Пробрело на пастбище деревенское стадо, харкнул выхлопной трубой трескучий мотоцикл пастуха, скрываясь в лугах за огородами, осела пыль на дороге – поехали с Петрованом за сеном.

Заезжали за телегой: кондовый пятистенок на фундаменте, янтарно-красные – из морёных лиственниц – столбы ворот с парадным двускатным козырьком, на каждой доске выбрана по краю изящная фасочка. Сбоку – кнопка электрического звонка, накрытая лоскутом резины. Петрован нажал – отворила женщина в цветном, напоила из ковша, а пока пили, вынула затычину – мощный деревянный засов. Ворота, как створки ларца, разомкнулись: подворье раздольное, ладное, с летней кухней-поваркой в центре, с собакой у амбара и гроздьями сверкающих склянок, надёрнутых на штакетник. С крыльцом – высоким, синим, остеклённым с боков, чтоб не секли дождь и снег! Живи, как говорится, и радуйся, имей жену, детей, не пей, не будь писателем, приходи с пашни – уставшим, но с толком прожившим день, сиди на пуфике у порога, закрыв глаза. И доча, шлёпая босыми ногами, подаст кружку молока с кремово-жёлтой пенкой по ободочку…

И снова меня разбередило: русский быт, старые наши избы, ум былой крестьянской жизни! Но и разрушение всего, невозможность окликнуть, придержать за рукав, поклониться в пояс и сказать: «Останься! Ноги мыть буду…»

Спасибо, день разгулялся по-летнему жаркий, с солнцем и облаками, с граем воробьиным и лаем собак. Уже не ночной влагой, а пылью пахло от вчерашней кошенины. Воздух гудел, живя жизнью тысяч насекомых. На луговине за перелеском, где когда-то были колхозные, после совхозные пашни, рокотал самодельный трактор с фанерной кабиной. Это Осипов косил свою деляну. Косилочные ножницы блестели, нашлифованные, сквозь зелень никнущей травы. Хотя какая зелень на солнечном юру – слёзы одни, лишь с большой площади и наберёшь, а чаще скребёшь пустоту, волоча ещё на корню иссохшие былинки или кудлы свалявшегося мышиного гороха с чёрными впалыми стручками…

Петрован, пока мы размётывали копны и сгружали в телегу, всё смотрел, как Осипов косит. Заметив, что меня привлекло его внимание к такой, в сущности, обыденной картине, смутился и, словно в оправдание себе, сказал:

– Милое дело – роторная косилка! Ею и этот сосновый подрост на пашнях скосить можно. Чё не можно-то? Скосить, так оставить, за год-два перегниёт – ещё даже лучше родиться будет. Рожь ли, пшеница. Попрёт, как на опаре…

Вывезли и отметали в сеновал первую телегу – собрались за второй, тем более что солнце было ещё высоко, да и погода позволяла. Но возница наш отлучался, а вернулся гораздо веселее, чем ушёл, вдобавок с неистребимым желанием высказать каждому встречному-поперечному, кто тот есть на самом деле. Словом, пока-а завели с ним, пьяненьким, заглохший и уже остывший «Беларусь», испробовав дюжину свечей зажигания, которые забрасывало топливом, так что исчезала искра; пока-а Петрован накурился до посинения, сидя на лавочке возле дома и бахвалясь тем, что просыпается первым в деревне, между тем как вшивая интеллигенция вроде меня вытряхивается из постели, когда все петухи осипнут; пока-а напился чаю у сеструхи, к которой его повлекло по какому-то якобы неотложному делу… «Смеркалось. Петрована всё не было…» – можно было бы написать в рассказе.

Рассказа, впрочем, тоже нет, притом что уже не раз и вставало, и садилось моё солнышко, и вместе с ним то подступала, то уходила не солоно хлебавши любимая с детства деревенская Россия. А я всё молчал, не находя слов ни для встречи с ней, ни для расставания и мучась тем, что нечем ответить мне на её избы, ворота, женщин, морс в запотевшем ковше, и больше всего боялся, что так-то вот однажды если не захлебнусь в часы её прилива, то упаду с порванным сердцем, когда она снова станет отходить, и не спою её так, как могу, как надо, как обязан спеть и, может быть, ради этой песни живу на земле.