Спасаясь от постороннего шума, так мешающего писателю, я, помнится, перепробовал многие методы, начиная с обычной ушанки и заканчивая стереонаушниками, которыми затыкался перед тем, как сесть за стол. Но ушанка ничем не помогала, лишь забавляла домашних, координируя их в вопросе моей предрасположенности к психическим заболеваниям. А с музыкой долго не мог определиться, поскольку та и сама мешала, отвлекая мозг, ответвляя мысль на думанье не о рукописи, а о самой музыке.
Наверное, мучился бы до конца дней и мучил домашних, терроризируя просьбами о тишине. Но в один чудесный миг случайно нашёл в Интернете видеоролики с Эстасом Тонне – талантливым гитаристом, весьма известным, как оказалось, в музыкальном мире. И проблема сошла на нет, стоило надеть наушники и включить запись: так уж годно да сродно легла музыка уличного менестреля на сердце, что и моей работе не вредила, и свою исполняла. А вскоре заметил, что живой пульсирующий тон, напоминающий реяние беркута над степью, не просто помогает в корпении над словом, гася вторичные звуки извне, но и способствует развитию собственного творческого импульса, создавая определённое настроение и высвобождая накопленную энергию.
Так было, когда писал прозу.
Но вот нахлынула волна стихов – и бытовая колготня за дверью подступила с новой силой, так что гитара уже не справлялась, словно захлёбываясь в картавом рокоте всего, отчего гибнет искусство и к чему так хладнокровно безучастны близкие нам люди. Более того, и другие, самые интимные звуки жизни, будь то сигнал электронного сообщения или лязганье чайной ложечки, стали ещё обострённей. Точнее, мозг мой и всё моё существо сделались восприимчивей к ним и непримиримей, и чем лучше писались стихи, чем поток их был полноводней и нескончаемей, тем это набухание враждебных поэзии гулов становилось решительней и невозможней. И я убедился на практике, что хотя проза – та ещё чертовка, всё же поэзия ревнивей к музыке и когда приходит, требует, чтобы все другие музыки, большие и малые, заткнулись. Ей все – не те, ей всё – мешает, даже пение синицы за окном, и нет для неё иной формы присутствия, кроме Слова, произнесённого в молитвенной тишине.