До самой Королихи ничего, только в небе над Перевесом протянула пара гусей, а мой скрадок из осоки и краснотала кто-то сломал, скорее всего, пущенные на выпас коровы. Собирать не стал, плюнул и подался на дальние озёра, надеясь, что хотя бы там повезёт. По пути проведал своих на кладбище, убрал пластиковую посуду, оставшуюся с Родительского дня. Одно озерцо разлилось сразу за дорогой, в глубокой естественной по́кати, и по его обережью сновали кулики. Я сказал брату, погибшему несколько лет назад: «И куличков тебе видать!» Посмотрел на меня, улыбнулся. Или это движение произошло оттого, что я заплакал, и от слёз, набежавших на глаза, черты лица на эмалированной табличке исказились, как живые.

Бревенчатый мосток через Королиху заткнуло коряжником. Получилась запруда. Такой бурун, что земля дрожит, ноги подкашиваются и шапищи жёлтой пены лопаются рваными ноздрями. От греха обошёл по автомобильной трассе, сделав порядочный крюк. Уже за речкой понужнул с угора по табуну че́рнетей, но мимо, а потом до Соснового ручья – ти-ши-на. Правда, встретил ондатру. Она плыла по течению Лены, вдоль кромки выброшенного на берег льда, часто останавливаясь, чтобы объесть кору с молодых тальниковых веток.

Возвращался через час – че́рнети, по которым промазал, плавают на том же плёсе. Подполз из-за бугра, незаметно развёл стволом высокую сухую траву, сотворив бойницу, выцелил селезня – и выстрелил. Макнул в воду головой. Остальные с кряканьем разлетелись. Подбираясь, а затем стреляя, я не рассчитал как следует расстояние от берега до уток, отчасти потому, что удалённость цели по-своему скостил выдвинувшийся над Леной бугор. А когда я сошёл вниз, стало понятно, что до убитого селезня не меньше двадцати метров. В этом месте – глубокая ямина, перед началом навигации здесь пристаёт путейский катер, чтобы починить и покрасить створ или поменять аккумулятор с лампочкой. Иными словами, достать селезня без лодки не было ни малейшего шанса. И всё же я связал несколько жердей и кое-как, самым кончиком этого многоколенного шеста коснулся селезня, но вместо того, чтобы как-нибудь приблизить к берегу, неловко стронул в противоположную сторону. Этого движения было достаточно. Селезня вытолкнуло на течение, омывавшее ямину, а там и на стремнину, по которой он и уплыл, чернея между затопленных кустов, как унесённая шапка. За ним последовал шест, который я в сердцах швырнул в воду…

Шёл домой, прокручивая в голове случившееся, чтобы обнаружить какую-нибудь закономерность в потере считай что положенной в рюкзак добычи. И только проходя в сумерках мимо кладбища, вспомнил, что уток этой породы в юности я называл «че́рнигами» – по примеру старшего брата, который лежал теперь за изгородью и, может быть, слышал мои шаги. У кого заимствовал это искажённое слово брат, я не знаю, очевидно, у прежних деревенских охотников. Лишь спустя год или два после смерти брата я вычитал в охотничьем журнале точное название этих уток и не сразу, со временем стал говорить правильно. Но, в очередной раз сказав сегодня «че́рнеть», я подумал, что вместе с устранённой из моей речи языковой ошибкой в определённом смысле подвинулся к своей окончательной гибели и мой старший брат, ведь до тех пор он ещё жил во мне, ещё оборонял живого себя посредством этого одного-единственного слова, которое я усвоил от него. Либо это я какое-то время оборонял живого брата в себе, говоря «че́рниг» вместо «че́рнеть», чтобы брат длился и длился, но потом и сам, того не разумея, сдался и его сдал – забвению и тишине. И хорошо ли моё нынешнее знание? Прибавило оно что-нибудь или, напротив, что-то навсегда разрушило? И не для того ли река украла у меня селезня, чтобы пусть на миг, но вернуть живого брата?