В этот год весна была затяжная. Вот вроде приступила оттепель. Вот растаял снег, причем даже в лесу, где он лежит дольше обычного. Вот, размывая поля и дороги, пробежали ручьи вешних вод… И когда уже душа и тело приготовились к встрече настоящего весеннего тепла, вдруг снова ударили морозные утренники, и только лишь к обеду, как бы нехотя, с ленцой солнце начинало слабо прогревать землю.

Приближался май, а с ним десятидневное разрешение на глухариную охоту. Много лет подряд я не мог попасть на глухариный ток, но в этом году твердо и бесповоротно решил поехать, заранее предвкушая все прелести такой охоты.

Однако поехать в самый срок все же не удалось, и вырвался только к десятому мая. Обычно к этому времени глухари токовать заканчивают, хотя, если весна обещает быть длинной и морозной, они могут токовать до середины месяца.

К таким поездкам на охоту собираешься со всем тщанием, боясь что-то забыть или упустить. Проверяешь одежду, сапоги, еще раз смазываешь ружье. Аккуратно складываешь вещи в рюкзак, где находится место и фонарику, и ножу, и фотоаппарату.

На этот раз я уговорился поехать с соседом Владимиром Поповым – большим любителем природы, хотя он, как мне было известно, любит охотиться в одиночку. Во-первых, потому что никто не может помешать. Во-вторых, у нас мало таких токов, где могли бы одновременно охотиться два человека.

Аккуратно сложив в «Ниву» вещи и ружья, мы выехали.

Охота на глухаря во многом зависит от погоды, от знания повадок птиц и, конечно же, от навыка стрельбы.

Пока ехали в машине, Владимир рассказывал:

– Я помню старые тока, все места недалеко от Тулуна под Едогоном, Килимом, Усть-Кульском. На прошлой неделе ездил в Кадуй. Оставил в деревне машину и пешком отправился на ток. Его я знал еще с тех пор, когда был молодым егерем в промхозе. Глухарей там всегда было предостаточно. От деревни до тока около 15 километров. Иду, рассуждаю сам с собой. Думаю, добуду одного глухаря, куда мне больше, и пусть плодятся дальше. Перевалил через Синюю гору, спустился в широкий лог. Осторожно подошел к опушке леса. Здесь и должен был находиться ток. Стояла тишина. Только ветер изредка шевелил кроны деревьев, но лесных птиц слышно не было. Уже надвигался вечер, пора было идти на подслух. И такая картина предстала моему взору: сосны, которые росли там, были кем-то спилены. Мох разворочен тракторными гусеницами. Но это была только прелюдия к главному. Подойдя к току, я увидел еще более жуткую картину. Вся прошлогодняя трава с кустарниками и брошенными сучьями деревьев сгорела. Сгорела кора на стволах молодых деревьев. Весь лес, где раньше гнездились, токовали и жили глухари, превратился в обугленную головешку. О какой охоте может идти речь? Я посидел, посмотрел на это безобразие и пошел обратно. Иду и чувствую, как тяжело мне подниматься в гору, а до деревни далеко. Думаю, хорошо, хоть глухаря не добыл, а то бы не донес – такое испытал разочарование.

Владимир помолчал некоторое время, видно, заново переживая испытанное в кадуйских лесах, потом продолжил свой рассказ:

– Здесь, куда сейчас едем, был один хороший ток за деревней Боробино. Вот только сохранился ли он – сказать трудно, ведь столько вокруг уничтожено леса, что в голове не укладывается. И о чем думает человек, какую такую лучшую судьбу себе уготавливает – бог весть.

Дорога до деревни не заняла много времени: это сорок пять километров от моего дома. Только свернули с трассы и проехали Боробино, как возникли первые проблемы.

Сначала моя машина села на днище в непролазной грязи лесовозной колеи и утонула. Размотав лебедку и зацепив трос за пень свежеспиленной сосны, вытянулись на сухой пригорок. А впереди были в беспорядке разбросаны высохший вершинник сосен, обрезки бревен. При помощи двух кольев-рычагов мы все это с трудом раскатали по сторонам, расчищая себе дорогу к вожделенному глухариному току.

– До тока еще километра два, – заметил Попов.

– А куда вообще ведет эта дорога? – спросил я об интересовавшем меня.

– В Паберегу, так и тянется вдоль реки.

