Подкралась за ночь к верхней ты́чке, залилась по взвозу и опоясала школьную ограду, наполнив водоотводную канаву за складами. Два раза туда и обратно пролетел вертолёт, замедляясь над посёлком, чтобы сделать аэросъёмку и отследить, насколько меняется положение и в какую сторону. Когда зависает над тайгой – деревья мечутся, раздуваясь воронкой, и клокочут на ветру, словно куски щёлка или атласа, а если над Леной – вода заходится в судорогах, бежит-бежит, напластываясь, и наконец раззёвывается глубокой чёрной ямой с хлопьями взбитой пены по кругу. Ну а когда над посёлком – клацают стёкла, вихрится пыль, гоняются в воздухе конфетные фантики и прошлогодние тополиные листья, мужики выходят за калитку и школьники срываются с уроков, и того гляди взвинтит шапку…
С вечера дежурят на угоре, в основном жители береговых улиц, – стерегут Лену. Картошку уже вынули из подполья, подняли на чердак или вывезли к родственникам, живущим в безопасном удалении от реки. Паспорта, другие документы – в нагрудных карманах или дома на высоком видном месте. Мебель не трогают («Рухлядь не жалко!») Жалко дома́: просуши попробуй!.. Жгут всю ночь костры (яркие рыжие пятна в реке, снопы искр, металлический блеск воды, мерцание склизкой коряги, трепет: «А если утопленник?!»). Сидят на лавочках, на табуретках. Разговаривают. Иногда – смеются. Варят чай в закопчённом ведре. Греются, держа кружки обеими руками. Дуют на чай (в кружках судороги, как будто тоже завис маленький вертолётик). Одеты во всё тёплое: шапки, телогрейки, галоши с вставным чулком или «дутыши» на вате. Варежки ещё – на руках у женщин. Днём – варежек нет, а мужики расстёгивают телогрейки. И костры уже не горят – курятся. Дым стелется над рекой, и есть в этом что-то горькое, детское, с дырявыми карманами в демисезонном пальто… О вертолёте говорят:
– Полетел низовья бомбить!
К обеду особенно людно. Идут и идут, даже с тех улиц, которым при любом раскладе ничего не грозит. Как вахту несут: одни пришли – другие сменились. И так весь день. Стерегут Лену. Она заметно прибыла, шагнула на метр-другой: это солнце пригрело, а в распадках ещё лежит снег…
Обычный пункт сбора – возле школы. Мужики стоят – навалясь на штакетник, шапки воздев на макушки. Некоторые – в броднях, закатанных под коленами: или с рыбалки вернулись, или снарядились уток погонять. Курят (спички, окурки пшикают, затухая в воде). Прислушиваются: заиграл ли ручей за рекой? Если заиграл, «заиграли» распадки – значит, вода поднимется ещё.
– А она поднимется, к гадалке не ходи, – рассуждают грамотно и просто, не исключая худшие прогнозы. – Зажмёт где-нибудь возле Ленска, опять мы поплывём. Я своей так и сказал: привязывай кастрюли…
Но от реки шумно и заиграл, нет ли ручей – не слышно. Слышно трескотню баб – они сплылись в стайку и гогочут без умолку. Судачат: кто что знает или слышал краем уха и что было написано в районной газете о возможном подтоплении и какую компенсацию ждать, если вправду «поплывут». И всегда найдётся самая сведущая, в мужниной рабочей куртке и с восторженным ужасом в глазах:
– Позвонили с города, предупредили: вал идёт! До девяти метров!
– Сколь-сколь, Дуся?! – со всех сторон.
– До девяти…
Как горячей головнёй обнесёт! И вот – вздрогнули, завозились, и то в кучку сожмутся, то шарахнутся врозь. Кряквы да кряквы! Да и в тебе что-то обомлеет, заглядится в страшную тёмную воду и прошепчет спёкшимися губами: «До девяти метров!»
Надо идти готовиться, но никто не уходит. Стоят, ждут этого вала. Этих девяти. У женщин – надлом в голосах и ладони у рта, у мужиков – лбы наморщены и бродни расправлены. Моторки все дни на воде. Мужики время от времени подрабатывают резиновой «грушей», с матом раскочегаривая свои «Вихри» и «Ветерки», чтоб осмотреть сети или сбуксировать на дрова плывущую деревину, и когда лодка с рёвом рассекает воду, смог от заведённого мотора ещё стоит на одном месте рваным кустом…
Ребятишки собрали тетрадки-учебники и обосновались на чердаке. Свесив ноги, смотрят вокруг, на огромную живую воду и лодку, которая медленно увлекает длинный тяжёлый карандаш. «Вон папка! Папка!» – кричат матерям, и те привычно сердятся: «Вы там сильно не лазийте!» На ночь их разводят по знакомым, дальше от воды. А сами остаются – стерегут реку. И когда затопит очередную вешку, слизнёт на всю длину цепей примкнутые лодки, какая-нибудь сердобольная женщина обязательно скажет:
– Ну, матушка, красавица наша! Попугала – и хватит, пожалей нас! – И никто не посмеётся, как в другой раз. Наоборот, оживёт в памяти почти иконный образ старухи, матери или бабушки, которая вот так же, на пару с мужем, подтаскивала просмолённый стружок и жалобила реку, кидая ей хлебные кусочки.
…И снова всю ночь горят костры по угору, на который вот-вот взойдёт вода, а утром висит над посёлком вертолёт! Как в детстве, верится, что сейчас размотается верёвочная лестница, спустится добрый волшебник, взмахнёт палочкой – и вода, послушная, уберётся восвояси. Но лестница всё не появляется, и ребятишки, после уроков прибежав к своим, по сговору прыгают на одной ноге и дразнятся:
– Вертолёт, вертолёт! Ты возьми меня в полёт!..