Горбатая, почти обезножившая старуха-хохлушка, мать Михи Шмурака, в прошлом – известная во всём районе доярка. Сидит средь бела дня на пыльном крыльце сельсовета, держится обеими руками за палку, уткнутую острым концом в щель тротуара. И тихо плачет, слушая главного поселкового начальника. К нему бабка Лида пришкандыбала жаловаться на сына: Миха, продав грибы, загулял и погнался за матерью с ножом.
– У-част-ко-вый при-е-дет толь-ко зав-тра! – по слогам, как маленькой, говорит начальник. – Вам, Лидия Андреевна, есть где переночевать?..
Бабка Лида будто не слышит. Смотрит с надеждой, воспаряющей от крыльца к человеку. Ищет участья к своему положению, но и когда человек уходит, – сидит, ждёт. Ругает ноги, которые отказались её носить (а то бы и горя не знала!). Просом просит. На всякий случай шевелит одной, другой. Не слушаются! Плачет, размазывая кулаком. Не хочет верить, что никто не способен ей помочь, даже собственные ноги. А участковый милиционер приедет только завтра…
А Миха – в вельветовой куртке, подвёрнутых броднях и трикотажной «пидорке», с которой не расстаётся даже летом, – идёт спустя какое-то время по улице и поёт блатной шлягер своей молодости:
Ду-ша-а боли-и-ит, а се-ердце пла-а-ачет!..
Его останавливают: женщины – совестя, мужики – пугая старшим братом, который «приедет из города и все воздуха́ тебе, дураку, поотбивает!». Но Миха и слушать не желает, баб игнорирует из принципа, а мужикам сообщает, имея в виду грядущую разборку с братом:
– Да я его нахрапом задавлю!
…К вечеру бабка Лида куда-то уползла; может быть, к соседям. И как же она, которая насилу передвигает ноги, «убегала» от пьяного Михи, когда он с ножом в руке «гонялся» за ней?
Вот тебе и простые люди, простое земное счастье.