Проехав несколько десятков метров, ужаснулись от увиденного. Слева от нас лежала большая куча опилок, а справа, куда только доставал взгляд, разбросанные штабеля горбыля и наваленные друг на друга макушки деревьев. По всей вероятности, раньше здесь стояла пилорама.

– Одна зажженная спичка – и все полыхнет так, что мало не покажется, – с горечью в голосе заметил Владимир.

– И в первую голову достанется нам, – поддержал его я. – Бежать будет некуда, а река, хоть и рядом, но к ней не пробиться.

Подъехали к большому ручью. Попов между делом вспомнил, что много лет назад здесь через него был мост. Вместо моста пролегла глубокая, заполненная водой лесовозная колея. Она сначала спускалась вниз, и на этом участке надо было наклонить машину влево, чтобы не уткнуться бампером в колею, затем преодолеть сам ров на месте бывшего ручья и уже с поворотом направо выбраться наверх. Вода, попавшая на горячий двигатель, парила, частицы грязи, застрявшие между кузовом и колесом, вызывали такой скрежет, что казалось, вместо колес справа и слева у меня груды искореженного железа.

Здесь мы остановились. Огляделись. Картина была такая же, что и всюду. Беспорядочно валялись сучья деревьев, вершинник по 8-10 метров в длину, который уж никак нельзя назвать таковым, потому что это была самая настоящая деловая древесина, которая во все времена шла в дело.

Проехать можно было только по узкой полоске дороги, свернув от которой чуть в сторону – уже не только проехать, а пройти невозможно.

Затем на нашем пути был еще один ручей. Здесь нам в какой-то мере повезло – одна колея выложена горбылем.

– Хоть какая-то польза от таких, с позволения сказать, заготовок, – с грустью в голосе проговорил Владимир Попов.

В другой колее ничего не было, но проехать все же было можно. Осложнял дорогу крутой спуск и за ним – подъем с поворотом.

Свернули влево и, пройдя неприятный глинистый кусок, остановились у куста раскидистой ольхи, от которого оставалось всего метров пятьсот, по словам напарника, до заветного тока, где Владимир Юрьевич обычно вот какой уж год подряд останавливался.

– Машину и палатку надо замаскировать так, чтобы пролетающие глухари не обнаружили наше логово, у них прекрасное зрение, – предостерег Владимир Юрьевич.

Маскировку сделать не представляло большого труда, так как вокруг валялось столько сучьев, что хватило бы закрыть авиационный полк.

Скоро было найдено и удобное для привала место: небольшая полянка среди леса, защищенная от ветра густым ельником.

У костра хлопочет Попов. Присев на корточки, он подкладывает в огонь бересту и сухие ветки, затем дует и размахивает шапкой. И вот уже вспыхнувшее пламя озаряет его лицо. Мы присаживаемся к разгорающемуся костру.

Чудесное это дело – бивуак в лесу, если, конечно, все организовать как следует. Мы настилаем недалеко от костра еловые ветви. Вот и лесной матрас – пружинистый и мягкий. Над ним наклонно натягиваем тент, чтобы отраженное тепло грело и со спины. Теперь нам никакой мороз не страшен.

Скоро все приготовления к ночлегу были закончены. Над костром подвешен чайник, поодаль разложены продукты.

С наслаждением пили пахнущий дымком взвар. Солнце клонилось к вечеру.

Наконец, взяв ружья, мы пошли на подслух. С трудом перебираясь через заломы, добрались до тока. Редкие березы, молодая поросль сосны и заросли ольхи уныло стояли вокруг нас. Устроившись на спиленных пнях, приготовились слушать и наблюдать. Вечер был тихий, ясный и теплый.

Тишина была, как говорят в таких случаях, просто оглушительной. Изредка стрекотали сороки, летали дикие голуби. Большой черный ворон планировал над лесом на малой высоте, выглядывая добычу. Глухарей не было. Но мы с Поповым были как бы готовы к такому исходу нашей с ним охоты и время от времени понимающе переглядывались, будто спрашивали друг друга об одном и том же: а стоит ли ждать, может, встать и вернуться в недавно оборудованный лагерь?..

