Взялся с утра готовить материал для забора. Но что-то не заладилось, может быть, оттого, что надлежало пилить и строгать, в то время как томились ненаписанными повести и рассказы. Зря мытарился, в конце концов психанул, вывел велосипед из сарая и укатил на Затон. Дёргал ельцов и гольянов, прикормив горстью-другой гранулированного комбикорма да потягивал из фляжки, правда, не коньяк, как того требовал кодекс рыбака, а настой смородиновых листьев. Успокаивался на речном ветру – постепенно, не сразу, всё равно что вершок за вершком погружали в воду раскалённое железо. А пастух Азат – молчаливый приветливый татарчонок – то сидел, то лежал под угором, на зелёной траве. Лошадь, привязанная к берёзе, лежала рядом, подобрав ноги, а стадо паслось в низине у реки. И весь долгий июньский день – о чём думал? Что виделось его чёрным, как ночь, глазам? Тужила или, несмотря ни на что, радовалась душа?..

С юности очень беспокоили меня такие люди. Как они? Что они? Зачем? «Зачем?» не потому, что мне представляется сомнительной необходимость их существования, а оттого что так маняще для меня их личное понимание о себе в мире: «Кто мы? Что мы? Для чего?»

…Азату чуть за двадцать или около того. Своей семьи нет, живёт со старшей сестрой, у которой муж и много – выводок – детей. С весны до поздней осени пастушит, погоняя три десятка голов частного скота, да примерно столько же – бывшего совхозного, ныне записанного по ведомству сельхозартели, которой заправляет местная фермерша. Ввиду малочисленности общего поголовья его не двоят, а, напротив, сдваивают. Это выгодно в смысле найма одного пастуха, да и безопасно, не в пример прежним временам, когда шло с вечерних лугов грузное деревенское стадо в облаке вьющегося гнуса – мужики жались к обочине, двигалось навстречу второе такое же с совхозным быком в голове – ребятня пряталась за изгородью, а встречались оба на тесном перекрёстке возле столярки – бабы, давя друг друга, кидались наутёк… Ну да когда это было?

Азат, пожалуй, и не помнит, ловко гарцуя между редких нынешних коров, телят и низкорослых, со следами вырождения, быков. В прочее время работает здесь же, при сельхозартели, скотником, либо чем-нибудь ещё помогает по хозяйству. Зарплату получает продуктами и моло́чкой – сливками, творогом и молоком. Иногда – в счёт будущих выплат или накопившейся задолженности – толкает впереди себя телёнка, намотав на руку хвост. Когда перепадает деньгами, Азат запивает, и племянники с племянницами ищут его по посёлку. На другой месяц денег не видит, их по сладу с хозяйкой забирает Назима – сестра Азата. И он устраивает небольшую забастовку, но через день-два – снова в лугу или на скотном дворе…

После обеда он подъехал к реке напоить лошадь и заодно узнать, который час. Услышав «без десяти четыре», улыбнулся обветренным лицом.

– А то, – говорит, – рано пригоню! – И галопом взлетел на угор, а снизу, от воды, показалось – как будто под синее летнее небо взмыл…

Счастливый человек! И часов у него нет!

И когда он уехал – пасти своё стадо, пить молоко из бутылки и есть в тени ольхи хлеб и огурцы, чтобы с закатным солнцем пригнать усталое стадо в посёлок, – я поёжился от мысли: как ужасно было бы, окажись рядом такой человек, который поведал бы об Азате какую-нибудь бытовую мерзость…

Так хочется верить в людей.