Вода резко выперла, подступила к навигационным створам, с высокого угора указующим судовой ход, и, вчера практически чистая, снова покрылась белым-белым, как будто распалась и зашевелилась гигантская мозаика. Это взыграли боковые притоки, расшатали и подняли лёд. И он стронулся массивными островами, застревая на речных изгибах, страшно громоздясь и ломаясь, а уже перемолотый, частый – поплыл в Лену, придав её водам новой силы, напора, движения…

Двое стариков загорают на лавочке, врытой над рекой, глядят под гору и нет-нет да прикладываются к шкалику, занюхивая хлебной коркой и вкусно хрумкая солёным огурцом с мокрой рыхлой сердцевиной. Над водой проносятся утиные табунки – и старики всякий раз оживляются, вспоминают легендарные выстрелы. В Лене так тесно и шумно ото льда, что старикам приходится кричать друг другу. Со стороны может показаться, что они отчаянно спорят и вот-вот бросятся в драку.

Подъезжают на мотоцикле мужики, уже под градусом. В помятой коляске – вёсла, ружья, мешок сетей, обшарпанный бензобак к лодочному мотору и сам измытый «Вихрь» без колпака. Здороваются за руку, и старики с почтением привстают. Некоторое время все смотрят на реку, слушают шум и провожают взглядом зажатую льдинами спасательную шлюпку, которую списали с какого-то речного судна и отправили умирать во льдах…

– Ну как, отцы?! Можно пройти на лодке? – наконец спрашивает один.

Старик из избы напротив, чья лавка, бодро откликается:

– А можно! Закрой глаза только!

…Люблю тебя, русский народ.