Утро было холодное, облака повисли на горах, цепляясь за мохнатые кроны кедров, старались задержаться на вершинах, не подчиняясь порывистому ветру.

Просыпались не дружно. Анатолий сидел у костра, колдуя над прокопченным котелком.

Мы с Александром умылись в ручье и, взбодренные студеной водой и утренней прохладой, поволокли к костру увесистую корявую лиственницу.

Из будки вылез Михаил Петрович и, поправляя свои подтяжки поверх голубого нательного белья, растерянно проговорил:

– Где мои туфли?

– Под нарами посмотри, – бросил Анатолий.

– Там нет, я уже глядел.

– Дядь Миш, может, ты их в спальнике забыл? – съязвил проснувшийся Вовка, – посмотри.

– Ты что, сдурел? Я их ночью одевал, на улицу выходил.

– Вот-вот, а разуться, наверное, забыл.

– Папка, папка, вот они! – закричал Ромка, показывая на большую кедру, под которой лежали туфли.

– Кто их туда бросил? – Михаил Петрович внимательно оглядел окружающих. Все молчали.

– Так! Нечего лясы точить, быстро умывайтесь, пьем чай – и за черемшу, – бодро пробасил Анатолий.

Нарвать черемши, обильно растущей по лесным полянам, не составляло особого труда.

Анатолий, усевшись за стол, большим охотничьим ножом счищал с каждого стебля красную оболочку. Набрав увесистый пучок, он с особым удовольствием крошил ее на мелкие кусочки, ссыпая заскорузлой ладонью во флягу.

Очистке черемши мешали тучи комаров и мошки, а ближе к обеду, когда по горам стало светить и пригревать солнце, появились оводы.

– Дядь Миш, зачем ее чистить? – отбивался от гнуса Денис.

– Ты у бати своего спроси.

– Как зачем? Чтоб красивая была, зелененькая.

– Ага, зубов у него нет, вот дурью и мается, – ехидно съязвил Михаил Петрович. Потом, немного посидев, добавил:

– Вовка, разведи костер, а то совсем сжирают.

Дым от костра разогнал таежный гнус, но ненадолго, вскоре они привыкли и к нему, зато нам добавилось еще одно удовольствие – глотать едкий дым, разъедающий глаза.

– Ух ты! – вскочил обрадованный Ромка. – Фляга-то полная.

– Что, все?! – кричали готовые в любой момент сорваться пацаны.

– Подождите. Сейчас поглядим, – не торопясь, проговорил Анатолий.

Он взял большую толкушку, вытесанную топором из березы. Посыпал во флягу соли и стал с силой толочь черемшу.

– А я-то думаю: зачем эта толкушка здесь стоит, – тоскливо произнес Вовка.

– Сейчас узнаешь, – поспешил заверить его Михаил Петрович.

Вскоре Анатолий вспотел и, громко вздохнув, опустился на лавку:

– Ну, смотрите.

– Ого, всего-то ведро будет, – разочаровался Денис.

– Что, даже и полфляги нету? – удивился Вовка.

– Ничего удивительного, так колотил, я думал, флягу проломит, – ехидно бросил Михаил Петрович.

Ромка почесал голову:

– Мы тут помрем, пока начистим эту флягу.

– Ничего, ничего, давайте шуруйте, не отвлекайтесь! – прикрикнул весело Анатолий.

Прошло еще немало времени. И наконец, половина фляги черемши была посолена.

– Все, шабаш на сегодня, – обрадовал всех Анатолий. – Давайте обедать – и на рыбалку.

Михаил Петрович начерпал из фляги свежепосоленной черемши в большую эмалированную миску. Терпкий запах раздражал желудок, вызывая зверский аппетит.

– Вовка, где сметана твоя?

– Там, во мху зарыта.

– Ты что, ее домой нести собрался?

– Нет.

– А чего стоишь? Неси сюда быстрее.

– Я посуду сегодня утром мыл, пусть Денис несет.

Денис, развалившись на брезенте, возмутился:

– А я что? Как что, так Денис. Крайний, что ли?

– Ромочка! Сходи, сыночек, принеси.

– Сейчас, – быстро вскочил Ромка.

– Видите? А вы – тунеядцы! С места не сдвинешь.

– Так мы же отдыхать приехали, – возмутился Денис.

– Так вы и отдыхайте от повседневной жизни. Вчера отдохнули на Пиковом. Сегодня до обеда отдыхали на черемше.

– Ага! Вот это отдых, – возмутились пацаны, – все кости болят.

– Сейчас хоть медведей перестали бояться, а то в первый день не отходили от машины, все колеса обмочили, – засмеялся Анатолий. – А теперь и за водой ходить стали.

После обеда я сложил в рюкзак лодку. Анатолий взял снасти, и мы вдвоем отправились на Малое озеро.

– Ты потеплее оденься, – поучал меня Михаил Петрович.

– Зачем? До вечера половим и на табор вернемся.

Идти вокруг по дороге не захотели и потому двинулись напрямую через лес, обходя сваленные деревья и осторожно ступая по скользким камням, покрытым мхом.

