Долго маялся, готовя себя к задуманному ещё в прошлом году рассказу. И вдруг, измарав не один зачин, повёл его – со страстью, с хрипом и кашлем до рвоты, как всегда у меня. Выкашлял первые страницы: Володя прощается со своим студенчеством и покидает большой город. В последующие дни обработал начатое, довёз (с рессорным скрипом) своего героя до посёлка, дал повздыхать вволю – в поезде, на станции районного городка, в автобусе и, наконец, по месту будущего жительства. Чуть-чуть описал сам посёлок, зачем-то подробно – печника (выдуманного), и уже вышел из рассказа в повесть, как со двора в поле. Одновременно с работой над текстом делал множество записей в тетрадь. Вот и взворотил на себя непосильную ношу и выдохся, и свесил язык, и озлобился на собственный текст, и к исходу дня трижды отрёкся от него…

Случилось это на пятые сутки. А в понедельник, до обеда провозившись с трупом, надел охотничьи лыжи и подался на другой берег Лены, где ещё недавно играла музыка. Поднялся по распадку на свой промысловый путик, а уже по нему на заросший ерником геологоразведочный профиль, отмахал добрую треть пути, лишь бы утомить себя и в этом утомлении забыться, – и повернул обратно, стремительно съехал с хребта, кромсая занастившийся снег и глотая ледяной воздух. Но пока взбирался на хребёт, едва не по брюхо увязая в сугробах, пока брёл по занесённой лыжне, а далее по профилю, переметённому февральскими буранами, пока отдыхал на валежине, размазав горсть снега по лицу, – Бог мой, какая тяжель стояла в груди, какая смертельная тоска глодала, ела поедом за моё несовершенство и неумение писать, являя себя в слове, за то, вообще, что всё моё – вторично в сравнении, а само по себе, как свидетельствует читательское равнодушие, и гроша медного не стоит!

И ещё то – и особенно! – волновало и мучило в эти жестокие минуты, что сам процесс задумывания повестей и рассказов не только не ослабевал с естественным истощением творческих сил, но лишь набирал обороты. Образно говоря – зёрна лущились, а муки не было. То есть происходило холостое вращение неких шестерён, с которых соскочил приводной ремень, соединявший их с подвижными частями ходовой тяги, и я боялся, что при убыстрении скорости, высвобожденной от вращения всего механизма, перетрётся какая-нибудь незаменимая ось и что-то навек обломится во мне. И тут в самом деле требовалось «великое мужество писателя», о чём говорил Юрий Казаков, а ещё – долгое земное терпение и, как ни странно, – фальшь. Ну да, фальшь! – для того, чтобы убедить себя в значимости себя, устранить неполадку и уж тогда погнать душу в белые листы, как в зимнюю безлесую сопку, к холодной продутой вершине, и пусть никогда не взойти на неё, но радоваться самому восхождению.