И приходит час: ломается что-то в тебе, в природе, и хотя последующие дни всё ещё красны, нет в них былого великолепия, а то, что есть, суть жалость к себе и тоска по уходящей жизни. Нынче ещё благодать, светит солнце и акварельно синеет воздух, небо над этим берегом Лены в редких клубящихся облаках, а над тем и вовсе чистое, голубое, но тени облаков с этого берега уже досягают и до противоположного и лежат на тамошнем диком угоре дышащими копиями, и много в этом глубокого значения и смысла.

Назавтра дует сквозной ветер, морщит дождливую наволочь над посёлком и свинцовую рябь в реке, и в тайге за Леной с самого утра надрывно кричит кедровка. Идёшь со свежим хлебом из магазина – на крышу соседнего дома реденько, пробно сыплются с тополей первые, уже пожелтелые листья, притом что на дворе только середина июля. В тусклости ненастного позднего утра как никогда печально это неприметное для мира падение. Всякий раз чудится, что с каждым упавшим листом что-то истончается в родном, милом, бесконечно дорогом, словно из тебя норовят вырвать побольней, как доску из забора.

И хочется, невозможно мечтается сделать что-нибудь доброе для людей! Написать, например, всем нужный рассказ. Или, как в детстве, найти на дороге волшебную монетку, не затем, что так уж деньги нужны, а чтобы – как в детстве, чтобы – для людей. Чтобы, выгнутая умиранием, не крошилась так грустно эта ранняя листва под ногами, а вывернув душу, как карман, смог положить на лобное место пусть не книжку, но какой-либо иной знак того, что ты жил, любя эту землю и этих людей, и на прощание если для чего и оставил свидетельство своей любви, то уж, конечно, не в память о себе, а в благодарность за годы, прожитые рядом.