По ту сторону Лены – валы. Тянутся лентой вдоль реки. Когда-то лес на угоре свели под пашню. Годную древесину свезли на строительство, а пни, вершинник и прочий хлам столкали тракторами в один ряд, под сопку, как бы очертив границу, за которую отступила тайга. Со временем всё это высохло. Издряхло. Обросло кустами шиповника, малины, смородины. Между светятся алым лепестки иван-чая. От них такая печаль на сердце, как будто прямо сейчас упадёшь, и тебя поднимут на руки, отнесут и положат в дикую траву, под это низкое небо, а когда вернутся с подводой, тебя уже там не будет, даже следа не найдут…

А на дворе август. Поспела ягода. Из деревни на валы идут с вёдрами в руках и горбовиками за спиной. Мужики, бабы, дети. Из тайги – медведи. От деревенских – пестрота разноцветных пластиковых вёдер и шум. От медведей – ископанные муравейники и намятые в кустах поляны. От тех и других – тропы. Всё утро в молодом осиннике рядом с валами злобно тявкает «звонок» – маленькая домашняя собачонка, которую кто-то взял с собой. Кто там – человек или медведь – неизвестно. Да это и неважно. Никто не обращает внимания. Дядя Коля бабки-Варин сидит на колоде и рвёт рясную красную смородину прямо в горбовик, подсыпая листьев, чтобы досадить старухе, которой предстоит обдувать на противне и катать по ягодке утиным пёрышком. Проходишь мимо в сторону лая – с самым серьёзным видом напутствует:

– Поднимешь мохнорылого – гони на баб или на сенокосчиков!

…Кто-то скажет, что о чём-то таком писали тысячу раз и что ничего в этом нет. Да, наверное. И писали, и ничего нет. Всё это так. Но бывает у русского в жизни, когда всё – впервые, ибо впервые – до слёз. Тогда увидишь иван-чай на месте вековой тайги – и многое узнаешь о жизни, о смерти, о наших стараниях. А услышишь родное словечко – и полюбишь свой народ, словно встретились на узкой тропинке. И вот уже небо не столько низкое, сколько близкое, и смородина, как встарь, рифмуется с Родиной, и рифма ничуть не истрёпанная, западает в душу и горит, как эти красные ягоды на валах по ту сторону Лены, по эту сторону Леты. Отныне если даже и упадёшь, всё это с кем-нибудь опять повторится, как и до тебя повторялось не раз! Пусть и следа твоего не останется, но будет жить эта печаль, а с нею и русский человек. И собака, как прежде, будет лаять в осиннике, и не ты, кто-то другой пойдёт на её лай, но вдруг остановится и поймёт, что всё это когда-то происходило. И улыбнётся, покусывая горькую травинку.