Миха Шмурак – горластый запойный мужичок – переплыл в лодке на ту сторону Лены. Горбовик при нём. Два ведра. Собака. Баба. Расправил бродни, перебрёл заводь за галечной косой. Бросил вёдра и горбовик, вернулся за бабой. Взлезла на горб, поехали тихой подводой.

– Ништяк?! – любопытствует Миха.

– Ништя-як! – успокаивает баба.

Оба – уже с утра «весёлые», оборванные жизнью, о её железные зубы. Миха – отсидевший за убийство собутыльника, которому стёр лицо кирпичом. Также о нём болтают, что опоил и утопил в реке Саню Белого. Она – хромоногая и страшная, губы – как синюшное мясо. Волосы мочалкой. Не идёт – чепа́ется (как если бы шла по мху на длинных каблуках). Высватал в городе, куда его таскало в один из загулов. Живут в благоустроенной трёшке рядом с котельной, вместе с Михиной престарелой матерью. Вяжут носки-варежки, сбывают за курево и водку. Кроме того, Миха, набравшийся в лагере уму-разуму, чинит пенсионерам телевизоры и подшивает валенки морозостойкой резиной. Но главное в нём другое, а именно умение рисовать. Это у него с детства, годы отсидки лишь развили безусловный талант. Пишет незатейливые картины: небо, река, кораблик. Лес. Крест на угоре. Всё – грустное, чуткое, нежное. Но чаще обходится шабашкой вроде покраски заборов или подновления табличек на бесхозных могилах. Напиваясь, Миха орёт на весь посёлок: «Богома-аз я! Богома-а-аз!» Почему богомаз, не объясняет. Хотя кое-кто свидетельствует, что вместе с другими лагерными Миха участвовал в строительстве православного храма…

И так-то вот, таким-то незамысловатым способом они переправлялись через лягушатник, громко разговаривая между собой. А я стоял в школьной ограде, под синим куполом цветущей сирени, и переживал, что Миха споткнётся и чебурахнется вместе с бабой. Но и когда благополучно перебрели, всё не уходил, наблюдая за тем, как после короткого отдыха на берегу они поднимаются по косогору в лес. И чего-то радовался этим людям, тому, что вот пошли по грибы, ранние в нынешнее лето, первый слой, и Миха перевёз свою любовь на горбушке, и что белая, как патлы убитого им Сани, собачонка убегает по тропинке, а Миха, вылупив глаза, истерично кричит ей:

– Ты чё, рамсы попутала?! Тут же везде отморозки косолапые… Прячься за Люську!

…Простое житейское счастье простых грешных людей, их умение – или смутно осознаваемое желание – жить невеликой жизнью с её грубыми земными праздниками, их способность не задирать нос и довольствоваться малым, их – получается – нравственное смирение, их природная скромность в быту при всём его уродстве и при всей нашей мирской грязи – вот что ещё влечёт и вдохновляет меня в человеке.