Вышли на берег. На той стороне в озеро впадал небольшой ручей, и, чтобы до него не идти вокруг по берегу, решили переплыть. Накачали лодку, быстренько запрыгнули в нее, и Анатолий резво стал грести на середину.

Я посмотрел на швы по стыкам лодки. Они от старости протерлись и шипели, как змеи, со всех сторон.

Видя мое волнение, Анатолий успокоил:

– Не боись! Насос в лодке, подкачаем, если что.

– А если лопнет?

– Не должна! Я на ней пятый год плаваю. Держит.

– Так и нагрузили ее сегодня, слава богу, мы ведь с тобой не из худеньких.

Но все закончилось хорошо, и мы благополучно причалили к вязкому болотистому берегу.

– Да, – огляделся я вокруг, – дров-то негусто. На гору придется идти.

Склон горы, до которого было метров двести, горел желтыми огнями кашкары, на небе ни одного облака, да и не небо это – чистый ультрамарин, а воздух сырой с терпким запахом цветущих трав – целебнее, чем бальзам. Берега на Малом озере травянисты, пологи, заболочены и не везде доступны рыболовам. Повсюду текут ручьи. Один еле слезится среди травы и кочек, другой бежит быстро и говорливо, третий промыл себе русло и уже шумит вовсю, торопясь влиться в озеро. Здесь так же, как и на Большом, гнездятся утки, изредка покрякивая в зарослях сухого камыша. На ровной глади воды идут во все стороны круги от поднявшейся со дна рыбы.

Поставили сеть возле впадающего ручья и, взяв удочки, стали бросать поближе к течению. Анатолий привык ловить на червей, а я, как всегда, на обманку.

Через час он выловил с десяток хариусов, мне же удалась только половина его улова. Вытаскивая очередную рыбу, он громко смеялся:

– Червячок-то надежнее, хариус – дурак, что ли, мушку хватать, когда натурпродукт есть?

Проверили сеть, там тоже запуталось несколько рыб.

Хариус на Малом озере весь одного размера, как говорят рыбаки, «калиброванный».

– Слушай, – сказал я, вглядываясь в меркнущие очертания берега, – уже темнеет, пора к табору подаваться, а то потом в темноте не проберемся.

– Так ведь еще рыба ловится. Куда идти? Не бросишь же, и так три дня там отсидели впустую, – возмутился он.

– Хорошо. Пусть будет так.

Взяв несколько рыбок, я пожарил их на углях. Вкусное, жирное мясо утолило голод.

Стемнело. Развели костер. Подул холодный, порывистый ветер.

На удочки давно перестало браться, и мы через каждые полчаса проверяли сеть, пока и в ней не опустело.

– Сколько времени у нас набежало? – не унывая, спросил напарник.

Я глянул на часы, они показывали половину второго.

– Пошли к горе, костер разведем, с ночлегом определимся, а то по такой темноте много не находишь, – рассудил Анатолий.

Обшарив фонарем склон горы, нашли поваленную сухую кедру. Обломали сучья, подожгли посередине ствола. Огонь ярко вспыхнул, пожирая сухие ветки.

Недалеко лежала еще одна кедра. Я быстро, стараясь согреться, обломал у нее вершину и положил про запас.

Анатолий принес охапку пихтовых лапок и бросил их возле костра. Погрел над пламенем руки, сел на хвою и облокотился на сук лежащего дерева:

– Ложись. Что ты носишься?

– Куда? – разозлился я.

– Рядом и обустраивайся, – зевая, проговорил он.

Я натаскал кучу лапок, постелил рядом с ним и присел. В то время как лицо и грудь горели от пламени, спина мерзла от леденящего ветра.

Я повернулся спиной к костру, через некоторое время спину зажгло теплом костра, а в груди похолодело. Не понимая, что делать и как ночевать, я поглядел на Анатолия. Закрыв кепкой глаза, он безмятежно спал.

– «Ни хрена себе дает», – подумал я, подбрасывая сучья и в без того жаркий костер. Небо было ясное, Большая Медведица с вечера успела повернуться ковшом к востоку, опустив ручку вниз, а кресло Кассиопеи стояло, чуть покачиваясь на ветвях дерева. Ветер дул прямо от Полярной звезды. Сверкающий Сириус резал глаза своим стальным блеском. Я смотрел на небо, потрясенный полной отчужденностью этой живущей своей жизнью бездны, этого огромного пространства, обнимающего погруженное во мрак полушарие Земли, ко всему людскому. Люди со своими заботами, радостями и распрями как будто и не существуют в этом слаженном механизме.

Вскоре сон сморил меня, и я повалился на пихтовые ветки.

Проснулся от леденящего холода в груди. Что-то неприятно давило. Было темно, костер потух, светясь обугленными головешками и требуя новых сучьев.

Я прошел по лесу, насобирал всего, что попадалось под руку в тусклом свете фонаря. Вернулся к своему лежбищу. В темноте стал шарить руками у потухшего костра, собирая обгорелые сучья. Затрещала, задымилась сухая хвоя, и вскоре костерок дохнул теплом.

