Поднималась и шла, как несметная сила. Стремительная и полноводная, наполняла берега по самую кромку. Выползала на угор, заливала луговые низины. По рытвине на Затоне двигалась в сторону деревенского кладбища. Плыли деревья, доски, брёвна, теплицы с дачных садоводств. Деревенская пацанва, мы ловили рыбу в устье Казарихи, отчеркнувшей Казарки от Подымахино. Свежесрубленные сосновые удилища, ещё смолистые, прилипали к рукам. Дядя Вася Саманчук ехал на красных «жигулях» шестой модели. Притормозив, отворял дверцу и пугал, весело скаля железные зубы:

– Ну всё, хлопцы, хана вашей рыбалке! Скоро гробы поплывут…

И мы, забыв о поплавках из пробок от винных бутылок, с ужасом глазели на мутную воду, и потом, вечером, вернувшись с рыбалки, без конца бегали на угор, сидели в сумерках у реки, как на берегу мифологической Леты, и ждали, а ночью ворочались в своих беспокойных снах и размётывали одеяла…

Назавтра шли в школу, поднявшуюся в два этажа над Леной. На переменах выходили за калитку, смотрели на огромный кипучий простор. Шапки пены завихрялись на течении, и мы кидали в эту пену камни, совали палки, а между делом передавали дяди-Васины вещие слова. И вскоре не мы одни, а вся школа выходила на угор и ждала. А на уроке учительница, встав с книжкой у окна, за которым ярилась вода, грозя подмыть и уронить школу, как нарочно читала тихим голосом:

Всё это, все эти вещи, слова, чувства смешивались, наплывали друг на друга, как весенние льдины, и сочетались, словно в калейдоскопе, рождая причудливую картинку. На ней и спустя годы всё как прежде: течёт река, рыбачат ребятишки, дядя Вася пылит на своей допотопной «жиге». И школа из белого кирпича стоит на угоре, высясь молча и свято над скорбным захолустьем наших мест, постаревшая учительница читает у окна, а человек с залысиной, скрестив руки на груди, внимательно смотрит на меня с выцветшего газетного портрета, по-деревенски наклеенного на кусок фанеры.