От ветра стукает в сточную ёмкость молоток без рукояти, подвязанный к водосточному жёлобу куском электропровода, по которому катятся и катятся капли дождя. Он пошёл с ночи, ёмкость полна – прозрачной, стеклянной. Царапает о дно эмалированный ковшик, всколыхнув квёлые ягоды рябины и листья, ещё в сентябре, в пору листопада, закупорившие жёлоб, а нынешней весной проткнутые зарокотавшим потоком. Ватно отлепляясь от припотевшего войлока, зевает банная дверь, надышав запахами мыла и берёзового веника, прислонённого в уголочке, – корешком, как и положено, книзу, а золотой, пожухшей гривой – кверху. Звякают дужки вёдер, поставленных на лавку, сокращающимися кольцами сходится в центре ведра раскаченная вода. Тявкают, набираемые в охапку, поленья, лопается под топором липучая лучина. Красной бабочкой оживает в печи огонь, сев на лоскуток берёсты, складывает-раскладывает крылья. И вот уже летит золисто-белым дымом в небо, где по-весеннему курлычут вороны, яркие, как чернильные брызги. Минута, другая, третья. А там и ранний вечер, в синих сумерках – почта, школа, сквозной осинник за котельной. В трубе реактивно гудит, баня нагревается, можно идти собирать бельё и наводить брусничный морс. Но всё сидишь на корточках возле печки, плюёшь на горячее железо и следишь, как молочной пенкой вскипает и высыхает слюна. И думаешь об одном: как мало человеку надо! Худо ли, бедно ли проходят годы, но хочется ещё пожить, вообще как-нибудь, словом или делом, духом или телом, но поприсутствовать в этом мире. Ведь в нём так хорошо вставать с рассветом, выходить на крыльцо, клацнув дверной защёлкой, стоять на ветру или носить из пузатой ванны ночной дождь, а по субботам колоть дрова, топить баню – и радоваться этому маленькому счастью. Надо бы только уметь забыть себя, стать внимательным, добрым, чутким, не лезть без дела на рожон, любить и прощать, а уходя навсегда, однажды оглянуться, посмотреть на оставляемые деревья, избы, лица и успеть понять простые вещи.