В конце августа засобирались на открытие утиной охоты. Подъехал друг Михаил, не успев выйти из машины, начал размахивать руками и быстро разговаривать сам с собой:

– Что будем делать? Куда поедем? Далеко ехать – только бензин понапрасну спалим. А близко – народу тьма, не протолкнуться будет. А вообще-то, что я говорю. Патроны дорогие стали, жуть. Сегодня в охотсоюз заезжал за путевкой, так тридцать пять рублей пачка. Это почти пятнадцать булок хлеба.

– Давай поближе рванем, – удалось наконец вклиниться мне.

– Конечно! Зачем далеко ехать? В глухих местах людей вроде нет, но и дичи тоже. Летом в такие дебри забирался, глухомань, ни людей, ни рыбы. Все кончили. Ужас.

– Ха! – расплылся в улыбке подошедший сын Саша. – А кто кончил, дядя Миша? Вы и постарались. Зимой в лесу, летом на речке.

– Шурик, если бы ты знал, сколько я добыл дичи за последний год? Двух уток да рябчика. Ты кур у бабушки своей больше зарубил!

– Это точно, – поглядывая на сарай, криво усмехнулся Саша.

– Поедем на Шерагульский пруд, там рядом и утка должна быть. Стрелять начнут, все равно летать будет.

– Поехали, – заключил я.

– И я с вами, – не растерялся Саша.

– Да… – задумчиво произнес Михаил, почесывая волосатой рукой затылок и глядя куда-то вверх. – Где же водки-то взять?

– А без водки, конечно, никак нельзя? – поддел я.

– Конечно, нет. Открытие все-таки. Как ты этого не понимаешь?

Выехали вечером в пятницу.

Не доезжая Шерагула, свернули вправо и по полям добрались до пруда. Всего-то тридцать километров, пустяк.

«Ниву» поставили на берегу, прямо у воды. Берег пологий, грязный, истоптанный пасущимся невдалеке стадом колхозных коров и обрамленный основательными зарослями камыша да торчащими из воды корягами. Вокруг коряг кое-где образовались целые плавни, на которых можно запросто соорудить скрадок.

– Неуютное место, – сердито пробормотал я.

– А что нам место? Сейчас костер разведем, чайку попьем и на плавни подадимся. Отсюда до них ближе всего добираться, – выкладывая привезенные из дома дрова, рассуждал Михаил.

– Дядь Миша! Лодку качать? – суетился рядом Саша.

– Качай, Шурик!

– И мою не забудь, – добавил я, разбирая рюкзаки.

– О! Утка! – воскликнул Саша. – Смотрите! Вон еще, а вон там табунчик плавает.

– Не пуганая еще, – деловито рассудил Михаил. – Щас мы ее напугаем, полетит.

Саша с остервенением стал накачивать лодку, часто бросая взгляды на водную гладь пруда, где безмятежно плавали утки.

– Сынок, ты сильно не старайся. Охота только завтра, с утренницы, начнется, – попытался успокоить я его.

– Да зачем до утра ждать? Дядь Миш, поплыли сейчас, вот они.

– Охотник всегда остается охотником. Все ждут утряночку, как положено. А сегодня открытие, не торопись, Шурик.

Разгорелся костер, стало уютнее.

Подъехал грязный синий «москвич». Из него вылез бородатый мужик в черной застиранной майке, с рыжими патлами вместо волос.

Подойдя, поздоровался и, внимательно оглядывая нас, наивно спросил:

– А что, сегодня стрелять можно?

– Вообще-то с завтрашней зорьки, – закуривая, сказал Михаил. – Но если совесть позволяет, то потихоньку можно и по вечереночке. Смотри сам.

– Ладно, – долго не думая, пробормотал патлатый, стрельнул у Михаила сигарету, прыгнул в свой «москвич» и укатил, поднимая за собой столб пыли.

– Похоже, что местный, – рассудил я.

– Наверное. У них тут круглый год охота, – пошевеливая костер, отозвался Михаил.

– А зачем тогда спрашивал, можно или нет стрелять? – полюбопытствовал Саша.

– Боятся, вдруг охотинспекция. На всем берегу только мы да вон, вдалеке, еще один табор. Посторонних, их сразу видно.

Посидели в честь дня открытия. Солнце пошло на закат, ярко освещая темно-зеленые кроны деревьев.

И вдруг – бах! Выстрел! Потом еще несколько.

– Что такое? – вскочил Михаил. Глядя на дальний табор, мы увидели подъезжавший к нам «москвич».

– Во народ! – возмутился Саша. – Разреши им охоту с пятницы, стрелять начнут в четверг.

– Это у нас в генах, никакому режиму нас не переделать. Мы русские, вот так-то, – попытался объяснить я.

– Да бог с ними, пусть лупят. Все равно никого не убьют. К ночи нальются, а утром спать завалятся. С одной стороны, хорошо, что не помешают, а с другой, и плохо – гонять утку некому будет, – рассудил изрядно захмелевший Михаил.

