В начале марта мы с женой приехали на курорт в Усолье-Сибирское. Был уже поздний вечер, и дежурная по курорту отвела нас в пятый корпус. Наш номер на втором этаже был просторным и уютным. Там было все, что нужно для проживания: широкая двуспальная кровать с прикроватными тумбочками, небольшой столик, два стула, телевизор и душевая кабина. Номер был чисто убран, в ванной комнате висели полотенца, и лежало «Земляничное» мыло. На следующий день, в девять утра, мы пошли в бухгалтерию, оплатили путевки, и нас отправили на прием к врачу. Принимающий нас врач Хуторов, лысоватый, в годах, уже много лет живет в Усолье и работает на курорте. Александр Николаевич, уделив нам должное внимание, назначил процедуры.

Завтракать, обедать и ужинать мы будем в столовой. Там нас предупредили, что сегодня вечером приезжают дети из детского дома и будут здесь отдыхать. А поскольку помещение столовой небольшое и всех посетителей сразу вместить не может, то завтрак для нас сместится на час позже. Все отдыхающие с пониманием и уважением отнеслись к этим переменам.

Вечером, после ужина, все посетители курорта, как правило, выходили на улицу и гуляли по скверу. Мы тоже вышли. Был конец марта, с Ангары тянуло холодом и сыростью. Днем снег таял по обочинам асфальтированных пешеходных дорожек, и от этого вокруг стояли лужи снеговой воды. Ночью они замерзали и превращались в лед. Мы шли по дорожке вдоль лечебного корпуса. Возле здания администрации играла музыка. Здесь на открытой площадке, на небольшом столе, стоял магнитофон с колонками, из которых разносились «Времена года» Чайковского. Здесь же стояли празднично одетые подростки, рядом на лавочках сидели воспитатели.

Проходившие мимо отдыхающие невольно замедляли шаг и останавливались, очарованные музыкой. Остановились и мы. Я видел стройные фигуры подростков, сияющие, зарумянившиеся лица и ласковые, добрые глаза. Мальчишки в светлых рубашках и черных брюках, девчонки в белых кофточках и черных юбках, разбившись на пары, стали кружиться в вальсе.

Танцующие пары сначала не умели распорядиться своими движениями и беспрестанно сталкивались с другими парами, даже на такой большой площадке. Через некоторое время, привыкнув к площадке, они стали лучше расходиться, приобрели ловкость в своих движениях и синхронно кружились в вальсе.

Не я один, все смотрели на них и любовались: и мужчины, и женщины, нельзя было не любоваться.

Стоящая рядом женщина поведала нам о том, что завтра в городском Дворце культуры будет праздник города, и дети из детского дома будут выступать в праздничной программе, а сегодня у них генеральная репетиция.

Музыка стихла, и танцующие подошли к невысокой полной женщине весьма приятной наружности, в очках, с шелковым шейным платком, виднеющимся из-под светлой кофты. По всей видимости, это была художественный руководитель. Собрав возле себя группу мальчиков и девочек, она громко поясняла им, как правильно нужно вальсировать, чтобы сохранить гармонию и красоту танца. Потом зазвучал «Венский вальс» Шуберта.

Мы по телевизору видим блестящие столичные концерты, которые почти ежедневно нам показывают. Дорогие костюмы, огромные залы с известными оркестрами. Но здесь все было по-другому. Тихий весенний вечер, открытая площадка, и перед нами танцуют дети под звуки известного вальса. И не беда, что маленький магнитофон заменял оркестр, этого никто и не замечал. Увиденное все своими глазами, как говорится, живьем, не может сравниться ни с каким столичным концертом, показанным по телевизору. Многие отдыхающие стояли, как завороженные, и смотрели на это представление.

– Ведь это дети из детского дома, а какие хорошие, – тихо произнесла жена.

– Да, – согласился я. – От воспитателей еще много зависит. Видишь, какие молодцы, к искусству детей приучают.

– Правильно делают, потому что в духовности человек обретает смысл жизни.

