, ваш дом, он на каком месте стоял? Ведь не прямо же здесь, на месте этого дома? – спросила она Александра.

– Нет, не прямо здесь, – ответил тот. – Но близко. У озера. Там до озера ну метров пятьдесят было.

– Это далеко от усадьбы?

– Ну, как далеко? – Александр пожал плечами. – У нас здесь все близко. Но не рядом – это точно. Вы что думаете, она здесь, у Агафьи отсиживалась? Ни в коем случае. – Он резко качнул головой. – Бабка Агафья ее бы увидела да палкой прогнала. Она больше всех Серафиму настраивала девицу эту обратно в психушку сдать, ненавидела ее люто, боялась за сестру. Так что от дома бабки Агафьи она точно держалась подальше.

– А рядом с усадьбой какие-то жилые дома стояли? – спросила Аня настороженно. – Кто-то жил там?

– Нет, так чтоб рядом с усадьбой прямо, нет, не жили, – твердо ответил Александр. – Домов там не было. Если и были, то все снесли еще в тридцатые годы, когда детскую колонию в усадьбе организовали. Людей переселили, все сломали, забор поставили и проволокой колючей обнесли. Так оно после и осталось – никто там не селился. Да и зачем? Дома-то строить незачем стало – квартиры давали.

– Ну, а какие-то строения заброшенные рядом с усадьбой были? – продолжала спрашивать Аня.

– Так они и есть, – кивнул Александр. – Куда денутся? Кочегарка заброшенная, из которой колонию отапливали, всякие там постройки хозяйственные. В кочегарке этой пацаны и сейчас в войнушку играют. Вон своего все время там отлавливаю, как стемнеет.

– Помнишь, Лозовский написал, что, когда он нашел Зою, она вся грязная была. Может быть, это не только болотная жижа, но и следы от угля в кочегарке, где она пряталась? – предположила Аня.

– Думаешь, она и сейчас там? – усмехнулся Максим.

– Не знаю. Но кочегарку эту надо обследовать, – ответила Аня. – Не исключено, что там есть какое-то убежище, незаметное. Иначе как объяснить, что ей так легко удалось вычислить Зою. Наверняка, она видела, как Зоя с Лозовским ходили в усадьбу ночью, слышала, как договорились пойти на следующий день. И как она, например, провернула дело с девочкой Машей Томиной, хотя метила в Холодкову. Наверняка, пустила в помещение какой-то газ, чтобы у девочки видения начались. Но откуда? Я думаю, у этой коварной лисицы много убежищ. И не исключено, что кочегарка – одно из них.

– Не пускай Володьку туда играть! – Валентина схватила супруга за руку. – Слышишь? Вообще, всем сказать надо. Предупредить.

– Ничего ни в коем случае никому говорить не надо, – остановила ее Аня. – Ваш сын этой женщине точно не нужен. И никто из местных детей ей не нужен. Это ясно. Она очень хорошо знает, кто ей нужен. И всех, кто в Солнцевске ей был нужен, она уже перебрала за пятьдесят лет. К тому же мы только предполагаем. Уверенности нет. И вообще, обо всем, что мы здесь говорим, надо молчать, – предупредила Аня. – Очень вас прошу. Иначе мы никогда ее не поймаем. Так и будет гулять на свободе.

– Я понимаю, понимаю. – Валентина прижала ладонь к губам. – Страшно-то как. – Она присела на табурет и уткнулась лицом в спину мужа.

– Ну, ладно, ладно. – Тот погладил ее по волосам. – Как-нибудь разрешится все. Надо помочь людям.

– Да, да. – Валентина закивала.

– Что ж, давайте посмотрим документы, – предложила Аня. – Я сфотографирую. А потом мы навестим кочегарку. – Она обернулась к Максиму. – Посмотрим, что там и как.

– Володька придет из школы, может показать, – предложил Александр.

– Не привлекай ребенка! – запротестовала Валентина.

– Это правильно, – согласилась Аня. – Мы сами справимся. Вы нам только покажете, куда ехать – и этого достаточно.

– Это метрика Серафимы. – Валентина раскладывала перед Аней старые, пожелтевшие бумаги. – Вот это документы из жилконторы. На комнату. Тут заявления, которые она в ЖЭК писала. На протечки всякие, на ремонт, дом-то старый был. Тут вот Серафимина трудовая книжка, грамоты за хорошую работу. Фотографии есть. Но только Серафимины. Зининых нет. Наверное, она все забрала, когда сбежала.

– Подождите-ка, это что? – перебирая бумаги, Аня остановилась. – Заявление в ЖЭК. От Изотовой Серафимы Ивановны, «ответственной съемщицы жилья». Датировано апрелем 1970 года. – Аня бросила взгляд на Максима. – «Повторно прошу произвести ремонт потолка и пола в моей комнате… Ремонт не производился больше пятнадцати лет, постройка довоенная… Вот! – Аня воскликнула. – Со мной проживает приемная дочь Изотова Зинаида Ивановна 18 декабря 1953 года рождения, паспорт… Серия, выдан. Вот оно! Зина получила паспорт. – Аня даже встала со стула от волнения. – И нам теперь известны его исходные данные. Это очень важная находка! – сообщила она Максиму. – Это доказывает, что Зина – не вымысел Липатовой. Зина реально существовала. И возможно, существует до сих пор. И мы можем отследить по этому документу, что было дальше.