– Дядь Миш, это от жадности или от скудоумия?!

– Да нет, Шурик. Это обычная охота на вечернем перелете, только немного раньше начали. У них здесь, наверное, такая традиция.

– Тогда и мы поплыли, – глядя на переливающуюся в лучах заходящего солнца темно-синюю гладь пруда, рвался в бой Саша.

– Давай, поплыли. Однако я сейчас не только в утку – в слона не попаду.

– Дядь Миш, и не надо, ты ружье не бери, а то утопишь, не дай бог.

– Не утоплю, не бойся, пацан!

Раскатав болотные сапоги, они протащили лодку через стену камыша и, энергично работая веслами, стали удаляться от берега.

И что сидеть одному на берегу? Не долго думая, собрал ружье и, оттолкнув лодку, двинулся в путь.

Днище лодки поползло по жидкому илистому дну. Весла, загребая двадцатисантиметровый слой воды, наполовину уходили в ил, цепляясь за невидимые коряги.

«Так и без лодки можно остаться», – подумал я, вдобавок ко всем неудобствам ощущая специфический запах ила.

Побарахтавшись немного на мели, вышел на глубину и поплыл к противоположному берегу, возле которого было множество плавней.

Причалив к зарослям, осмотрелся.

Справа, ближе к деревне, пруд затопил некогда зеленый лес, и теперь он так же, как и раньше, стоял стеной, только высохший, издолбленный вездесущими дятлами и другими птицами. Сгнившие сучья упали в воду, тем самым преградив дорогу лодочникам.

По другую сторону расстилалась необозримая водная гладь со множеством плавней, да на противоположной стороне работала колхозная дойка, недалеко от которой и расположился лагерь наших соседей.

На воде плавало с десяток уток.

Наблюдая за ними, можно было подумать, что они не видят охотников и беззаботно ныряют в поисках пищи.

Но это только кажется. Утка ведет себя спокойно на приличном расстоянии от охотника. Но стоит немного приблизиться к ней, как она сразу же поднимается на крыло…

Где-то вдали, за камышами, слышались громкие голоса Саши и Михаила. До меня долетали только обрывки фраз.

– Сидят в одной лодке и так громко разговаривают, – недовольно пробормотал я. – Вообще-то на воде всегда далеко разносится шум, выстрел или голос.

Над головой просвистели крыльями три чирика. Эти носятся, как реактивные, не то что попасть, а и посмотреть на них не успеешь, как уже пролетели.

В тишине подступающего вечера от соседнего табора донеслось еще несколько выстрелов.

Вместе с темнотой опускалась прохлада. Проводив раскаленное солнце за горизонт, потихоньку двинулся в обратный путь.

Вышел на берег, подбросил дров в костер, снял сапоги и забрался в мягкие, легкие кроссовки.

Громко о чем-то беседуя, подгребли охотнички. Немного посидев у костра, я лег в машине на расстеленный спальник, подложив под голову болотные сапоги.

Начинал накрапывать дождик. Вокруг тихие ночные звуки: вскрикнет птица в лесу, зашуршит ондатра в камышах, всплеснет карась.

Отблески костра слабым светом гуляли по салону автомобиля.

А Саша с Михаилом спать не торопились. Изредка пошевеливая костер, о чем-то разговаривали.

Ну о чем могут говорить два мужика возле костра? Правильно! Так или иначе, разговор будет об охоте.

Михаил – настоящий охотник, потому что охота в его списке жизненных ценностей занимает одно их первых мест. С детства он проводил все свободное время на рыбалке, а когда подрос, то увлекся охотой.

Мужик он сухощавый, жилистый, небольшого роста, с добрыми, мечтательными карими глазами.

В отношениях между людьми его отличали скромность и порядочность.

Мы познакомились много лет назад и иногда, если есть время и желание, выезжаем вместе в лес.

Уже сквозь сон я чувствовал, как меня теснили, укладываясь спать, наболтавшиеся вволю охотники.

Рассвет встретил прохладой и туманом. В белой дымке, изредка посвистывая крыльями, носились чирки.

Подплыв к плавням, я увидел совсем недалеко от себя двух уток. Подождал немного.

Туман начал подниматься. Заголубело небо, в ярких лучах заходящего солнца засверкала вода.

– А, была не была, – решил я и стал потихоньку подгребать к уткам. – Заодно и согреюсь.

Те не торопились отплывать, и я поднажал на весла.

Как мне показалось, они подпустили меня на расстояние выстрела. Вскинул ружье. Выстрелил два раза.

Но, увы, на воде расстояние обманчиво. Началась погоня. Я греб изо всех сил, стараясь догнать уток.

«Ты глянь, что делается! Почему они гребут от меня, а не взлетают? Может, молодые? Не похоже…»

А азарт захватывал. Выстрелил еще несколько раз. Впустую.

Стало жарко. Где-то в стороне слышу разговор Саши и Михаила. Не до них.

Уткам, видимо, надоело убегать от меня, и они резко пошли в сторону, освобождая проход.

