День в конце апреля: синий, солнечный, плюс 10 в тени. Сухой ровный жар в сосновом лесу – от веток, от стволов, от хвойной подстилки с её плотным смолистым запахом. В нём едва уловимо едкое вкрапление тлена: это источает углекислый газ белёсая от гнили ветровальная осина. Жар не знойный летний, но выстывший – как ранней осенью или в бане поутру. Точнее, не настоявшийся. Не набравший необходимой крепости, духана, полымя от солнца. Оно катится над лесом циркулярным диском, щерясь зубчиками лучей. Хвоя сосен то ярко-зелёная, то золотистая – смотря по тому, где теперь солнце. Свет под деревьями – мягкими полукружьями, кружевами с оборками – короткими, цвета луковой шелухи, с солнечной стороны стволов и длинными затемнёнными – с затенённой.

И всюду вкрадчивый шум, будто на каждом дереве сидит белка и лузгает семечки! Именно семечки, от вскалывания орехов звук резче и громче. Это поспевают сосновые шишки и, раскрываясь с типичным шелушащимся выдохом, мечут семена – тончайшие светло-жёлтые плёночки. Они кружат в воздухе – мельчайшие, многие. Невесомые, как посёкшаяся ресница. И земля благодатно принимает их в потаённые лона. И ступаешь осторожно, скорее перенося тяжесть тела, словно и от себя добиваясь невесомости, как если бы и впрямь мог растоптать ещё не рождённые, но уже понесённые жизни.

«Льётся шёпот», – сказал бы, по всей видимости, Пришвин. А подует ветер – слышно, как царапаются на редких осинах жухлые осенние листья. В сентябре их обдало морозом и снегом, и они до сей поры не облетели, колеблются, как рыбацкие блёсенки. И два этих звука – шёпот семян и колебанье листьев – наслаиваются, не смешиваясь, как смешиваются холодная и горячая вода в кране, а длясь парно, двумя спетыми голосами, идут рука об руку, точно жизнь и смерть. И от этого нечаянного сравнения не грустно. Наверное, потому, что семян всё же льётся больше, чем висит мёртвых листьев на осинах, и этот шёпот, уходя, не уходит совсем, но затаивается, прорастая клейкой чешуйкой в земле или вот этой миниатюрой на странице моего блокнота.