Ровесник. Одноклассник. Земляк. Друг детства: бесились и скакали, раскачивая тракторную телегу без колёс, раскоряченную на четырёх чурках. С граем драпали за дорогу, когда выбегал дядя Семён, хозяин тележки. Барахтались уже с утра в реке, а накупавшись до дрожи, подпрыгивали пузами на днищах перевёрнутых лодок, как поджариваемые рыбёшки. Вытряхивали песок из босоножек. Тика́ли в лес, искали выпущенные стрелы, продев с головы – тетивой накось – черёмуховые луки. Хрумкали украденным в огороде огурцом, сломав пополам. Шкрябали ладошки гвоздём, братались кровью. Клялись сердцами своих ещё молодых матерей…

Стрелы разлетелись, ранки заросли. Река обмелела. Мамы – поседели. Чёрным облаком угольная копоть вздымается рано утром над поселковой котельной, оседая на крышах, черня снег вокруг и промёрзшее фанерное бельё на стальных проволоках окрестных дворов. Это Генка бодает бульдозером шлак – ещё горячий, дымящийся, вспыхивающий кровавыми дьявольскими глазами, опадающий красным рваным ртом. Набуровив огромную гору, уже выдавившую несколько пролётов забора, глушит бульдозер под окном сторожки, идёт домой топить баню – чёрный, как чертёнок, с сажей в ноздрях и ушах, с шершавой маркой осыпью в ложбинках под глазами. Деликатно подаёт при встрече выгнутое кулаком книзу запястье правой руки…

И, конечно, благодарно пожимаешь это по-мужицки тяжёлое, набрякшее запястье своей чистой рукой. При этом такое ощущение, что не его, а мои руки черны, как будто я в чём-то сжулил, схимичил над нашими судьбами или помог схимичить тому, кто дал: одному – рычаг, другому – карандаш, первому – толкать горы шлака, второму – громоздить слова на бумаге. И всегдашнее жалкое желание: сломав, поделиться, как в детстве, половинками, чтобы я попробовал – его, а он – моего! Но и твёрдое убеждение, что из двух половинок только его – трудовая, только его хлеб – не горек.