Ходили с Таюром в лес. Поставили банки под берёзы, погуляли вдоль бурлящей весенней Казарихи, да и повернули домой…
Как-то прозаично всё вышло, имею в виду начало этого песенного берёзового сезона, которого я столько ждал! Может быть, потому так произошло, что хотя сок и заиграл, а вот во мне ещё не началось движение, не проткнулось, не закапало на сломе, отчего радость оказалась неполной, омрачённой.
Но в лесу было жарко и сухо. Квохтали и булькали тетерева. Летали бабочки, ничуть не отличаясь от несомой ветром золотистой сосновой чешуи. А в молодом осиннике, в ворохе прошлогодних листьев, точился ручеёк – ещё шепелявый, беззубый, не отладивший речь. И когда я взошёл на пригорок и оглянулся, увидев сквозь деревья красную жестяную крышу Хорунжих и косой остров мглистого весеннего березняка за огородами, неожиданно, как слёзы на глаза, навернулись строчки:
У развалины старой ольхи
Хорошо в небеса заглядеться,
Написать о России стихи,
Как спасибо от чистого сердца…
И это было начало, пробное движение. Первые капли на сломе.