Это мне и надо было. Повернул на них, резко сократил расстояние.

Бац! Одна сразу завалилась. Вторая нырнула. Жду, когда всплывет.

Мгновенно ловлю ее на мушку – бац! Но, кажется, в тот момент, когда палец нажал на спусковой крючок, а дробь еще не вылетела из ствола, утка ныряет, и весь заряд хлещет по воде рядом с ней, в лучшем случае расчесывая ее. И так несколько раз подряд.

Карманы мои опустели, и я махнул на нее рукой.

Подплывая к добытой утке, я увидел, как от нее удаляются две тонкие маленькие шейки. Утята? Боже мой, да как же так? Точно. Утята.

Теперь мне стало ясно, почему утки не улетали. Они не могли бросить своих детей.

Мне стало не по себе.

Бросил дичь в лодку. Это была самка крохоля. Утята, разбежавшиеся в разные стороны, соединились и испуганно глядели в мою сторону. Услышав крик второй утки, за которой еще недавно я так азартно гонялся, они запищали и поплыли к ней.

Зло плюнув в воду и обругав себя последними словами, направил лодку к табору.

Было слышно, как кто-то на становище у соседей ругался матерной бранью на своих товарищей за то, что проспали утреннюю зорьку. Другой требовал похмелиться. Третий просил не мешать спать.

– Да, прав был Михаил, – заметил я.

По нашему табору вовсю гуляли коровы. К сожалению, я подъехал слишком поздно. Они сожрали все, что было на столе, даже газет не оставили. Увидев меня, выпучили удивленные глаза. Потом соизволили отойти в сторону, оставив после себя несколько дымящихся свежих лепешек.

Сбросил сапоги, разжег костер.

Утка лежала в траве недалеко от лодки, выделяясь на фоне общей зелени белым брюхом. Вдруг из-за камышей выплыла утка-крохаль с двумя утятами. Крякая, они настороженно смотрели на меня.

Я встал.

Было понятно: они спрашивали, где их мать. Крик утки стал резче, требовательнее. У меня сжалось сердце. Я смотрел то на белое брюхо утки, то на этих утят. Схватил ружье, заорал и выстрелил в воздух. Утки скрылись за камышами. Так-то лучше будет. Мне захотелось закурить. Вскоре приплыли Саша с Михаилом.

– Ну, дядя Миша – матерый охотник, ни в одну утку не попал, – весело заявил Саша.

– А ты? – спросил я.

– Я тоже.

Саше исполнилось четырнадцать, и я дал ему свою старенькую двустволку-курковку шестнадцатого калибра. «Пусть привыкает, может, понравится», – решил я тогда.

О случае с утятами рассказывать не стал. Только спросил Михаила:

– Нынешняя утка не летает еще?

– Я тоже заметил это. Весна холодная была. Яйца поздно вывели. Да и охоту рано открыли, надо было еще недельку обождать. Не летает утка. Первый раз такие обстоятельства. Слушайте, коровы все смели, вон и сдачу оставили нам в знак благодарности, – я кивнул на лепешки.

– Ну, паразиты, ну, добрались! Да чтоб их!.. Все сожрали, – разошелся Михаил. – Домой надо ехать, кушать хочется.

Собрались быстро.

Я бросил Михаилу утку в рюкзак. Он удивился:

– Это же не моя добыча. Ты добыл – ты и ешь. Закон такой: не будешь есть – не стреляй. Вот и все.

– Понятно, – коротко отрубил я и захлопнул дверцу багажника.

Внимательно взглянув на меня и, очевидно, заметив излишнюю суетливость и неловкость движений, Михаил спросил:

– Ты чё, заболел?

В ответ я пробурчал что-то невнятное, стараясь не показывать лицо, красное от нервного перевозбуждения.

Воцарившаяся после этого тишина прервалась шумом заработавшего мотора…

Весь день прошел в каком-то полусне – сказались бессонная ночь и ранняя охота. Я чувствовал себя виновным в случившемся. Если не полностью, то в значительной степени.

Расположившись в гараже, долго и тщательно, в одиночестве, с каким-то остервенением чистил ружье.

Подошла жена.

– Куда ее? Что с ней делать? – спросила она, показывая синюю общипанную дичь.

– Да убери ты ее куда-нибудь! – отпрянув, заругался я.

– Шляетесь по охотам да рыбалкам, только время проводите. Да потом еще и орете. Лучше бы дома работой занялся. Вон забор скоро завалится, а тебе и дела нет. Притащил синюю дохлятину, теперь думай, что с ней делать.

– Собаке отдай, если не знаешь. Издали я наблюдал, как мощный сенбернар брезгливо обнюхал дичь и, отвернувшись, побрел в будку.

– Вот те раз, и собака не жрет, – раздался раздраженный голос.

Я заглянул в ярко блестящие, с масляным отливом стволы и с ужасающей неотвратимостью вдруг ощутил, как слезы подступили к глазам. В этот момент я не испытывал ни радости, ни счастья от охоты, а только ненависть и отвращение от случившегося.