Над осиновым леском – солнце. Красное, длинное, как свешенный язык. Ветром теребит верхушку (уже потускневшую, но ещё не слежавшуюся) на днях смётанного зарода. Пыль на крыльце и в сенцах. Жажда грозы. Она вчера погрохотала вдали, но посёлок обошла стороной…

В среду докашивали. Нынче собирали. Травостой – никакой. Чахлые редкие былинки. Сгребли на одной лужайке – с горем пополам, но выросла копёшка. Сграбили на другой – и того нету.

– Пустоту скрести, – сказал бы дед.

К обеду и подавно не продохнуть от жары. Нетёсовы от мала до велика в белых косынках, отчего так исключительно бронзовы их лица и шеи. Управились, поставили в валки – она, сама, уходит проверить хозяйство, ребятишки Кешка с Тонькой отпрашиваются на речку, а Нетёсов заводит мотоблок, принимается за нескошенные делянки. Идёт по лугу, а под ногами у него взрываются облачка пыли, когда срежет муравейник или набуравленную землеройкой горку сухой земли…

– Варны́е дни, – сказала бы бабушка.

«Дзинь! Дзинь! Дзинь!» Черниговский Петька катится на велосипеде, полиэтиленовый двуручный пакет с обедом надет на руль. Окликает Фомичёву Татьяну, уже немолодую приезжую женщину (она ворошит сено на задах, за избой, то и дело кладя грабли поперёк вала, чтоб утереться концом платка):

– Ну как, Татьяна, покос? Зашибись?!

Торопится к отцу, который ещё с утра подшаманил свой старенький «Беларусь» и поехал грести. А тот, подняв гребь за бывшей силосной ямой, возле электроподстанции, курит на поляночке, положа на голову лопуховый лист…

За Петькой шпарит младшая Инга – в голубеньком платьишке, в тапочках на босу ногу. С куском солёного хлеба в руке. Русая, соломенная! Зовёт бычка, пасущегося на меже:

– Бы́ча, бы́ча! На-ка чё дам…

Томшина со своим Оковалком обчесали покать у свинарника и теперь отдыхают в тени за уазиком, распахнув обе дверцы, дабы тень была просторней. Сидят прямо на траве, выпростав ноги из нагревшихся галош. Пьют из термоса. Едят облупленные яйца с жёлтыми солнцами внутри. А выше по логу гребёт неизвестная городская мадама, вся в белом, в белой панаме, в белых шароварах…

– Всюду родимую Русь узнаю, – сказал бы Некрасов.