– Я где-то читал, что именно для этого природа создала человека – для духовного развития.

– Конечно, – согласилась жена, – каждый из нас хотел бы видеть своих детей вот такими – красивыми и счастливыми.

На следующий день мы пришли на очередной прием к доктору. Александр Николаевич измерил мне давление, сделал записи в курортной книжке. Я рассказал ему про вчерашний вечер. Хуторов широко улыбнулся:

– Они часто к нам приезжают, мы у них, как раньше, в советские времена, говорили, – шефы, ну а сейчас говорят – спонсоры; они ванны принимают, мероприятия различные проводят. Мы их к здоровому образу жизни приучаем, но пока безуспешно.

– Да вы что, – возмутился я, – они такие красивые, грех на них плохо думать.

Эскулап ехидно улыбнулся и развел руками:

– Ну что я вам скажу. Стараемся, работаем, не все надежды еще потеряны.

Долго разговаривать с доктором было нельзя, ведь за дверями стояла очередь курортников. С чувством непонимания и какой-то злобы я вышел из кабинета, подумав про себя: «Старый черствый эскулап, еще людей лечит».

Вечером мы, как обычно, вышли на прогулку. Возле площадки стояли две пары подростков. Это были вчерашние воспитанники, со своими румяными лицами.

Они недавно вернулись с праздника и стояли в стороне от дорожки, возле дома администрации, и пили из бутылки пиво, передавая ее друг другу по очереди. Они громко разговаривали, никого не замечая, вернее, говорил парень, а девчонка стояла напротив него и плакала. Тушь на ее глазах размазалась и растеклась по щекам. Ее подружка, растягивая ярко накрашенными губами сигарету, заступалась за подругу, пыталась что-то объяснить этому парню, но у нее это плохо получалось, и, чтобы ее лучше понимали, стала в своем разговоре применять нецензурную лексику. Потом в разговор вмешался второй парень, он также стал заступаться за плачущую девушку.

Я сначала растерялся от увиденного и, немного отойдя от них, остановился, чтобы подождать, как всегда, отстающую жену. Я понимал, что мне надо подойти к ним и отругать их за столь непристойное поведение. Но я понимал, что детдомовские дети, они особенные, со сложной судьбой. У каждого своя тяжелая, порой трагическая, жизненная ситуация, которая привела их в детский дом. Их нельзя обидеть неосторожным грубым словом.

Я подошел, поздоровался. Они наконец-то обратили на меня внимание и ответили, улыбаясь, тем же. Тогда я спросил:

– А где ваши воспитатели?

Парень убрал сигарету за спину. Я про себя подумал: «Стеснительность есть у человека, значит, прав был Хуторов, действительно не все потеряно».

Свободной рукой он показал на двухэтажный деревянный корпус:

– Вон видите, комната на первом этаже, где свет горит. Там они все пьянствуют, праздник отмечают.

– Спасибо, – еле выдавил я из себя, осмысливая происходящее событие. Мне было до такой степени стыдно, что я не знал, куда смотреть, как будто я был уличен в самом постыдном поступке, и, опустив глаза, поторопился уйти по дорожке. Подходя к двухэтажному деревянному корпусу, увидел вчерашнюю женщину в очках. Она курила сигарету и что-то объясняла воспитаннику.

– Я тебе покажу, – услышал я гневный голос воспитательницы. – Ты зачем на улицу через окно выходишь?! Для этого двери есть. Будешь еще так делать, я тебя накажу. Ты меня понял?

Подросток согласно кивал головой.

– Ну, тогда иди в свою комнату.

Остановившись у площадки, я вспомнил вчерашний вечер, в ушах звучала мелодия вальса, и мне стало как-то неловко и неприятно. Меня догнала жена, я повернулся к ней и хотел все рассказать, но она все видела, в глазах ее было разочарование и обида, и, глядя на танцевальную площадку, она с грустью в голосе сказала:

– А как вчера было все красиво.