И вот, когда верхушки берез зазолотились в лучах уходящего солнца, вдали громко хлопнуло и зашумело. Большой петух с шумом уселся на березовый сук. Посидев минут пять, он снова залопотал крыльями и подлетел ближе ко мне. Он сидел прямо передо мной, всего в каких-нибудь нескольких десятках метров, и виден был, как на ладони. А вот я был закрыт от него густым ольховым кустом. Стрелять петуха я не собирался, ведь подслух – это разведка, прелюдия к настоящей охоте. Вот наступит утро, и тогда можно будет потешить душу славной охотой на глухарином току.

Фотоаппарат был в чехле, и пока я распаковывал его, глухарь терпеливо ждал. Первый снимок второпях получился смазанным. Я опустил руки, потряс плечами и снова поднял фотоаппарат. Снимки получились, на мой взгляд, неплохие: в лучах заходящего солнца силуэт красавца-глухаря, сидящего на ветвях дерева. От стояния на одном месте я стал подмерзать, но уйти незамеченным было невозможно. В сотне метрах от меня стоял Попов.

Наступали сумерки. И вдруг глухарь запел. Я тут же использовал эту возможность, чтобы незаметно покинуть место вечернего подслуха.

Напившись чаю, мы с наслаждением вытягиваемся на мягкой подстилке. И, само собой, завязывается неторопливая дружеская беседа. Охотничьим рассказам, анекдотам, побасенкам, кажется, не будет конца.

Засиделись до полночи, хотя каждый из нас прекрасно знал, что рано утром вставать, но от костра уходить не хотелось.

Мы говорили о том, что еще каких-нибудь лет двадцать-тридцать назад глухари, тетерева, рябчики, бекасы, вальдшнепы были такими же привычными птицами, как сейчас голуби или вороны. А сегодня эти птицы почти полностью исчезли, как когда-то исчезли динозавры, а потом и мамонты. Появилась реальная опасность, что нашими соседями по планете останутся только тараканы, крысы и вороны, а из растений – расплодившийся повсеместно ковыль.

И не надо, наверное, задаваться вопросом, почему так произошло. Когда страна стала распадаться, закрылись заводы и фабрики, жизнь природы, казалось, получила второе дыхание, потому что ядовитые выбросы резко сократились, а поля стали отдыхать от пестицидов и гербицидов. Тетерева и глухари понемногу стали плодиться. Тетеревиные и глухариные тока наполняться, и через лет десять-двадцать мы, возможно, смогли бы приблизиться к тому времени, когда в лесах наших всего было вдоволь.

В девяностые годы прошлого столетия, когда есть в деревне человеку стало просто нечего, а заработать денег – негде, так как колхозы и совхозы приказали долго жить, сельский житель вернулся к тому промыслу, какой был хорошо известен нашим предкам. Охота и рыбалка не могли навредить природе.

Подлинный разбой в лесу производили массовые заготовители древесины, которые брали только самую лучшую комлевую часть дерева, остальное же дерево вместе с сучьями просто бросали за ненадобностью. А иные, более предприимчивые и нахрапистые, устанавливали прямо в лесу пилорамы и распускали сутунки на шпалу на месте. Плоды труда этих прозванных в народе «черных лесорубов» видны здесь на каждом шагу. Не дай бог пожар, сгорят все окрестные деревни – Паберега, Боробино, Альбин. И никто не наведет здесь порядок – ни власть, никакие другие существующие надзорные инспекции, потому что представители их сами получают от заготовок свой процент, во всяком случае, о том рассказывают сами заготовители. Иными словами говоря, и заготовителями, и всеми контролирующими органами движет пресловутая алчность, прозванная в нашем обществе одним характерным нерусским словом – коррупция.

Охотники из «новых русских» особого урона птицам не наносят – они охотятся в основном на привязанных к дереву кабанов или прикормленных лосей и оленей. Кто поотважней и побогаче, страхуются опытными егерями и едут добывать медведей. На птицу такие охотники обычно внимания не обращают, разве в день открытия охоты стреляют во всё, что движется.

Обо всем этом мы с Владимиром Юрьевичем и вели бесполезную беседу. Бесполезную, потому что изменить что-либо в отношении людей к природе сегодня невозможно. Все общество, все уровни власти должны этого захотеть. Государство должно захотеть. Законы другие появиться. Иные меры наказания в сводах законов прописаться. Да мало ли чего должно произойти, прежде чем человек начнет понимать, что, уничтожая леса, он рубит сук, на котором мы все сидим.

За тихой беседой мы не заметили, как начали дремать, а я так вообще заснул. Пробудился от легкого толчка в плечо – это мой напарник напоминал о необходимости идти на глухариный ток.