Я набросал в разгорающееся пламя последнее, что горело, и поглядел на напарника. Тот проснулся, поднял кепку и недоуменно посмотрел на меня:

– Потух, что ли?

– Конечно. Да и дрова закончились.

– Хватит! Я вроде бы и не замерз. – И с этими словами, опустив голову, громко засопел.

Спать на земле не хотелось. Я присел на ствол кедры, сложил руки на груди и сжался в комок, подняв колени.

Из одежды на мне были болотные сапоги с промокшими за день портянками, рабочие брюки со штормовкой, надетой поверх байковой рубашки. Голова согревалась вязаной спортивной шапкой.

Порывистый ветер не утихал и шумел, шумел, заблудившись в лохматых макушках деревьев.

Не помню, как уснул. Проснулся снова от холода, костер опять «просил» дров, а их не было.

Но я увидел светлеющий край неба на востоке. Встал, чтобы разбудить напарника.

– А я не сплю, – зевнул он. – Какой тут сон – сидя покемарил маленько.

– Не замерз? – стуча зубами, спросил я.

– Немного.

– Пошли к табору, я больше не могу.

– Пошли, – согласился тот.

Мы спустились к озеру.

– Ты куда?

Я оглянулся:

– Как куда? На табор.

– Поплыли на лодке, что ноги попусту бить.

– На ней днем страшно, а ночью вообще ужас.

– Быстрее будет, чем обходить такой круг.

Мне уже было все равно. Подошли к спущенной лодке. Разогреваясь, я быстро накачал два отсека. И хотя небо посветлело, между гор внизу стояла темнота. Птицы давно проснулись и славили занимающуюся зарю. Постепенно темнота начала рассеиваться, и мы уже хорошо различали лица друг друга. Спустили на воду лодку.

Подплывали к середине, над озером стоял густой туман, и берегов не было видно. Анатолий усердно греб сзади, пыхтя мне в спину. Я с ужасом смотрел на шипящие по швам баллоны и свинцовую ледяную воду. В одно лишь мгновение вылетает воздух из баллона, и все, из этой воды в болотных сапогах не выплыть, и на помощь никто, даже медведь, не прибежит.

Вскоре показался берег. Подплыли к нему, выяснилось, что мы сильно ушли влево. Поплыли вдоль берега и вскоре дошли до знакомой нам бухточки, заросшей осокой, от которой вчера отплывали.

Через лес не пошли, двинулись вокруг по заросшей дороге.

Табор безмятежно спал.

Я развел костер, повесил на таганок чайник. Анатолий принес початую бутылку водки, порезал сало.

После выпивки и горячего чая я ожил, быстро заскочил в будку, растолкал спящих рыбаков и залез в спальник.

Проснулся в полдень.

Анатолий крошил черемшу.

– А! Проснулся! – обрадовался он. – Живой, значит.

– Живой!

Михаил Петрович, сидя на брезенте, чинил старую сеть.

Повернувшись ко мне, сердито сказал:

– Нашел с кем связаться, говорил тебе: одевайся теплее. Ему-то что, он зимой по снегу босиком ходит, и хоть бы хны.

– А ты как думал, – засмеялся Анатолий, – закаляться надо.

Мы еще два раза ходили на Малое озеро, но больше ночевать не оставались, и в лодку я больше не садился. По бережку потихоньку обходил вокруг.

Обидным было то, что если бы я тогда в первый раз не поплыл, а пошел по берегу, то совсем недалеко от нашей ночевки увидел бы шалаш, вполне пригодный для временного пристанища.

Но рано или поздно все заканчивается. Наступил последний вечер, вещи уложены, машина заправлена.

– Ну, братцы! – подойдя к разгоревшемуся костру, сказал Анатолий, – завтра домой.

– А мы еще сюда приедем? – грустно проговорил Вовка.

– Теперь только в следующем году. Что, понравилось?

– Конечно, особенно на Пиковом озере.

– И мне понравилось! – закричал Ромка. Я тоже хочу сюда приехать.

– Я бы тоже поехал, – опомнившись, сказал Денис, как бы боясь, что про него забудут и в следующий раз не возьмут с собой.

Лежа в спальнике, глядя в яркое звездное небо, я думал, что, путешествуя, человек меняется, становится другим. Выбравшись из своего бытия, из болота повседневных забот и будней, он по-иному смотрит и слушает природу, даже дышит по-другому. И это путешествие в тайгу переводит его в другую разновидность его бытия. Меняющийся окружающий мир накладывает отпечаток на внутренний мир человека, на его душу.

Но человек никогда не бывает удовлетворен. В нем всегда живут новые стремления к познанию и возникают новые желания. Но самое главное в этой гармонии, чтобы человек и природа уважали друг друга.

Я говорю озерам «до свидания». До нового доброго свидания, до новых трудных дней, до нового ожидания счастья, счастья жить на земле человеком.