Нынче навестила посёлок делегация из Москвы. Не то сотрудницы института народной культуры, не то ещё кто. Приехали на микроавтобусе, выделенном по договорённости с мэром района. Остановились в школе, там и харчевались. Ходили по улицам, фотографировали. Искали остатки храмов и приметы старины. Что-то записывали. Беседовали между собой:

– Эти русские избы… О них ещё Чехов писал в «Мужиках», а потом – Белов, Астафьев… Даже Бродский, если мне не изменяет память, оставил впечатления от Архангельской ссылки. О Рубцове я вообще молчу…

– А в здешних видах по-своему превалируют темы позднего Серова… Вы не находите, коллеги?

– Полагаем, да. И говорят по-народному! Знаете, этот хорошо известный нам сибирский говор, как в повестях Распутина…

Шёл по улице Петрован – окликнули так, как в их представлении окликают деревенских мужиков:

– Эй, мужчина!

Петрован был с бодуна, поэтому не на шутку разобиделся:

– На «эй» зовут свиней! – И кроме ничего не сказал. Грубый, сиволапый.

Попросили в одном из домов попить, им вынесли в ковше. Уставились, силясь найти что-то такое, чего никогда не видели в жизни, но о чём писали в их книжках, и поэтому ими был сделан вывод, что «это» – обязательно должно быть. Серафима Ивановна, хозяйка ковша, мигом разоблачила все их намерения – и тоже оскорбилась:

– Да нет у нас тараканов! Всех карандашиком потравили… – а когда гости пригубили и ушли, выплеснула опивки на дорогу.

Пастухи разложили костёр под угором, наладили таганок. Так москвичи и к ним направили стопы, мечтая, чтобы в котелке у пастухов поспевала грибная похлёбка, как в рассказе Бунина. И уже загодя стали мычать «м-м-м!» и водить носом по ветру.

– Суп из бич-пакетов! – охотно объяснила Наташа, жена пастуха, который в это время улизнул в магазин за «боярышником». И это вместо того, чтобы вынуть из реки бутыль с молоком и достать из котомки деревянные ложки! Москвичи разочаровались, ведь ни в одном произведении литературы, ни на одной картине в Третьяковке не было такого, чтобы пастухи варили суп из концентратов и пили лосьон для лица.

Я смолил и ставил столбы для забора, утаптывая землю в основании кирзовыми сапогами, как вдруг объявилась делегация из трёх незнакомых женщин в сопровождении местной учительницы истории. Увидев меня, учительница шепнула так, что мне стало слышно:

– А это и есть наш писатель!

Обступили, осмотрели, обсудили. Дали совет, как правильно вкапывать столбы. Оказывается, их следовало бы обработать химической жидкостью против гниения. Какой именно, москвичи уточнить затруднились, но об этом был сюжет в телепередаче «Фазенда».

– И кирзовые сапоги на нём! – в спину мне удивилась одна, когда я отправился за паяльной лампой, чтобы растопить застывший гудрон, которым я по-своему деревенскому невежеству обмазывал столбы.

– Как у Шукшина, – догадалась другая, видимо, самая-самая москвичка и руководительница группы.

К вечеру все знали, что в посёлке – гости. Так и разнеслось: «Москвичи в деревне!» А глава администрации даже протарахтел на мотоциклетке и попросил мужиков, чтобы шатались пьяные и таскали баб за волосы. А самим бабам наказал ковырять в носу и кормить сиськой на лавочке у дома. «Иначе, – говорит, – в центральной печати не напишут…»

Смех – да и только!

Правда, позже стало известно, что это были не москвичи, а музейщики из Иркутска. И тогда сделалось по-настоящему грустно, и настигли горькие гоголевские слова: «Велико незнание России посреди России».