Действительно уже светало. Над головой четко обозначались ветки деревьев. Небо потихоньку высветлялось, и надо было спешить.

Подбросив валежник в костер, мы начали собираться.

Мы шли на ток, наблюдая рождение нового весеннего дня. Я в природе в первую очередь вижу живую душу – богатую и красивую, полную поэзии и любви. Трофеи – это не главное, что нужно искать в охоте. Главное то, что, выезжая на природу, мы начинаем чувствовать себя как часть ее, как дети ее. И что нам здесь – среди лесов, ручьев, болот, кустарников, разнотравья, цветов, среди ее зверья, птиц, жучков, букашек – по-настоящему хорошо. Мы наполняемся ее силой. Мы очищаемся ее чистотой. Мы поднимаемся и облагораживаемся в своей духовной сути, становимся добрее душой, чище помыслами, светлее умом.

Где-то впереди донеслись волнующие каждого охотника звуки: «Тэк-тэк-тэк». И вдруг все оборвалось. Затем снова участившееся щелканье, перешедшее в металлически-щипящее: «Скжиг, скжиг, скжиг». Каждый из нас двоих внутренне как бы вздрогнул, собрался и, влекомый неведомой силой, быстро сделал два-три шага вперед к токующему глухарю. Это пел вчерашний красавец.

Но вот слева от него запел еще один. Повернувшись ко мне, Попов показал рукой, чтобы я подходил ко вчерашнему глухарю, а сам стал подкрадываться к тому, что слева. Я остался стоять на месте, чтобы неверным движением не испортить охоту напарнику. Достал фотоаппарат и стал внимательно следить за охотой. Попов почти вплотную подошел к птице.

И вот… ружье поднимается под песню. Мушка на месте цели. Плавно спускается курок, и сильный, резкий звук выстрела заглушает вокруг все другие звуки. Медленно замирает вдали, и наступает тишина, нарушаемая только шумом бьющейся на земле птицы. Постепенно и он стихает. Через некоторое время я подхожу к Попову. Красавец-глухарь лежит на земле.

– Ты почему не стрелял? – недоуменно оборачивается он ко мне.

– Глухарь улетел, – бормочу я в ответ несуразное. И добавляю, как бы в свое оправдание: – Мы теперь с тобой точно знаем, что ток здесь живой и следующей весной можно приехать сюда на охоту. На этот, может быть, последний ток из всех, какие когда-то были.

– А-а-а… – протянул Попов, видно, не найдя что возразить. Больше, пока шли к лагерю, мы не сказали друг другу ни слова.

Легкие испарения поднимались над землей, распространяя вокруг терпкий запах прошлогодних трав и листьев.

Мы подошли к костру. Выпили по такому случаю немного водки. Попов, захмелев, снова спросил об интересовавшем его:

– Не пойму я, так почему же ты не стрелял?

– Видишь ли, – отвечал я, уже успокоившись и обдумав, что ему скажу, если снова спросит, – добытые трофеи напоминают об удачной охоте только один раз – когда их несешь домой. Снимки же, сделанные на охоте, напоминают о ней всю жизнь. А представляешь, сколько воспоминаний нахлынет, когда мы с тобой лет через пять будем рассматривать эти фотографии, ведь может так статься, что это был последний глухариный ток в наших некогда богатых дичью краях?

– Может, ты и прав, – задумчиво произнес мой напарник. – Только стоило ли в такую даль переться всего из-за какого-то одного снимка? Воистину охота – пуще неволи.

– Это как посмотреть, – отозвался я на его слова, не зная, что еще прибавить к только что мною сказанному.

С тем и собрали вещи, сели в машину и выехали в сторону дома. Всю дорогу Попов больше молчал, и я понимал, что в его душе происходит нечто такое, что, может быть, мало согласуется с убеждениями бывалого охотника, каким он был.

Молчал и я. Так мы и преодолели те сорок пять километров, что от деревни Боробино до Тулуна.

По приезду домой Владимир Юрьевич вылез из машины, открыл свой рюкзак, достал из него глухаря и протянул мне.

– Возьми, я себе еще добуду.

Подавая на прощанье руку, сказал, видимо, о беспокоившем его:

– А снимки, что сделал, уж, пожалуйста, распечатай и для меня тоже. Может, действительно это был последний глухариный ток…